home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement





* * *

Зорко и вправду рассказал множество странных и непонятных иной раз басен. Но взгляд его стал не только богаче, но еще зорче, еще пронзительнее, и еще более умножилась в нем горечь. Он не писал больше богов с мужским и женским вместе языком, а принялся выкладывать из памяти на холсты неведомые земли, где пахнет ветер чудесами и терпкой полынной тоской по одной земле, куда каждый хочет добраться, но не всякий достигает ее. Снова смотрел он сквозь золотое солнечное колесо, с которым не расставался, и новые страны, каких, Плава подозревала, и не было на свете, выходили из его кисти, будто прятались там, как в волшебном ларе. Были то вовсе не края, лежащие на морском берегу, а степи, пустыни и дебри, могучие, древние и живые. Горы походили на вздыбленную шкуру на хребте притворившегося горами зверя, степь являлась несметным множеством притаившихся птиц, что, того и гляди, расправят крылья и улетят. Деревья в лесах, покрывавших долы, кручи и холмы, думалось, не стоят на месте, как положено деревьям, а ходят по земле на многие версты и только на миг замерли, чтобы явиться на картине. И небо меняло цвета, становясь все древнее и гуще, напитываясь золотом, киноварью и пурпуром. Казалось, Зорко в своих картинах перестал уже слушать нашептывания блудяг-ветров и сам теперь идет к незнакомому еще месту, где должен нечто открыть. Шел по следу своего особого ветра, горячего настолько, что дождевые капли таяли в нем, не достигая земли. Этот ветер сжигал на лике земли коросту обманной недвижности и косности и открывал подлинную, буйную и неистовую природу естества, не допускавшего к себе, отторгавшего все противное. И Зорко шел по этой яростной и живой земле и не боялся сгореть в своем ветре, желая достичь притина, где земля отворяет свою гремучую кровь, где вырываются из нее вереницей древние сны, несущие в себе изначальные слова мира, суть живого огня. И Плава, зная уже, что Зорко опять уйдет, с тревогой ждала, где же завершится этот многодневный путь по обнаженной яви.

Последняя картина, вылетевшая из-под кисти Зорко, открыла вид с высоты перевала на огромный город, теснивший к дому дом на красноватой земле в извивах сине-зеленой реки. Золотое небо звонкой чашей опрокинулось над его белыми строениями с плоскими крышами, и посредине его другим, земным золотом сверкал купол. С перевала в город спускалась, змеясь, дорога, пестрая от запрудивших ее людей, повозок и вьючных животных. Вокруг города каменистые земли межевались с полями, полными желтой пшеницы, и садами цвета лилового дыма от спелой лозы. Дальше лежали пажити с черной травой, и овцы и козы паслись на них и лизали стоявшие тут же огромные глыбы соли, сами становясь черно-белыми от такой пищи. Солнце стояло в небе алое с золотом, точно дивный цветок дальних стран — роза, — который как-то нарисовал Зорко, чтобы показать Плаве, а Волкодав подтвердил, что выглядит он именно так.

Предчувствие новой разлуки поселилось в доме, и с каждым днем, чем ближе был дождливый и слякотный листопад месяц, оно все выше заполняло горницу, подбираясь уже к самому потолку. Когда оно добралось до повешенной на деревянный гвоздь соломенной веревки, крашенной в разные цвета Плавой, оказалось, что было оно столь густым, что солома стала отставать от стены и подниматься вместе с ним. Плава тогда распахнула ставни и вынула раму с бычьим пузырем из окна, чтобы немного развеять это ожидание холодным осенним ветром, хотя на дворе по ночам уже стояли заморозки и трава серебрилась инеем.

И, как оказалось, сделала это вовремя, пускай ей показалось тогда, что она сильно поторопилась: можно было б еще потерпеть. На двор входили двое иноземцев: оба высокие и стройные, оба загорелые, оба в черных теплых халатах и черных же башлыках. Один, что был на вид чуть постарше Зорко, носил длинную черную бороду. Глаза у него были большие и карие, мудрые опытом, казалось, не одной, а двух жизней, потому что глаза у него были двойные. Под первыми, дневными, прятались другие, иссиня-черные, с отражениями крупных, как градины, полуденных звезд, — ночные глаза. Нос его был крючковатый, тонкий и горбился, а черты лица резки и отчетливы, точно чеканка по бронзе.

Другой был старше и выше, сухощавый, с впалыми щеками и глубоко посаженными черными глазами, непроницаемыми, как глубина Нечуй-озера. Черные брови его срослись на переносице и жили будто сами по себе, превратившись в зловещую птицу, длящую свой полет над земными пространствами, разнося непонятные, но ощутимо горькие вести. Бороды он не носил и усов тоже, и плотно сжатые тонкие губы его были видны и открывали всем, что человек этот не тратит впустую слов и не знает, что такое простота. Лицом он походил на вельха: тонкий орлиный нос и покатый лоб отличали жителей Восходных побережий.

Черный пес выскочил им навстречу. На того, кто с двойными глазами, он и внимания не обратил, а на вельха ощерился, встал, уперевшись крепко задними лапами, и заворчал. Двое остановились, и тот, на кого гневался пес, спросил у выглянувшей в окно Плавы:

— Здравствуй, хозяйка этого славного дома. Дома ли хозяин, Зорко Зоревич?

На воротах печища, обнесенного теперь тыном, стояли сторожа — так придумал Охлябя, и людей оружных внутрь ограды не допускали. Плава хотела уж было ответить, что нет, и, глядишь, улетел бы тот черный ворон, знаком коего был отмечен вельх, но тут с улицы, прямо из-за ворот, ответили:

— Дома. Кто такие будете?

Зорко вошел на двор и, увидев вельха, сразу нахмурился. Вельх оказался меж псом и Зорко, но нимало того не устрашился.

— Здравствуй, Брессах Ог Ферт. Вот и опять повстречались, — неласково начал хозяин. — С чем пожаловал?

— Знаешь ли ты заклинателя звуков по имени Некрас? — в ответ спросил вельх.

— А тебе про него откуда ведомо? — с подозрением опять спросил Зорко.

— Ходил ли ты когда-нибудь с караваном? — зачем-то осведомился вельх.

— Нашел ли он того, за кем ушел? — захотел узнать Зорко.

— А нужен ли он тебе еще? — ухмыльнулся вельх.

— Не рад ли ты тому, что видишь во сне? — вдруг заговорил о другом Зорко, но вельх, видать, знал, к чему такие речи.

— Разве может быть у человека одна печаль? — возразил своим вопросом вельх.

— Разве не может одно печалить многих? — ответил Зорко.

— У печали много обличий, — внезапно прекратил вопросы вельх, — и каждый видит лица по-своему, не так ли, живописец?

— Если у нее нет лица, все видят ее одинаково. — Зорко тоже перестал спрашивать. — Наяву и во сне, — добавил он.

— Вот человек, за которым пошел Некрас. — Брессах Ог Ферт указал на стоящего рядом чужеземца, который до сих пор не сказал ни слова. — Его зовут Кавус.

— Мир тебе, Кавус, — приветствовал Зорко незнакомца, должно быть, как принято было у того на родине. — Да увидит Создатель чистоту твоих помыслов, слов и деяний и возрадуется вместе с тобой.

— Да пошлют боги здоровья твоей матери и матери твоего рода, — ответил, кланяясь в пояс, Кавус.

— Когда мы выступаем, Брессах Ог Ферт? Кто поведет нас? — спросил Зорко, и Плава поняла, что ничего не сможет поделать, чтобы остановить новую разлуку.

— Мы четверо поведем друг друга, — ответил вельх. — Четвертым будет он. — И вельх кивнул на пса, который перестал рычать и лег, выжидая.

— Добро, — только и сказал Зорко.

Плава знала, как велика разница между одинаковыми словами, и это «добро» прозвучало как «прощай». Она знала, что это сказано для нее. Если бы у Зорко еще остались краски в его кисти или узоры в резце, которые он хотел бы выпустить на свет, он ответил бы иначе. Но Зорко, и она видела это, прошел по следу горячего ветра и опалил за собой землю, дойдя до начала ветра, открывающего суть вещей, сжигающего одежды чужих взглядов. Теперь, когда путь его был завершен, он снова мог уходить, чтобы добавить к розе еще один лепесток. Но Плава знала и другое: в какие края ни ушел бы он, дорисовывая свою вечную розу, как казалось ему, добавляя еще один лист к и без того горькой полынной траве, как думала она, — он всегда возвращался к ней, находя, сам не ведая того, ту самую сердцевину розы, которой не было места нигде, как думал он, которая только и была настоящей в отличие от призрачных лепестков, опадающих и обрываемых ветром, как знала она. Она знала, что он не может не уходить, потому что иначе, оставшись с нею здесь, в сердцевине мира, в вечности, он вернее уйдет от нее навсегда, поднявшись слишком высоко к странным существам, глядевшим с его холстов. Они были похожи на крылатых вилл-посестер и тут же на их крылатых братьев. Когда Плава смотрела на картины, что были в привезенных Зорко книгах, эти создания казались похожими на страшных огнеглазых аррантских богов, а когда кудесники выносили изображения веннских богов и духов, она видела, что творения мужа могли бы быть рядом с ними и никто, даже кудесник, не мог бы сказать, что им здесь не место. Плава знала, что земля — это мать, а отец — небо. Зорко был из тех, кто был привязан невидимыми нитями к небу, и мог уйти к отцу, слившись с ним, потому что в его душе было много от огромной души отца. А она крепко стояла на земле и не могла оставить внизу ее преходящую красоту. Поэтому, только разлучаясь с ним, могла она снова его встретить. И где-то в конце боли перед расставанием всегда оставалась память о будущей встрече, и за каждым холодным снегом виднелись в самой длинной зимней ночи очертания зеленых берегов неведомой реки со сладкой водой.

— Поздорову вам, гости дорогие. — Она вышла из дому, красивая, в расшитой цветным бисером кике, с тщательно убранными волосами. — В дом проходите, не стойте на дворе. Зорко, ты так пойдешь или верхом? Сумку седельную собирать или короб?…


Росстань четвертая Зорко и Плава | Листья полыни | Росстань пятая Зорко и Брессах Ог Ферт