home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Лист второй

Волкодав

Волкодав проснулся оттого, что было сыро и зябко. Темнота окружала его, и лишь тусклый язычок светильника — горела, чадя, ворвань — давал свет в каменный каземат. Воздух был сырым, тяжелым и затхлым, полным запаха давно немытой человеческой плоти. Волкодав помнил запах этого воздуха, как помнит волк запах клетки. Ни с чем не спутал бы он этот запах — запах пещер, штолен, шахт и копей. На полу, прямо на голом камне, подстелив себе лишь драное свалявшееся тряпье, потерявшее цвет, спали люди, такие же бесцветные, как это тряпье. Бесцветные от отсутствия солнца, живого воздуха и свободы. И воли к свободе.

Волкодав не стал озадачиваться, видит ли он сон, или все происходит наяву. В долю ему досталась награда, которую он, наверное, и не заслужил: он побывал дома и обрел дом. Дом и семью: брата, с которым никогда не мог увидеться, отца, мать и сестер. За это можно было и потерпеть еще немного, потому что до смерти человеку отпущено немного времени, а он получил не одно время, а целых два.

Волкодав поднялся и понял, что тело, в котором он оказался, снова не принадлежит ему. Оно было больше, чем тело Зорко Зоревича, и более подходило Волкодаву. Чтобы почувствовать себя, он добрался до кадушки с водой — ее получали из оттаявшего снега, поэтому хотя бы вода в пещере всегда была живой и пахла волей. В тусклом мреющем свете на него посмотрело из темного зеркала худое, но крепкое и даже пригожее лицо сорокалетнего венна. Волкодав предстал сам перед собой русоволосым и кучерявым, довольно высоким и жилистым. Новое тело было закалено и постом, и долгими походами. Не было у него только навыков воина, но к топору, ножу и охотничьему луку эти руки и пальцы привыкли, и этого было вполне достаточно. Главное, что тело это было пока не сломлено скрипучим, бездумным и бесполезным трудом раба, и этим можно было воспользоваться. Но Волкодав, переселяясь из тела в тело, получал не только плоть. То, что умел владелец этого тела, начинал уметь и Волкодав, хотя, если это был чужой язык, он не знал, как на нем говорить, — язык сам говорил и писал за него. И венн почувствовал то, о чем знал с детства, но знал иначе и ненавидел: он почувствовал, что слышит в глубинах каменных толщей ход золотых и серебряных жил, точно они проходили сквозь его тело. Многие сотни пудов руды, сотни самородков прошли через его руки, и руки впредь стыли, когда брали серебро и золото, если они не были преображены художеством, и рукам хотелось после этого горячей воды с песком.

Он услышал, как прорастают сквозь твердую каменную плоть самоцветы, потому что они были тверже камня, и вспомнил кроющиеся в них иглы, которые прокалывали и высасывали порой самые крепкие и надежные сердца. В его крови отдавался ток подземных рек, где журчала вода, и тех рек, что были полны черной масляной жидкости, которую нельзя пить, но коя горит пуще смолы. Он чуял монолиты малахита, тяжесть крушеца и угрюмую неподатливость железной руды, чеканный голос меди и мягкую песнь олова. Так вот зачем попал тот, кого он сменил здесь, в эти подземелья! Он знал тайны гор и как-то выдал себя тем, кто властвовал здесь! Но повиновался ли он им?

Тяжелая колодка, в которую одевали рабов на время отдыха, мешала и гремела цепью. Венн осмотрел ее. Его умения и силы рук того, кто был совсем немного времени назад в этом теле, хватило бы, чтобы разбить это сырое и крепкое дерево. Но Волкодав подумал, что успеет. Сначала надо было узнать, что хотят от него и что сможет он. Он помнил наизусть песнь о том, кто сумел выйти из самоцветных подземелий, но теперь в нем звучала новая песня, и тоже о свободе. Ее сложил тот, кем сейчас был он. Венну показалось, что, слушая и принимая к себе эту песнь, он будто бы едет не то на лошади, не то на ослике… На верблюде! Да, именно так шел по пескам и степям гордый и надменный блудяга-зверь, когда вез не слишком тяжелую поклажу и не слишком спешил.

«Не на верблюде ли его сюда привезли?» — помыслил Волкодав.

И тут по проходу раздался стук подкованных сапог, лязг железа, бряцание кольчатых броней. Шли стражи и надсмотрщики. Настало время выходить на работы. Каждому полагалась тарелка безвкусного варева и кружка подогретой воды с каплей разведенного в ней вина, а после — работа на десять больших галирадских колоколов. В подземельях давно перестали жить по солнцу.

В пещере за толстой стальной решеткой задрожал, упал на пол красноватый факельный свет. Загремел засов, щелкнул хорошо смазанный замок, отпираемый огромным ключом. На пороге появился старший. Наружностью саккаремец, среднего роста, коренастый, плотный и, как видно, недюжинной силы. Обут он был в сафьяновые сапоги и носил черный и плотный халат, какие носят в Саккареме и в степи, когда идут с караваном. Но халат был хорош и расшит серебряной нитью. В правой руке саккаремец держал ту самую злую плеть с камнем на конце хвоста, поигрывая ею. Пальцы левой он заложил за широкий пояс. Венн ясно увидел, ибо глаза его давно привыкли к сумраку каверн, что на каждой руке у саккаремца недостает по два пальца: указательного и мизинца.

— Что, Некрас, ловец звуков, не спится? — ухмыляясь, обратился он к Волкодаву. Волкодав не знал саккаремский, мог лишь отличить его от других языков. И тут, как было и в тот раз, когда он переметнулся в тело Зорко, он ощутил, что понимает, что ему говорят. И язык его ответил за Волкодава, который так и не ухватил связи меж помыслом и изречением.

— Кто не по солнцу живет, тому невдомек, — буркнул венн.

В ответ свистнула плеть. Удар не был в полную силу, даже не вполсилы, и Волкодав легко перехватил бы его, но не стал спешить. Он теперь умел держать удар так, чтобы не было ущерба и чтобы враг поверил, что одолевает, и стал беспечен, позабыв об осторожности. Каменный груз чувствительно, даже больно ударил по умело подставленному плечу. Мускул венна на мгновение стал вдруг тверже камня, и камень отскочил от него, как от стены. Волкодав наблюдал, как в Шо-Ситайне умельцы, укрепляя в земле острейшее копье, давят на острие горлом и копье ломается. Такое венну не было надобно, он не собирался тешить зевак на площадях, зарабатывая монету, но собрать всю силу и твердость тела в одном маленьком его кусочке порой было необходимо, и Волкодав обучился этому.

Саккаремец явно не был удовлетворен. Даже не самим ударом, а тем, как отозвался на него этот Некрас, — Волкодав знал теперь свое имя. Он хотел, видать, ударить еще, посильнее, но старший в страже остановил его:

— Еще успеешь, Мерван. Смотри, вот он вызовет тебя на поединок. А сейчас недосуг. Надо работать.

— Пусть вызовет, — осклабился Мерван. — Пусть раздают похлебку. И быстро.

Саккаремец хлопнул плетью об пол так, что Волкодав понял: бить Мерван умеет и драться тоже. Но не так хорошо, чтобы не справиться с ним.

Когда надсмотрщик вышел, Волкодава кто-то тихо тронул за локоть. Это был старик раб. Впрочем, здесь не было стариков. Ими здесь становились двадцатилетние после пяти лет работы.

— Господин, — тихо заговорил он по-нарлакски, — жила, на которую ты указал нам в прошлый раз, истощается. Если ты будешь так добр, найди нам еще одну. Это облегчит нашу участь еще хоть ненадолго. И твою тоже.

Волкодав знал не понаслышке, что работающим в штольне, где рабы сами находят жилу или залежь самоцветов, дают больше еды и больше отдыха. И меньше наказывают. Должно быть, Некрас не жаловал своим умением надсмотрщиков, коли до сих пор работал в штольне. Но не устоял, чтобы помочь рабам, указал им, где искать жилу.

— Я постараюсь, — ответил венн. Он не стал просить, чтобы его не звали «господином», зане у нарлакцев таким образом было принято соблюдать вежество. — Скоро ли день, когда можно будет вызвать надсмотрщика на бой?

— Через два выхода на работы, господин, — почтительно проговорил собеседник. Был он, видимо, ровесником Некрасу и некогда даже отращивал брюшко, как было принято среди зажиточных горожан Нарлака. Но теперь до глаз зарос черной бородой, где уже вовсю, как в породе, богатой серебряными жилами, блестела седина, кожа на щеках стала лишней и обвисла, глаза запали глубоко и слезились от вечной каменной крошки и дрожащего факельного света. — Но опасайся: он силен, как нечистый дух. А саккаремцы — вот Асхат, к примеру, — говорят, что он шайтан…

— Значит, свой оторванный хвост он носит в руке, — бесстрастно заметил Волкодав. — Кто-то уже лишил его пальцев, а я лишу его хвоста.

Хриплые, сдавленные звуки в ответ были, должно думать, смехом. Собеседник смеялся, но в подземельях быстро забывают, что такое смех и как надо смеяться. А вспоминают после с превеликим трудом. И от этого — от смерти смеха в душе — здесь умирают быстрее всего, как осознал Волкодав через годы.



Росстань пятая Зорко и Брессах Ог Ферт | Листья полыни | * * *