home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Лист третий

Некрас

Некрас увидел караван с высоты крутой гряды холмов, рассекавших степь. Верблюды и ослы, тяжело нагруженные, не хотели идти напрямик, а потому огибали холмы, и караванная тропа вилась по распадкам, то взбираясь на седловины, то в ложбины уходя. Венн отчетливо слышал разносящиеся далеко по-над сухой звенящей степью звуки колокольчиков на сбруях животных, двинулся кратким путем, пусть и пересекавшим холмы в не самых пологих местах.

Судя по тому, что он увидел, пробираясь по заросшим боярышником и акацией каменистым склонам, некогда и здесь шла война, и по холмам или шел рубеж, или кто-то держал здесь оборону. Обвалившиеся и опаленные стены из крупного камня, вежи с проломленной крышей, осыпавшиеся валы из щебня и камня, прикрывающие опасные участки троп, рухнувшие мосты, обломки крупных камней для основания, растрескавшиеся и острые, точно клыки. И мрачные постройки над каменными взлобьями, уходящими отвесно вверх, на вершинах холмов, схожие с башнями, но без крыши, круглые, в три окна друг над другом, саженей пяти в вышину. Некрас не стал взбираться, чтобы смотреть на них. Все одно, внутри не было ничего, кроме обломков камня и щебня, а тревожить зря поселившихся там змей и ящериц нужды не было.

Ему недосуг было прислушиваться к эху ушедшего времени, но все же, ловя случайные отзвуки, он понял, что не война была причиной ухода людей отсюда. Война, конечно, была здесь, и голос засохшей крови еще не был заглушен голосами, пришедшими после, но покинуты были эти места оттого, что ушла отсюда вода. И потому были они столь угрюмы и зловещи: затаили злобу на тех, кто их оставил без души и наполнения, пустыми остовами некогда бывшей здесь жизни. В этом месте не было настоящего, ибо жизнь живет в настоящем. Здесь было прошлое, в котором человек жить не может, и Некрас поспешил преодолеть этот неживой край.

Последняя на полдень гряда оказалась самой крутой и высокой, и ему пришлось заночевать в холмах, но сегодня духи прошлого не посетили его. Должно быть, они ушли отсюда вместе с людьми. Караван уже прошел холмы и теперь ночевал у самого их изножия, в то время как Некрасу предстояло еще спуститься вниз и по суходолу добраться до тропы верблюдов.

Он стоял на плече холма, близ самой вершины, и отсюда, с вышины сотни, наверное, саженей, видел вдали пыльное облако, поднятое караваном. Птичьего полета до него было несколько десятков ударов сердца, а Некрасу только к ночи блазнилось достичь своей цели.

Он прислушался, где здесь ближайшая вода, ибо весь вчерашний день слышал ее лишь в глубинах под холмами, куда вели трещины в спуде земном, и он мог бы пробраться туда, зане были они вполне широки, чтобы пропустить человека, но тогда он потерял бы полдня пути, а сие было сугубым расточительством.

Внизу, куда ему предстояло добраться через четверть светлого дня, он услышал малый родник, где тонкой струйки хватило бы лишь на то, чтобы за двенадцатую часть дня наполнить его баклажку, но это Некраса устраивало.

Он тронул носком сапога мелкий камень, и тот, поколебавшись немного, ринулся вниз, увлекая за собой еще более мелкие, поднимая легкую пыль. Промчался сколько-то по откосу, брякая и стуча, и застрял в складках земли и в бурьяне. Некрас двинулся следом, лихо прыгая с ноги на ногу, поднимая за собой пыль куда большую, нежели случилась от камешка.

Некрас преодолел свой путь быстрее, чем рассчитывал. Солнце еще только коснулось краем медно-алого своего диска закатного окоема, а он уже увидел вдали, перед самым солнцем, не просто пыльное облачко, а караван: верблюдов, ослов, погонщиков — только очень маленьких. Спустившись с холмов, он, как и собирался, наполнил свою баклажку, терпеливо выждав, пока родник сотворит неспешно свою животворную работу, и теперь воды у него было вдосталь, а жаркая часть дня уже миновала.

Сделав упреждение, Некрас двинулся не к самому каравану и не наперерез ему, а на звук вытекающего из прошлого времени, исходивший из стеклянного меча, носимого тем, кто мог открывать чужие сны.

Звезды уже проклюнулись на закатном краю неба, а на восходном и вовсе стояла серебряная на черном ночь, когда перед ним, в последней огнецветной полосе, оставшейся над самым овидом, расплавленной медью вспыхнуло око костра. Караван остановился на ночлег, и Некрас нагнал его. Теперь следовало приблизиться так, чтобы подозрительные ко всему погонщики не всадили в чужака меткую стрелу. В запасе у него было слово и некая вещь от старика водителя караванов, но для того, чтобы предъявить их, следовало приблизиться хотя бы на два десятка саженей. С караваном редко брали собак, ибо для них тоже надобны были пища и питье, но в последний смутный год караванщики и торговцы не скупились, ибо голодных, способных оттого на последнюю крайность людей было на дорогах нынче вдосталь.

С этим караваном собак взяли, о том караванщик Некраса предупредил. Некрас, впрочем, знал, как обойтись в этом случае: он был из рода Серых Псов, пускай, став кудесником ловцом звуков, и перестал носить всякие знаки родовой принадлежности. Но кудесники стояли выше: они не таили друг от друга родовые знания, и потому кудесник из Кабанов мог усмирить собаку, а бывший Серый Пес не спасовал бы перед секачом. Но здесь Некрас ощущал себя и вовсе уверенно: караван стерегли три собаки, каждая при своем хозяине, и потому над этой стаей не было вожака. Два пса и сука были все крупные, злобные степные звери, лобастые, с обрезанными ушами и хвостами, могущие загрызть и волка. Недлинная, но плотная и густая и шерсть защищала их и от жары, и от холодов и ветра, и от волчьих клыков и клыков своих сородичей.

Собаки почуяли его, и Некрас услышал это. Он не смел властвовать над другими, пусть это были собаки или деревья, ибо так велела присяга кудесников, а потому не стал приказывать собакам и пугать их, он подал звук, настроивший псов на мирный лад. Те поняли, что к каравану приближается свой, и шума не подняли.

Потому, приблизившись почти бесшумно, Некрас сильно напугал человека в полосатом халате и по-чудному намотанном на голову ручнике, хлопотавшего вокруг огня.

Собственно, сам по себе Некрас ничего страшного собой не являл: обыкновенный чужеземец зрелого возраста, в одежде полуночных стран, — вовсе не диво ни в портах всяких земель, ни на караванной тропе. Но вот то, что он явился вдруг невесть откуда посреди сухой степи, где до ближнего поселения верст тридцать, а то и все пятьдесят, было поистине удивительно! Откуда он возник, не с неба ж упал? Саккаремцу было ведомо, каковы собой злые духи степи и песков — на сольвеннов они вовсе не были похожи. Вот, например, страшный демон албасты должен быть вышиной с пальму на берегу близ Мельсины, с когтями медными и клювом. Притом клюв что толстый сук, а когти что корни. И волосы до пояса, растрепанные и седые, а лик безобразный.

Впрочем, волосы у нежданного гостя короткими назвать было нельзя, но до пояса они никак не доставали, седыми не казались и прибраны были тщательно. И лицом пригож был: не косой, не рябой, даже без шрамов и лишаев.

Еще обитали в степи, над степью и под степью, под спудом земным, злые шулмусы. Те тоже были вооружены клювом, но лицом зато были прекрасны. По воздуху умели летать, распластавши огромные черные крылья, и, пребывая в полуптичьей личине, имели на лапах когти, железные когти, но не столь длинные, как у албасты. Еще умели шулмусы преображаться и принимать облик человечий, заманчивый и прекрасный, и были умны и хитры.

Но подошедшего к костру красавцем назвать нельзя было, да и ничего заманчивого и таинственного в облике его не виделось. Странно то было, что злобные собаки не залаяли.

Пришелец из темноты, не опознанный сторожевыми псами, не был ни красив, ни уродлив, но от этого легче не становилось, наоборот, делалось еще страшнее. И чем страшнее делалось, тем более казалось, что лик этого человека — или демона — безобразен, то, напротив, он виделся совершенным. То отвратителен и страшен, то восхитителен и страшен… Страшен!

— Здравствуй, добрый человек, — молвил Некрас по-саккаремски, чем и вовсе сбил с толку караванщика. — Не сопроводишь ли меня к Шегую? Скажи, что я пришел от почтенного господина Кавуса.

Шегуем звали мергейта, знакомца старого караванщика, который должен был вести этот обоз. Саккаремскую речь Некрас еще не разумел, но выучил несколько необходимых слов и изречений и, послушав, как говорит по-саккаремски караванщик, сложил себе мнение, каково должны строиться в этом языке звуки, и теперь мог сам, наверное, догадаться, как изречь ту или иную простую мысль. Всякий язык имел свой строй, звуки лепились один к другому по закону, а не кое-как, и каждый ловец звуков умел поместить их по узлам и ячеям сети, кою сеть распускал из своей волшебной дудки.

Саккаремец с удивлением воззрился на Некраса, а потом, кивая мелко, как-то бочком удалился в темноту. Не минуло и десяти ударов сердца, как негромкий предночной быт каравана был переполошен истошными воплями и взволнованными голосами. Вопил, конечно, человек в халате, первым повстречавший Некраса. Остальные то ли не хотели верить ему, то ли призывали не бояться. Некрас вошел в круг, освещаемый пламенем, но к самому огню без приглашения приближаться не стал. Встал так, чтобы все его видели из темноты: вот он я, дескать, никакого зла не держу.

Переполох унялся мгновенно, так же как и начался. Все вдруг замерло. Навстречу Некрасу в круг вступил сухощавый пожилой мергейт. Для кочевника он был довольно высок. Черные узкие глаза на смуглом скуластом лице глубоко запали. Мохнатые брови срослись на переносице. Волосы его и длинные усы успели выгореть, были мыты дождями и сушены ветрами много раз за долгие годы караванного пути и стали пегими. Бороду мергейт брил и оттого не выглядел столь почтенным, как караванщик-ман.

Рядом с мергейтом шел, удерживаемый привязью, огромный пес, рыжий с белым, лобастый и свирепый. И мергейт готов был, чуть что, отпустить собаку. И еще Некрас услышал, как было натянуто по меньшей мере три тетивы: его держали на прицеле. Стрелков он не видел, они находились в темноте.

— Я Шегуй, — молвил мергейт. — Говори, зачем пришел. Если скажешь неправду, мы убьем тебя и бросим здесь. Если ты демон, то выживешь. Если человек, умрешь по справедливости, ибо здесь человеку незачем лгать.

— Досточтимый господин Кавус направил меня к вам, о достопочтенный господин Шегуй, — ответил, кланяясь в пояс, венн. Именно так звучала его речь по-саккаремски, но сам Некрас не вовсе понимал значения слов «господин», «досточтимый» и «достопочтенный». До него доносилось только, что он произносит нечто очень уважительное. На самом деле эти слова были обычны для манов и саккаремцев, халисунцев и мергейтов, ведших с ними дела, и потому произносились обычно просто как приветствие. Некрас не знал этого, а потому говорил с должным чувством, как сделал бы это венн. И такое поведение, наверное, сразу расположило Шегуя к этому странному венну, будто с луны, которой, к слову, не было в небе в эти ночи, свалившемуся на его караван посреди сухой степи, да еще вблизи Мертвых холмов.

— Он передает тебе эту вещь в залог того, что я тот, кем себя называю. — Некрас вынул из кармана медный оберег — диковинного зверя с круглым туловом, длинными изогнутыми клыками, выдающимися из пасти далеко наружу, толстыми, ровно столбы, ногами, маленькими глазками, тонким, будто веревка, хвостом, ушами вроде двух лопухов, крутым лбом и змеей без головы на месте носа. К этой змее привешен был крохотный колокольчик. На хребте зверя вместо седла прикреплена была корзина, в которой сидел человечек в халате и головном уборе, похожем на тот, что был на саккаремце, первым встретившем Некраса у костра.

Мергейт протянул руку без боязни, и Некрас положил забавный оберег на узкую ладонь. Рука у Шегуя, хоть и неширокая в кисти, была жилистая и цепкая. Шегуй меж тем посматривал на своего пса — как тот поведет себя. Пес сидел рядом, слева от мергейта, и звериным, ничего не выражающим взглядом наблюдал за руками людей, но ни рыка, ни ворчания не издавал. Шегуй знал, что, едва кто посмеет поднять на него руку или просто сделать вблизи него неосторожное движение, пес мертвой хваткой вцепится этому человеку в руку, в горло или в ногу — в голень, чуть ниже колена. Уверен он был и на этот раз. Уверен был и в том, что взгляд собаки отгоняет по ночам злых духов. А нежданный гость никак не истаивал в воздухе, и оберег-слон был натурально медным, и пес не гневался.

— Садись к огню, дорогой гость, — кивнул Шегуй. — Мир тебе и досточтимому Кавусу. Позволь осведомиться о твоем имени.

— Меня зовут Некрасом, — отвечал венн. — Родом из веннской земли.

Шегуй не знал веннского, но по-сольвеннски говорил сносно.

— Откуда ведомо тебе саккаремское наречие, уважаемый? — продолжил вопросы Шегуй, когда уселись друг против друга у костра на принесенных слугами пестрых ковриках. Шегуй сидел поджав ноги под себя и скрестив их при этом. Венн уселся как обычно, обхватив руками колени. — Ты купец или следуешь в Саккарем по другому делу? Расскажи, как поживает мой уважаемый друг Кавус.

— Я плохо говорю по-саккаремски, уважаемый господин Шегуй, — молвил в ответ Некрас. — Не ведомо ли тебе веннское или сольвеннское наречие?

— Я говорю по-сольвеннски, — на языке сольвеннов отвечал Шегуй.

— Поздорову тебе, Шегуй. — Некрас приложил ладонь к сердцу. — Спасибо, что уважил. Только от доброго Кавуса и знаю толику слов по-саккаремски.

— Мне не довелось бывать в твоем краю. — Шегуй поигрывал медным слоником, и колокольчик на обереге иной раз тихонько и приятно позванивал. — А Кавус много ходил по полуночным землям за Светынью. Давно ли простился ты с Кавусом и как сумел найти мой караван? И где твой осел или верблюд?

— Седмица минула с того дня, как почтенный Кавус указал мне дорогу к Саккарему и Халисуну, помянув и этот источник. А нашел я вас потому, что по звуку могу за много дней назад расчислить, что и как в том месте, где я пребываю, случилось, как собака по следу. А могу понять, что вдали происходит, тоже по звуку, как и собака по чутью. И твой караван так нагнал.

— Удивительно мне слышать такие речи, уважаемый Некрас, — покачал головой Шегуй, который, казалось, ничему и никогда не удивлялся и на этот раз тоже нисколько не удивился. — Но поведай, если не слишком устал, каким путем шел ты от места, где расстался с Кавусом, и, если это не слишком затруднит тебя, покажи свое замечательное умение. Скоро у костра соберутся все почтенные и уважаемые люди, идущие с этим караваном, им любопытно будет посмотреть на твое умение и выслушать твой рассказ. А ты сможешь услышать то, что поведают они. Поверь, это занятно. Досточтимый Кавус тоже очень любит такие ночи, проведенные за чашей и беседой. Наверное, ты понял это?

Некрас слушал мергейта и не понимал, как же так вышло, что вот перед ним, в одной сажени, сидит враг из народа врагов, но сколь же не схож он с теми лихими и жестокими всадниками, что жгут веннские печища и уводят женщин в полон? Мергейт не проявлял и следа недружелюбия, а первое подозрение его было понятно и справедливо. Сейчас же, напротив, он приказал увести пса и велел приготовить питье и пищу.

Пока Некрас рассказывал Шегую о том, каким путем добирался сюда, вокруг костра собрались еще пятнадцать человек, одетых по-разному — кто побогаче, кто попроще. Были здесь и торговые люди, сами сопровождавшие свой товар, и посланники зажиточных купцов, кои купцы могли позволить себе платить таким оборотистым и умным слугам, всегда бывшим в цене. Были здесь и просто путники, идущие по каким-либо делам, и второй караванщик, сменяющий Шегуя на время, пока тот отдыхает.

Подали горячий напиток, настоянный на неизвестной Некрасу траве. Напиток этот был рыжеватого цвета. Отвар сей травы бодрил и подкреплял силы и был приятен изрядно на вкус и запах. Туда же добавили топленое масло, верблюжье молоко и соль. Получилась густая жидкость, одновременно и еда, и питье. Были еще ячменные лепешки и сухое мясо. Принесли странную брагу, очень крепкую, которую разводили водой. Некрас от нее отказался, объяснив непривычкой. Саккаремцы было удивились, но Шегуй объяснил, что в полуночных странах и вправду не делают брагу такой крепости.

— Поведай же нам, житель полуночной страны лесов, как действует твое удивительное умение слышать звуки из далекого далека и даже из прошедших дней, — обратился к Некрасу полный и говорливый мужчина в дорогом халате. Голос его был приятен и глубок, лицо ухожено, борода искусно подстрижена и тщательно расчесана. — И не соблаговолишь ли ты явить нам это умение. Я слышал много рассказов о чудесах земли, и воистину некоторые из этих историй были правдивы или правдивы наполовину. Но о таком умении узнаю впервые.

Спрашивали Некраса все по-саккаремски, а Шегуй переводил на сольвеннский. Некрас тем временем слушал собеседников и смекал, как живет и дышит саккаремский язык.

— Рассказать не труд, — начал он отвечать. — Всякий звук, откуда-либо исшедший, свое свойство имеет. Тот громок, другой слаб, тот звонок, этот глух, и иные разные. И никогда звук не затихнет вовсе, потому как задевает обо все, до чего доходит, и в эхе себя сохраняет. Ежели изучить, какому предмету какой звук свойствен, то возможно, разные звуки издавая, тот прежний звук, среди других спрятанный, к себе привлечь, зане подобное к подобному льнет и стремится. А все свой звук имеет, ровно как у каждой твари свой голос. Есть свой голос у камня, у железа, у воды. Понятно, всякий возразить может: сейчас вода шумлива, ревет, с утеса свергаясь, вот она в камнях журчит, а вот она и просто в лохани стоит и уху не слышна. А все один голос, и я его различить могу. А для того, чтобы многие звуки услышать и в единую ткань собрать, подобно как нити в холстину собираются, всякие способы есть. К примеру, можно звуки на охоту посылать, дабы они убежавшие звуки назад привели. Вы вот просите, чтоб я вам искусство свое явил. Извольте, покажу. Погодите немного и услышите, что здесь некоторое время назад делалось. Сначала как степь пустая лежала, потом как вы притекли и тут стали, а после уж и как я сам явился. До той самой поры, как уважаемый Шегуй со мной повстречаться пришел. Только слушать приготовьтесь долго, зане все это не вдруг случилось, но время заняло.

Сказав так, Некрас поднес к губам свою дудку и, не поднимаясь с ковра, приступил к игре. Игра эта была странной, неровной и неравнозвучной, и лада в ней вроде и не было, и слов к игре такой никак не подобрать было. Порою Некрас и дул в дуду свою, а никто ничего не слышал — собаки и верблюды разве только ушами поводили, будто что непривычное чуяли. А все равно получалось будто музыка, и никто слова не молвил, хоть Некрас и не запрещал. Сидели, слушали, как уходят в ночную степь звуки, будто крадучись, и изникают в очищенном ночной прохладой воздухе. И думалось, что уходят они невозвратно, ибо даже отразиться им было не от чего, зане во все стороны ровно и безгранично легла степь, а над ней — пустынная ночь.

Но вот вдруг ветер пронесся по травам, хоть никакого ветра и не было вовсе. Шорох ветра по траве услышали они, а воздух недвижен остался. Вот запели кузнечики, пускай стояла ночь. Совсем рядом запели, точно вокруг костра расселись вместо людей. Кто-то даже вокруг себя зашарил: кузнечик, в тесте запеченный, большим лакомством среди степняков считался. Однако никаких кузнечиков, а такожде и мух, и иных летучих маленьких тварей не было и в помине. Одни звуки, будто живые и разумные, присутствовали здесь.

Тут издали донесся рассыпчатый медный звук. Кто-то мог бы и не узнать его, но уж тем, кто с караванами сотни верст прошел, не надо было рассказывать, что он значит. Пес Шегуя насторожился и потянул большим своим носом воздух, но, ничего не уловив, успокоился. А люди даже вскакивали и тщетно всматривались в ночь, меж тем как звук позвякивающих колокольцев приближался, мерно, как идет караван. С полуночи и восхода, откуда и они пришли, стала слышна мелкая переступь ослов и величавый шаг верблюдов, вот долетели до них звуки людской речи, вот собака залаяла и утихла, приструненная…

Тут уж пес Шегуя не утерпел, вскочил, вздыбил шерсть на холке, зарычал и принялся брехать в кромешную мглу. Но делал это он хоть и свирепо, однако как-то больше для порядка, потому как лай вражий слышен был, но вот самим врагом даже не пахло. Вслед за ним залаяли другие две собаки, и слуги побежали унимать их.

Тем временем караван был здесь! Верблюды, ослы и люди шли прямо через них, по этому самому месту, где горел костер.

— Здесь! Видите три черных камня? Там вода. Меж них расщелина, в ней — колодец. Здесь ночевка, — раздался зычный и уверенный меж прочих глухих и невнятных шумов, шорохов и голосов голос Шегуя. Сам Шегуй сидел у костра и даже рта не раскрывал.

— Шайтан! — громко прошептал один из купцов. — Он забрал наши голоса и оставил одни обличья!

— Но ты-то и сейчас продолжаешь говорить, Хайретдин? — лениво прервал его другой купец, самый богатый и толстый из здесь собравшихся. — Помолчи, дай мне самого себя послушать. Когда все закончится, ты расскажешь свою историю про шайтана. Она весьма занятна и поучительна.

А дальше и впрямь они услышали, как кто-то принялся ломать хворост, вот послышался треск и шуршание только разгорающегося пламени. Вот забулькала выливаемая в котел вода. Вот кто-то подошел еле слышно и произнес негромко, но отчетливо, старательно выговаривая непослушные пока слова:

— Здравствуй, добрый человек. Не сопроводишь ли меня к Шегую? Скажи, что я пришел от почтенного господина Кавуса.

Засим все стихло. И опять потекли странные и не похожие ни на что звуки, но теперь некоторые из них уходили в степь навсегда, иные, напротив, возвращались откуда-то издалека и здесь замирали — где-то возле дуды Некраса, а третьи висели в воздухе над огнем, провожая первые и встречая вторые. Наконец смолкли и они. Над степью вновь стояла тихая ночь.

— Воистину дивные вещи случаются в полуночных странах! — воскликнул Мансур, самый богатый и пузатый купец, тот, что прервал Хайретдина. — Почему же вы прячете в диких лесах ваше искусство? Если ты умеешь слышать из далекого далека, умеешь вернуть то, что давно минуло, и слышишь голоса металлов, — и золота, наверное, тоже? — ты можешь заработать много денег! Хочешь, я буду платить тебе четверть… Нет, треть!

— Ты судишь неверно, почтенный Мансур, — ответил за Некраса Шегуй. — Истинное в речах твоих соединяется с чужеродным, переплетаясь в ошибочном единстве. Ты когда-нибудь пробовал нанять человека, который ловит сны? Если да, то ты знаешь, чем кончаются такие попытки. А теперь перед тобой человек, который ловит звуки. У веннов их зовут кудесниками. — Мергейт, глаза коего и без того были узки дальше некуда, казалось, сузил их еще более, хитро прищурившись.

— Верно ли говорит уважаемый Шегуй? — спросил другой купец, Мерван.

— Правду молвит, — кивнул Некрас.

«Как же дознался, зачем я сюда пришел? И почем про нас знает? — размышлял венн. — Ни Кавус ли весточку подал? А может, он, Шегуй, и есть тот, кто сны ловит?»

— Мы не для того в лес ушли, чтобы мошну набивать, хоть и не ведаю, почто это людям блажь такая. Вы уж не обессудьте, уважаемые, нет моего на то разумения. Не занятие это для мужа, чтобы кругляки из всякой руды копить. А искусству моему долго учиться надобно, как и любому иному. Этому всю жизнь отдать следует — искусству сиречь. Так что не спешите молвить, будто все просто. И я такое не во всяком месте сотворить могу. Тихо здесь и вольно. А стояло бы печище побольше, и куда хуже б вышло, а когда нагнать сюда людей с тысячу, и коней, и собак, и зверей, как у вас под вьюком ходят — торжище устроить, к примеру, — так и вовсе сумятица получится. А правду ли говорит почтенный Шегуй, что есть такие ловцы снов? — не преминул осведомиться Некрас, коли уж выпал сам собой такой случай.

— Есть, — ответил из темноты чей-то глубокий и сильный голос.

Некрас глянул в ту сторону и увидел рослого стройного мужа в черном халате с глухим воротом и в черном бурнусе. А на голове у него была шапочка, белая, едва макушку прикрывавшая. Правда, от солнца такая добро сохраняла. Мужчина был черноволос и волосом богат, отрастил густую и окладистую бороду, кою, однако, подстригал. Лицом же был тонок и бледен, чуть не прозрачен. Глаза его, большие, карие и глубокие, смотрели внимательно, изучающе, даже строго, и многое, должно думать, умели увидеть и понять.

— Я сам встречался с таким необычайным человеком, и, в обмен на одну услугу, он рассказал мне о том, что могут ловцы снов и почему нельзя сделать так, чтобы они служили кому-то за жалованье.

— Как же случилось это, Булан, поведай нам эту историю, — тут же оживился Мансур. — Я ни разу не встречал ловца снов, хотя и слышал о них всякие удивительные вещи.

Поскольку никто не выказал несогласия, Булан начал. Некрас не отрываясь смотрел на то, как шевелятся тонкие губы рассказчика, когда тот произносит слова, как двигаются мохнатые усы под тонким крючковатым носом, как отблескивает пламя в карих, кажущихся ночью черными очах и как встречь ему, не давая озарить то, что скрывается за окнами глаз, загорается внутреннее пламя великих страстей и помыслов. Некрас слушал рассказчика и по звукам его голоса, пусть и говорил тот ровно и размеренно, пытался понять картину встречи Булана и ловца снов. Потому что как бы искусно ни скрывал говоривший за мерным тоном повествования особенности речи своей и своего тогдашнего собеседника, а все же не мог не выдать этих свойств, а тем дать понять Некрасу, вовсе ли правду слышит он, Некрас, о том, что было.

— Человек тот не назвал мне своего истинного имени, как я подозреваю, — молвил Булан. — И это не странно, ибо опасно открывать имя даже тому, кто делает тебе добро, зане тем вводишь его в соблазн власти над собою. Но выглядел он как уроженец Саккарема, чего не скрывал, судя по имени, названному им. И поскольку имя это не имеет важности в моем рассказе, зане оно ложно, то и я не буду его называть, чтобы не умножать ложь.

Мало кто из тех, кто слышал о могуществе ловца снов и стремится получить от него услугу, знает, что, добывая из чужого сна слова или вещи, а также людей и животных, они неизбежно проникают в те дни и годы, когда были произнесены речи или обитали существа, потому что всякий сон — это память о том, что случилось с кем-то другим. Извлекая память прошедшего, они приумножают ту память, что есть и без того, в настоящем. И в этом нет дурного. Однако же, извлекая лишь память, нужную тем, кто платит золотом, они делают прошлое таким, каковым владельцы золота хотят видеть его. Получается, что они торгуют прошлым, отдавая его тем, кто не умеет обращаться с ним и ленится видеть то, что есть и было, и стремится видеть лишь то, что желает. Как известно, такие соблазны внушает людям шайтан, и горе тому, кто отдаст свою память, а значит, и душу шайтану. Чем более будет в настоящем памяти, угодной и подвластной шайтанам, тем менее будет на земле от богов и тем более умножится зло, чего люди не должны допускать, если они верны богам. Оттого никто еще не был счастлив, узнав или получив нечто за деньги от ловца снов.

Когда же ловцы снов сами погружаются в сладкие воды сновидений и отдаются их течениям, шайтан не может совратить их, поскольку они не следуют соблазну, но движутся путями богов, преумножая в настоящем прошлое не так, будто бросают горсть золота в сундук, а будто вкладывают новый камень в стены и купола прекрасного дворца. Шайтан может лишь исказить и испортить добытое ими, но тогда он должен будет потрудиться над этим и не сможет совершить того большего зла, какое совершил бы, сделай ловец снов работу за него.

— Твои речи туманны, Булан, — заметил Мансур. — Они были бы уместны при дворе шада, когда он собирает мудрецов и желает рассуждать о вечности, нежели здесь, на караванной тропе. Здесь место для занятных историй, потому что все устали от дневных забот. Ты ведь и сам помощник Шегуя здесь и, наверное, утомился. Зачем же ты говоришь о том, чего не разумеют и ученейшие?

— Ты сам просил рассказать тебе, как я беседовал с ловцом снов, — ответил тот, кого звали Буланом. — Если тебе неприятны его рассуждения о намерениях тех, кто владеет золотом, докажи, что твои намерения не таковы. Что же до занятных историй и рассуждений о вечности, то любая занятная история и есть рассуждение о вечности, а рассуждение о вечности, стало быть, самая занятная из историй. И это так, поскольку вечность принадлежит богам, а людям всегда интересно узнать о них и их делах. И караванная тропа — наилучшее место для бесед о вечности, если мы уповаем на богов, следуя ей. Но ты прав, и следует поведать одну из историй ловца снов, ибо она любопытна и поучительна.

Произошло это в Халисуне, где почитают одного бога и мудрецы сведущи о путях звезд и тайнах начертанных знаков. Совсем недавно, по словам ловца снов, там жила принцесса — так назвали бы ее мы, потому что на языке Халисуна ее титул и называется иначе, и означает нечто другое. Может быть, она жива и до сих пор, я не знаю, так как несколько лет не бывал в Халисуне. Люди говорят, что красота ее необычайна, но отнюдь не тем, что совершенна — можно отыскать немало женщин и дев, чьи черты и облик можно назвать прекраснейшими в сравнении с ней, — а тем, что она преображается. Бывают утра, когда в саду ее дворца, где множество растений, привезенных со всех концов земли, срезают розу и приносят ей. Это всегда случается перед рассветом. Тогда она ждет, пока первый солнечный луч упадет на эту розу, лежащую в свежей воде родника, и роза, воспринимая луч, становится цвета солнца, то есть способна быть от нежно-розовой до ослепительно золотой.

Никто не знает, чем достигается это. Одни говорят, что особенность заключается в розах в саду принцессы, ибо ей нет равных во всем Халисуне в познаниях о свойствах цветов и иных растений. Другие возражают, намекая на то, что принцессе известны некие тайны волшебства и она умеет расчислить утро, когда следует соединить розу и луч, зане ей мало отыщется равных в знании явлений и символов. Третьи же утверждают, что тайна в самой принцессе, поскольку каждое такое утро она вплетает розу в волосы и тогда во всем Халисуне нет никого красивее ее. Четвертые же — и я бы сказал, что они правы более чем остальные, — просто смотрят на красоту девы с цветком в волосах и становятся от этого на один день счастливее. К следующему утру роза засыхает, и до нового такого утра принцесса становится такой же прекрасной, как и многие другие женщины.

Но случилось, что розы не распустились, и принцессе нечего было отдать лучу к назначенному утру. Должно быть, розы в саду дворца и вправду не самые обычные, если принцесса призвала ловца снов, чтобы он добыл ей к утру такой цветок, хотя бы он был из ее собственного сна. Принцесса никого не допускала в свои сны и даже спала в опочивальне, где были одни только зеркала, установленные так, чтобы любой сон запутался и остался в их зеркальном лабиринте. Просыпаясь, принцесса смотрит наяву свой ночной сон и лишь тогда открывает дверь опочивальни. При этом, поскольку она видит свой сон сразу, целиком, она не тратит на то, чтобы рассмотреть его, столько же времени, сколько провела во сне, и потому успевает за одну жизнь прожить две.

Ловец снов пришел к принцессе тайком. В Халисуне ведь не принято, чтобы девушка знатного рода проводила ночь наедине с незнакомым мужчиной. Но случилось так, что один из чиновников заметил его и запомнил до времени.

Принцесса заснула и на этот раз не отворив двери опочивальни, так что ловцу снов незачем было трудиться и самому входить в ее сон. Но видеть сон, пойманный в особые зеркала, и войти в него — в этом та же разница, что видеть розу на картине или в саду. Первую можно рассматривать и размышлять о ней, всякий раз в мыслях вплетая ее в волосы любимой. Вторую можно просто срезать и отдать ей, и она вплетет ее в свою прическу, чтобы стать еще краше на время, пока роза жива: но это — только однажды.

И он вошел в сон принцессы. Там стояла ночь и было холодно, как никогда не бывает в Халисуне. Весь сад принцессы замерз, и, конечно же, розы не смогли вынести такой стужи. Самому ловцу снов тоже стало холодно, потому что при подобном морозе вода превращается в снег и лед. Он вышел ненадолго из сна принцессы и стал прислушиваться, нет ли рядом какого-нибудь другого сна, где можно было б разжиться теплой вещью. И услышал сон огромного волка, доставленного принцессе от полуночных гор и посаженного в клетку. Волку снилось, что он снова попал на заснеженные плоскогорья и, отлиняв по осени, ходит в зимней шерсти. Ловец снов оделся в густой и теплый мех и в таком странном виде снова отправился в сон принцессы.

Там по-прежнему гулял пронизывающий ледяной ветер, было темно и пусто. Дворец превратился в руины, и только странные твари с незнакомым запахом копошились где-то в их глубине, под снегом. Волк поднял морду к небу и увидел, что рисунок звезд стал иным, отличным от того, что есть в это время над Халисуном. Ловцы снов знали, как расчислить пути звезд не только по дням и ночам, но и по векам и караванам веков. И он понял, что такие звезды встанут над Халисуном в каком-то будущем. Это не могло быть будущее самого ловца снов или принцессы, поскольку вышло бы, что они заглянули за свою смерть. Это было чье-то будущее, для которого человеческая смерть неведома.

Получалось, что некто умеющий входить в чужие сны достал из будущего лютый холод и вошел с ним в сон роз, чем и убил их. Розы же, несомненно связанные с принцессой, — иначе как объяснить ту волшебную перемену, происходившую с девушкой, когда она вплетала в волосы розу? — послали ей знак о том, почему они не смогут сопровождать ее на этот раз. Необходимо было взять след, и волк, принюхавшись, пошел по следу чужого будущего, пахнущего морозом.

Делать это было нелегко, потому что нужно входить в сны множества людей и для этого, а сны слышны вовсе не так далеко, как мнится многим, хотя и не так тихи, как кажется большинству. Но в Халисуне очень строг порядок входа в ту часть города, где стоят дворцы, и была надежда, что обладатель смертоносной для магических цветов стыни находится поблизости. Из сна принцессы он попал в сон звездочета, спящего на своей башне дожидаясь условленного часа для наблюдений. В его сне в холодных безднах за мгновения звезды совершали путь, на который отводятся тысячелетия. Сам звездочет стоял на кургане, посреди неприветливой и унылой зимней степи. Тогда ловец снов перешел к следующему сну и понял, что это сон вороного коня, стоящего в конюшне на постоялом дворе близ самых ворот Внутреннего города. Коню снилось, что скоро он покинет эти пугающие стены, где пахнет сталью, глиной и жареным мясом животных, а не ковылем и землей, и пойдет махом по степи, ломая замерзшую траву, с которой с шуршанием осыпается иней и длинные языки снега вытянулись с полуночи на полдень. Пойдет махом встречь хозяину. Хозяин ждал его под незнакомыми коню звездами. Это был доблестный воин из мергейтов в добром белом халате, и сабля с елеманью была заслужена им, потому что у мергейтов не делают таких сабель. Коня не тревожили новые звезды: он всегда следовал за водой и травой, а звезды не пахли. Хозяин спал тут же, свернувшись у передних копыт коня и накрывшись попоной. Ему снилось, как он пробирается на своем вороном меж обломков скал, по узкой и обрывистой тропе, в пустынном, а скорее, опустошенном глухом краю. Солнце клонится к закату, и сквозь пыль и песок солнце светит кровавым лучом. На уступе его встречает другой всадник, тоже мергейт, с красивым, но злым лицом. Тот, кто спал у ног коня, протягивает ему розу. Ловец снов не знал, та ли роза нужна принцессе, и стал ждать, хотя, по всему, роза эта не была обыкновенной, зане лучилась и свет ее был чище и краше падавшего в пыльную тень солнца. Мергейт, что поджидал наверху, взял розу так, как берут деньги для того, чтобы купить женщину или власть. Взял и стал подниматься выше, туда, где в отвесной уже стене, залитой алым светом, чернело отверстие пещеры. Что было там кроме холода, ловец снов не знал. Но там не было бога, а значит, путь его лежал прочь от пещеры. И он вошел в сон мергейта и взял оттуда розу.

Она оказалась точь-в-точь как те, что появлялись время от времени в прическе принцессы, не наделенная никаким цветом, кроме всех цветов солнца. И аромат ее был таков, какого нет у тысячи самых редких целебных трав. Принцесса очнулась ото сна и ужаснулась увиденному и хотела было закрыть ладонями обожженное холодом и взглядами чуждых звезд лицо, но тут взгляд ее пал на розу, и мерзлый купол будущего неба раскололся и весь пошел трещинами и растаял, не оставив и капли мертвого будущего в опочивальне.

— Щедро ли отблагодарила принцесса спасителя розы? — осведомился тот, кого звали Мерваном.

— Щедро, но вовсе не так, как полагаешь ты, — отвечал тот, кого звали Буланом. — Он вынужден был провести в опочивальне целый день, ибо иначе его бы заметили слуги и стража. А принцесса вновь предстала перед двором и народом с розой, и все любовались ее красотой. А едва последний солнечный луч угас, принцесса вернулась и, опустив розу в чашу с обычной на вид водой, превратила ее в золотое колесо, схожее с обычным изображением солнца. В ступице этого колеса было отверстие, глядя сквозь кое можно было увидеть вещи, недоступные простому глазу. Не просто вещи, но сути вещей, не тени чувств, что пробегают по лицу, но сами чувства. Не тени помыслов, что дают взгляды и слова, но сути помыслов.

Однако на выходе из ворот Внутреннего города ловца снов схватила стража. О подарке принцессы никто не знал, и никто не стал искать его. Один придворный, видевший, как мужчина проник во дворец принцессы, не рискнул обвинить саму принцессу, хотя жаждал именно этого, но не преминул сказать, где он заметил незнакомца, обвинив того в дурных намерениях. Надо ли говорить, что молва о том, что некто проникал во дворец принцессы, а теперь ему грозит смертная казнь, облетела Халисун с быстротой ястреба?

— Куда же спрятал колесо этот ловец снов? Уж не проглотил ли? — насмешливо спросил Хайретдин.

— Он спрятал его в чей-то сон, услышанный из далекого далека, — отозвался Булан. — Ибо в этом сне, принадлежащем неизвестно кому, успел увидеть дивной красоты розу, выкованную из золота.

— И он утратил его? — с сожалением вопросил Мансур.

— О да, — подтвердил рассказчик. — Его бросили в темницу, откуда обычно не возвращаются. Но ему повезло, ибо в темнице он оказался не один.

— Кого же он мог встретить там? — усомнился в истинности истории один из купцов. — Насколько мне ведомо, в Халисуне не держат людей в темницах по двое, тем более тех, кому назначена смертная казнь за дерзновение против обитателей Внутреннего города.

— Ты говоришь верно, но разве я сказал тебе, что он встретил там человека? — мягко возразил Булан: видно, ему не слишком глянулось, когда его речь пересыпали мелкими, как песок, вопросами. — В темнице он повстречался с шайтаном. «Я знаю, зачем ты здесь, — сказал шайтан, — и, если ты добудешь для меня одно из попавших к тебе, но утраченных тобой сокровищ — розу в волосах принцессы, золотое колесо из розы принцессы или саму принцессу, — я спасу тебя от казни. Ты все равно прошел мимо той сласти, что дана тебе богами. А все благое, упущенное, потерянное и промотанное человеком, так или иначе попадает к нам. Разве не это истина? Поэтому помоги мне найти одно из трех и без того принадлежащих мне, и ты еще сумеешь, может статься, обрести что-то новое, и боги простят тебя. И во всяком случае, они не осудят тебя за то, что ты не смог избегнуть неизбежного».

— Он поверил шайтану? — с трепетом прошептал Хайретдин, видевший, как он говорил, однажды шайтана.

— Конечно, шайтан может солгать, — согласился Булан. — Но разве ты предпочел бы поверить стражникам Халисуна? Итак, шайтан предложил ему обменяться личинами, и ловец снов согласился на это. Увидев поутру в темнице давешнего узника, беседующего с саккаремским шайтаном, стражники бросились к жрецам халисунского бога, и те принялись чертить знаки и выкрикивать заклинания, а после воскурили дымы и велели шайтану убираться из города, что ловец снов и сделал как можно быстрее. А шайтана повели на казнь, и каково же было разочарование стражей, когда утром после утра казни выброшенные воронью тело и голова казненного исчезли.

— Чем же кончилась эта история? Воистину она не была скучна, но покуда я не вижу в ней назидательного, — заметил Мансур, когда Булан прервал на этом месте повествование, чтобы выпить немного вина.

— А ты как думаешь, Мансур? — хитро проговорил Булан. — Шайтан взял то, что ему причиталось, кроме одного. Ловцу же снов остается, во исполнение данного слова и дабы вернуть себе свое обличье, искать это третье. Вот он и ходит по караванным тропам от самой полночи, от Галирада в сольвеннской земле до Мельсины на последнем полудне, и ищет то, что спрятал когда-то в непонятно чей сон.

— И правда, это поучительно, — кивнул Мансур. — Нельзя отказываться от даров, что даются богами, а хуже того не видеть их. Каждому боги дают свое, и каждый может взять это свое, а кто-то проходит мимо, а после сетует на шайтана. Вот и ответ тебе, чужеземец, — обратился он к Некрасу. — Ты можешь думать иначе, но я беру свое и не мешаю делать это другим. — И купец с удовольствием погладил роскошный перстень с самоцветом, как видно недавно приобретенный.

— Может, и так… — кивнул Некрас и осекся: Булан приблизился к огню, чтобы раскурить изогнутую трубку, которую набил каким-то пахучим зельем, и на шее у него кудесник увидел отчетливый белый шрам, рассекавший пополам горло. Присев у огня и выпустив первую струю казавшегося белым даже в ночной тьме дыма, Булан обратился на миг лицом к Некрасу, и внутри его карих человеческих глаз венн вдруг увидел другие, смаглые и цепкие.

Это длилось лишь мгновение. Булан встал и снова отступил почти за круг света.

— Пускай теперь Хайретдин поведает нам, как он встретился с шайтаном, — пожелал Мансур, и все поддержали его. Всем было любопытно, таков ли шайтан в своих поступках, как описал его только что Булан, и на что еще он способен.

— Это очень короткая история, — сразу разочаровал многих Хайретдин — невысокий тщедушный человечек с клочковатой бородкой, с печальными глазами, уже немолодой, одетый в добротный, но не дорогой халат. И перстней на его пальцах было всего лишь два, да и те не слишком большие. — Я шел с караваном из Халисуна на Хорасан, и было это как раз между двумя нашествиями мергейтов Гурцата. Мы подходили к границам Аша-Вахишты и были как раз в том пустынном краю, где тропа начинает взбираться на перевал горного отрога, тянущегося откуда-то из полуночных и восходных земель, где, говорят, обитают венны и вельхи.

Перевал этот, как вы знаете, почтенные, весьма коварен, ибо состоит из двух высоких седловин и узкой, как щель, и глубокой долины меж ними, где всегда стоит густой туман, если не идет дождь. Вот и в тот раз, едва мы взобрались на седловину, в лица нам тут же ударил ветер, будто огромная птица Рухх начала махать своими крыльями. Пошел дождь, очень холодный и густой, так что наша одежда вмиг пропиталась влагой и стала мокрой насквозь. К тому же тучи плыли так низко и были столь темны и густы, что скоро в десяти шагах стало невозможно разглядеть что-либо. Затем дождь смешался со снегом, и многие стали замерзать. Одни говорили, что следует поскорее преодолеть седловину и укрыться в долине, в лесу. Другие, у которых животные были слабее, а товара меньше, а значит, и рисковали они большим, так как были беднее, убеждали караванщика вернуться и переждать ненастье. Мой верблюд и вовсе отказался идти вперед и остановился. Видя такое, караванщик сам повел одну часть каравана вперед, а другую поручил своему помощнику, дабы тот отвел лишившихся сил и мужества обратно за перевал.

Мы повернули, но даже назад это упрямое животное не желало торопиться, видно решившись провести все это время на одном месте, и вскоре я, занятый непрерывными пререканиями с верблюдом, сам не заметил, как отстал. Поскольку видно было ужасно, как я уже сказал, то я побоялся сбиться с тропы и загнал верблюда за небольшую скалу. Дождь и снег там были не слабее, но вот ветер все же разбивался о гранит и не столь досаждал. Вокруг росли оборванные и изломанные ветвями падубы, а землю устилал папоротник. Я встал между скалой и верблюдом и вытащил из котомки сухой и плотный плащ, какие носят рыбаки у калейсов, и под ним укрылся, молясь о том, чтобы буря поскорее унялась. Тогда я смогу спокойно дождаться на тропе тех, кто сумел отойти назад.

Но, как видно, я молился не слишком усердно и чистосердечно, либо же грех мой был более тяжким, чем думалось мне, ничтожному, потому что вскоре сквозь завывания ветра и шелест дождя я различил иные звуки: некое кряхтение, ворчание и причмокивание. Я было посчитал это капризами ветра, но, увы, ошибся, потому что вслед за звуками сверху со скалы стали скатываться мелкие камни, а потом с шумом и треском вниз, оказавшись в трех саженях от меня, рухнула огромная косматая туша.

Я ожидал увидеть волка, горного кота или вепря, но все оказалось хуже, потому что, когда туша вдруг ловко вскочила, несмотря на свою величину и тяжесть, на задние лапы, я понял, что это обезьяна-людоед, каких в горах осталось совсем немного. Чудище обнажило мерзкие желтые клыки и, ухая и пригибаясь, доставая длинными передними лапами себе до колен, стало приближаться ко мне. Я вытащил меч, но что я мог против исполина пяти локтей росту? Обезьяна вдруг метнула вперед толстую, узловатую, как корень старого дуба, лапу, и схватила верблюда. Верблюд рванулся, чтобы бежать, но сила обезьяны была столь велика, что верблюд мог только орать, а чудище начало подтаскивать его к себе, нагибая вниз и набок его голову, стараясь сломать верблюжью шею.

Конечно, я мог воспользоваться этим и убежать, но верблюд и поклажа составляли чуть не все мое состояние, и я решился защищаться. Я пролез под брюхом у верблюда и полоснул мечом по мохнатой, заросшей черной шерстью лапе. Обезьяна хрюкнула, будто кабан, и. тряхнув покатой башкой, отмахнулась от меня так, что я едва увернулся, а потом снова вцепилась в бившегося изо всех сил верблюда. Тогда я снова улучил миг и попытался всадить меч врагу в бедро. Но проклятое отродье шайтана упредило меня, и я получил такой удар в грудь, что искры из глаз посыпались, и упал навзничь. Хорошо, что я не ударился о корень, ствол или камень, не то не миновать бы мне гибели. Я снова вскочил, подобрал камень и швырнул его в голову мерзкой обезьяны. Но та, словно игрушку, поймала его лапой и готова уж была, как мне думается, огреть этим же камнем моего верблюда.

И тут случилось чудо, какого мне еще не доводилось наблюдать. Из-за скалы вдруг метнулось мощное серое тело и, распластавшись в высоком прыжке, вцепилось в лапу обезьяны и повисло на ней. Обезьяна взревела и выронила камень, а потом попыталась стряхнуть цепкого противника. Но не тут-то было! Огромная, больше лесного волка, собака столь крепко сомкнула челюсти на обезьяньей кисти, что, будь это рука самого крепкого на земле человека и будь она помещена в перчатку из самой прочной кожи, эта рука все равно была бы измочалена, сломана и порвана. Собака висела на передней лапе у злодея в обезьяньем обличье и, как ни трясла обезьяна ею, не хотела ослабить хватку.

Наконец обезьяна отпустила верблюда и шагнула к скале, чтобы расшибить собаку. Но тут же пес разжал зубы. Обезьяна попыталась схватить или ударить его, но пес отпрыгнул в сторону и, коротко бросившись вперед, схватил врага за подколенное сухожилие. И наверное, разорвал его, потому что, вместо того чтобы повернуться в его сторону, исполин рухнул на правое колено и заревел громче бури, а глаза обезьяны стали кроваво-красными от боли. Пес опять отпрыгнул и стал рыскать вокруг чудовища, которое уже не помышляло о верблюде. Он вскочил обезьяне на загривок и рванул ее за ухо. И тут же снова оказался в трех саженях от нее. Так он кружил, то приближаясь, то отскакивая, глухо рыча, обнажив крупные белые клыки. Несколько раз бросался он на врага и всякий раз уходил невредимым. Обезьяна рычала и свирепела, пытаясь добраться до пса и все же не оставляя помысла захватить верблюда. Но и силы владыки гор были не беспредельны: приволакивая раненую лапу, великан скрылся в россыпи камней, а пес провожал его, щеря клыки.

Я, благодарение богам, наконец уговорил верблюда идти. Дождь немного утих, и чем дальше я шел, тем лучше была видна дорога. Чем дальше я шел, тем слабее были дождь и ветер, и вот всего-то через две версты я снова оказался в прохладном и сухом воздухе гор, и ничто не напоминало о том, что совсем недавно я оказался будто на судне, плывущем через кипящее гневом море. Внизу, верстах в пяти, я увидел огонек костра — там начинался лес — и рассудил, что это мои спутники. Но спуститься не было сил, и я, хотя горы вокруг были полны многих опасностей, решился заночевать под двумя камнями, над коими растянул свой кожаный плащ. Валежника вокруг было в достатке, и я быстро разжег костер. К тому же я знал, что где-то рядом бродит большой пес, а взгляд собаки, как вам известно, надолго отгоняет злых духов.

Но вот я посмотрел туда, куда уходила под уклон тропа, и увидел его, бегущего трусцой вдоль тропы. Очертания крупного серого тела уже таяли в поднимающемся из долин сумраке, как вдруг пес словно бы перекинулся через голову вперед, и вместо него я увидел на тропе фигуру высокого жилистого мужчины с длинными распущенными волосами, в серой рубахе. За спиной у него покачивалась рукоять огромного меча! Человек этот прошел еще немного и скрылся в камнях. Я был сам не свой от страха, однако ночь миновала без угроз для меня. Наутро, когда мои товарищи поднялись ко мне, мы без труда одолели перевал.

— Ты действительно рассказал занятную историю, — подытожил Мансур, ибо говорить здесь первым было его правом. — Оборотни часто встречаются в пустынных местах, хотя в городах их не меньше. Однако почему ты утверждаешь, что видел шайтана? Ведь этот дух в образе пса помог тебе справиться с бедой? Где же поучительность твоей истории?

— Как же не видишь ты ее, почтенный?! — воскликнул Хайретдин. — С тех пор нет мне покоя, пускай дела мои пошли удачнее, несмотря на войны и разорение. И даже это настораживает меня. Разве добрые духи оборачиваются, перекинувшись через себя, псами? Где ты слышал о таком? Разве вмешиваются они таким образом в жизнь людей? Нет, они лишь направляют людей на благие мысли, слова и поступки, и только духи зла действуют открыто. Шайтан оказал мне услугу и скоро потребует за нее плату. И я страшусь этого мига. Мне нравится совершать благонравные дела и произносить благонравные слова, благо достаток мой от этого умножается. Но выходит, что началом умножения его стало деяние шайтана, и это тревожит меня, значит, шайтан идет за мною след в след, и я не могу увидеть его и сойти с дороги шайтана.

— Что ж, может, ты и прав, Хайретдин, — заключил Мансур и зевнул. — Возблагодарим богов за бестревожный сегодняшний путь и тихую ночь. Да не встретятся пути нашего каравана с путями шайтана. Доброго вам ночлега, почтенные, и благодарю за столь удивительные и поучительные рассказы. Таких не услышишь порою даже на мельсинском торгу, — лениво закончил он, бросил несколько золотых Шегую как хозяину огня и ночлега, ибо в пути старший караванщик всегда был хозяином, и в сопровождении стражников и слуг удалился к раскинутому уже просторному шатру.

— Значит, ты видел, как серый пес спускался с перевала в сторону пути на Халисун? — спросил вдруг Булан.

— Истинно так, Булан, — кивнул Хайретдин. — И да услышат боги слова почтенного Мансура, ибо я не хочу, чтобы моя встреча с шайтаном произошла скоро. Я не волшебник, во мне нет ни силы, ни мудрости, ни страсти противостоять шайтану, и я очень боюсь его.

— Значит, серый пес идет на Халисун… — неизвестно про что и неизвестно кому проговорил Булан. — Не настало ли время и для твоей повести, почтенный Шегуй? — отчетливо произнес он. — Час Быка еще не миновал, а его надлежит проводить в кругу у огня, чтобы злые духи не могли навредить нам, путникам.

Мергейт все это время сидел невозмутимо на потертом уже коврике и покуривал такую же трубку, какая была у Булана. Он поднял взгляд, глубоко затянулся, отложил трубку. Потом отхлебнул из большой и простой черной глиняной кружки горячего напитка.

— Что ж, услышьте и мою повесть, — начал он, тряхнув прямыми черными волосами. — Она не будет длинна, как не длинна ночь, проведенная за беседой, в сравнении с пустынным днем покинутых холмов. И она не будет коротка, как коротка ночь с любимой в сравнении с усталостью от любви. Если сегодня заговорили о шайтане, то я расскажу вам о том, как можно обмануть шайтана без вреда для себя и при этом проникнуть в такие области жизни, которые прежде были для тебя областями смерти. Кто не знает, о чем я веду речь, я скажу проще: это такие места, которые многие именуют прошлым и будущим.

Это действительно места нашей смерти, потому что там мы не живем. А шайтан может попадать туда без большого труда, потому что он не живет по-людски, а значит, и не может по-людски умереть. Более того, шайтан связан со смертью так же крепко, как человек с богами или богом у тех, кто почитает одного бога, как в Халисуне. И если человек живет во времени только там, где благословят его боги, то шайтан существует в любой области смерти, то есть во всем времени. И разгуливает по этому времени, как ему прикажут другие шайтаны или как ему заблагорассудится, опасаясь заглянуть только в вечность, ибо вечность есть только у богов и там шайтан неизбежно обратится в человека. И он боится этого, хотя подспудно мечтает об этом превращении.

Всем известно, что шайтан ничего не умеет сам и способен лишь извращать дела, мысли и слова людей и богов. Поэтому всякому, кто хочет жить праведно, следует почаще оглядываться назад: не стоит ли за его спиной шайтан? Однако, оглядываясь на шайтана, человек отворачивает свое лицо от богов и тем самым теряет долю их благодати. Потому жизнь людей проходит между владениями богов и шайтанов, и межа пересекает души и сердца человеков. Впрочем, праведно жить хотят все, и некоторые слишком тянутся к сласти и благодати, забывая о шайтане за спиной, а другие чересчур страшатся шайтана и забывают постепенно, какова сласть и благодать, и теряют их вкус. Таков удел человека, и он достоин скорби, но достоин и радости, ибо, то глядя вперед, то оглядываясь, человек отличает добро от зла и свет от тьмы.

Случается, однако, что некоторым людям удается попасть след в след другому человеку, и тогда, как и следует ожидать, первое, что увидит такой человек впереди, будет спина шайтана, неотступно следующего за впереди идущим. За каждым из нас следует свой шайтан, но это не значит, что число людей и шайтанов одинаково, ибо один шайтан может поспеть за многими людьми, некоторым мало и двух шайтанов, а иные — их, правда, совсем почти не осталось — гуляют по свету свободно. Есть и шайтаны без людей, поскольку помимо людских дум, слов и дел у шайтанов находится немало работы. Не стоит думать, что шайтан всемогущ, коли может пройтись по прошлому и будущему: ему ведь видна только часть прошлого и часть будущего, а целого объять он не может, и это по силам только людям. Все, что есть в настоящем и будущем, было заключено в первом человеке, и поскольку человек лишь частично принадлежит шайтанам, им доступна лишь часть человеческого знания. Беда лишь в том, что человеку затруднительно собрать это знание воедино, и шайтаны мешают людям в этом, страшась их могущества. Кроме того, люди ограничены в передвижении настоящим.

Но когда человек видит перед собою спину шайтана, он не должен бояться, ибо шайтан не отбрасывает тени и не боится, что на нее наступят, а потому никогда не оглядывается назад. Есть разные способы, которыми шайтан выходит из одного времени и попадает в другое. Важно лишь заметить его, а там уж он не ускользнет, и ты сам не заметишь, как вслед за ним окажешься вовсе не там, куда хотел попасть. А возвратившись, увидишь на старом месте совсем не то, что ожидал там оставить. Я знаю, например, что земля не стоит на месте и движется по времени гораздо медленнее, нежели человек, но настолько быстро, елико это возможно. Прошлое прирастает к земле, точно короста, и потому земля постоянно, незаметно для людей, растет. У шайтана может оказаться меч настолько острый и твердый, что способен пробить коросту прошлого. Вот в этот лаз шайтан и пропадает время от времени, и жрецы и праведники тщетно ищут его, а он, спрятавшись за отворотом времени, следит за ними, как мышь из щели следит за котом, а после, когда переполох уймется, выходит обратно и занимается тем, чем занимался и прежде.

А человек, когда он идет вслед шайтану, может попасть в будущее и прошлое и там найти недостающую часть исконного человеческого знания. Важно только успеть отдать его другим, потому что нельзя забывать о шайтане, который крадется вслед за тобой…

— Скажи, Шегуй, — вымолвил Мерван, — не боишься ли ты, что шайтаны, услышав тебя, тебя же и убьют, дабы более никто не услышал того, что говорил ты сейчас. Убьют тебя и всех нас. И не слишком ли ты неосторожен, выдавая шайтану свой секрет? И как определить теперь, просто ли человек с мечом, точащий лезвие о камень, встретился мне или то шайтан, срезающий коросту времени?

— Нет, я не боюсь, — отвечал мергейт. — Потому что знаю об этом не только я и не я это открыл. И знаю, что шайтаны ведают о том же и в этом нет для них тайны, но если человек может понять, шайтан перед ним или нет, то шайтан никогда не поймет, что рядом с ним человек из будущего или прошлого. Не поймет потому, что, уснащенный знанием, такой человек никогда не выдаст себя. Иное дело, что шайтан может досаждать и вредить такому человеку из боязни перед его мудростью и завистью к его знаниям. А может даже погубить. Отличить же шайтана от человека с мечом еще проще, чем все то, о чем я вам рассказывал до сих пор. Как известно, меч не может принадлежать безродному человеку, и если уж у человека в руках меч, то у него есть и родовые знаки. Если же их нет, перед тобой шайтан. Иное дело, что шайтана могут принять в род, но тогда об этом роде идет молва, что он отмечен шайтаном. И точно, знак шайтана никогда не оставит такой род, пока не изведет его, потому что шайтан портит не только душу живущего сейчас, но и души его детей, покуда заключенные в нем. Сам шайтан давно исчезнет, а род будет нести его знак до конца.

Костер догорал, и час Быка сменялся часом Тигра. Спящие лошади начинали подниматься, чтобы бродить до рассвета и щипать росную траву. Собравшиеся у огня знали, что Шегуй закончил речь, ибо никогда не сидел он за беседой до утренней зари, а в начале часа Тигра выкуривал вторую трубку и шел отдыхать. Не знал только Некрас, но он слышал, как другие знают об этом, и все понял.

— Что ж, почтенный Шегуй, твои слова сказали мне, что я могу еще долго избегать шайтана, если буду осторожен, — повеселел Хайретдин. — Благодарю тебя за мудрое слово, и пусть эта ночь принесет тебе добрый отдых. Да пошлют вам боги добрые сновидения, почтенные!

Он встал, поклонился всем и удалился к своей палатке. Постепенно стали расходиться и другие. У потухающего костра остались только Шегуй, докуривавший трубку, Булан, тоже с трубкой, набитой таким же зельем, Мерван и Некрас.

Заклинатель звуков прислушался к тому, что происходит здесь, и услышал, что Шегуй и вправду спокоен и не боится ничего, точно владеет тем самым знанием, о котором говорил давеча, а вот Булан раздражен и не знает, на что ему решиться. Внимательно слушать Мервана Некрас не стал, ибо тот показался венну обычным охотником до золота, кои мало занимали венна и коим сам Некрас был непонятен.

— Скажи мне, Булан, — начал тогда Некрас непростой разговор, ибо понял, что только сейчас еще сможет взять тот подарок судьбы, мимо которого почти прошел. — Если ты и вправду шайтан — а ты шайтан и дал мне знать об этом, — почему не идешь ты с тем, в чьих видениях царит мрак, пришедший из нелюдского мира, а значит, должный быть приятным шайтану? Почему вместо этого, а ведь великие тысячи мог бы повести ты, ты охотишься за маленьким солнечным колесом? И зачем оно тебе, если ты и без того уже получил, как говоришь, розу, из которой оно сделано?

— Ты прав, называя меня шайтаном, — отозвался Булан, — хотя это лишь часть меня. И историю я рассказывал вовсе не для того, чтобы ты обо всем догадался. И не надо думать, что я могу только вредить и пакостить людям. Напротив, я никогда не сделаю вреда человеку одной со мной веры, а потому я хочу сойтись с ним, чтобы в действиях моих не было ошибки. Тот, кому принадлежит ныне золотой оберег, сделанный из волшебной розы, с его помощью входит в мои видения и через окно моей души смотрит на мир. Вот видишь, — заметил Булан Некрасу, — я говорю, что у меня есть душа и вера, и это так. Хотя бы поэтому я не только шайтан. И этот взгляд беспокоит меня, потому что за моим взглядом те, кому дано видеть, видят чужой взгляд, а в моей душе слышат присутствие незримого постояльца и потому не считают меня тем, кто я на самом деле есть. Вот и ты не думаешь верно, хотя и стараешься убедить себя в своей правоте.

Кавус и вправду тот самый ловец снов, с коим я поменялся личиной, потому что мне нужны были третьи глаза, дабы никто не мог заметить за ними вторых, принадлежащих обладателю золотого оберега. Но та личина, что я дал ему, вовсе не моя, а личина шайтана. Но только слепцы могут не признать в человеке человека, какую бы уродливую личину тот ни носил. А личина шайтана вовсе не уродлива. Я должен найти человека с золотым колесом в этом времени, чтобы дожить спокойно хотя бы оставшуюся часть отведенного мне. Если же говорить о том, в какую пещеру хотел отнести розу Гурцат — ты можешь не говорить здесь загадками, ибо Шегуй не принадлежит воинству Гурцата, — то я никогда не пойду с Гурцатом, и как раз потому, что он входил в эту пещеру. Если ты думаешь, что моя цель — извести человеческий и божий род, то ты ошибаешься, ибо эта цель недостижима и мы, шайтаны, не стремимся к ней. Все, что нужно нам, — не допустить людского возвышения, ибо тогда мы сгинем. Но сгинем мы и в том случае, если падут люди и боги. Но ты ведь знаешь человека, носящего золотой оберег. Почему бы не рассказать мне о нем? Возможно, я даже встречался с ним, и тебе не придется говорить много. А я в ответ помогу тебе, если смогу.

— Пожалуй, я соглашусь с тобой, если ты не лжу молвишь, — кивнул Некрас. — Когда и ты так говоришь и мне так слышится, что человек с золотым оберегом в сон Гурцатов заглянул и видит в нем черное облако, что проницать нельзя, то так оно и есть. Сиречь есть облако, и видит его Гурцат во сне. А когда так, то имеется человек — ловец снов, что может в этот сон заглянуть и все про то облако вызнать. Я вот могу, говорил уж, руду в глубинах услыхать, а в облако то — нет мочи! На то и надобен мне ловец снов. А ты его долгом обязал. Верить тебе, так я не верю. Но слышу, что пусть и шайтан ты, а вещи для людей полезные говоришь. А может случиться, и делаешь иной раз. Коли есть такой способ, чтобы с тобой уговориться, то вот как поступить надлежит: с тем, кто оберег золотой носит, я тебя сведу. Или скажу хотя бы, как найти его. А ты отпусти того, кого Кавусом звать. Пусть он в Гурцатовы видения проникнет, а я ему пособлю.

— Есть способ такой договор заключить, — молвил Булан и отчего-то глянул на Шегуя. Мергейт курил, будто ничего странного здесь не говорили, и сам не сказал ни слова против. Этого одобрения Булан, видимо, и ожидал. — Только ответь: зачем тебе знать, что скрывает в видениях Гурцат? Если он причинил тебе или твоему народу необратимое зло, то почему бы тебе просто не убить его звуком, например? Я знаю, что есть звуки, способные убивать. Зачем тебе рыться в его снах?

— Чудной ты, шайтан, — покачал головой Некрас. — Убить — на то много разумения не требуется. Что с того, что убьем? Кто поручится, что завтра десяток Гурцатов из степи не прибегут? Мне знать надобно, что за сила в нем, что такое его на зло толкает и что мне побороть надлежит. Знаю, что по степи сквозь сон Гурцатов катится глыба темная, она мне в моем деле помеха, зане звук ее не проницает. А когда так, то, встань такая поперек времени, ни я, никто иной к началу не доберется. И будем жить без главного корня — негоже это для рода людского. А когда будем знать, в чем причина, то дело ино пойдет: не Гурцат нам враг, а то, что им движет.

— Трудно ж тебе жить будет, раз так думаешь. — Булан поглядел на Некраса глубокими и грустными глазами. — Зло сокрушить, да еще по справедливости? Хорошо. Кавуса я отпущу. И слово даю, что тому, кто оберег носит, худа не сделаю…

Тут Некрас понял, что ровно так же, как он приноравливался к языку манов и саккаремцев, Булан просто, послушав Некраса лишь немного, стал беседовать на веннский лад.

— Хватит ли того, Шегуй? — обратился он вдруг к мергейту.

— Еще немного. — Старший караванщик разлепил наконец ставшие, казалось, каменными в своей сомкнутости губы. — Сам поможешь, если надо будет. И Кавусу, и Некрасу, и тому, кто оберег носит. И Серому Псу, о котором Хайретдин рассказывал.

Мергейт отложил трубку, обратился к кудеснику:

— Тебе странно, должно быть, что Булан спрашивает моего позволения? Наверное, странно тебе и то, что он лишь спрашивает, но не ждет приказаний? — Мергейт усмехнулся. — Что ж, это очень просто объясняется. Булан спрашивает не позволения, а лишь осведомляется о законе, ибо я лучше знаю его. Потому что я тоже шайтан, и мое пребывание шайтаном гораздо дольше, чем у него. Но я шайтан народа мергейтов, а он — народа вельхов с полуночи, и мы не можем ни приказывать друг другу, ни противодействовать. Но объединиться можем, если захотим. Сейчас мне противно то, что делает Гурцат, потому что он истребляет песнопевцев по всей степи, зане видит в них соперников себе. И может быть, он прав как властитель. Но я вожу караваны и сам слагаю песни и стихи и не считаю за справедливость потерю друзей из-за какого-то властолюбца. Но я не могу причинить зло человеку одной со мной веры, а потому могу лишь подсказать Булану, как действовать ему. Подсказать о законе, но не научить, как навредить Гурцату. Вот тебе я волен устроить козни, но не буду этого делать, потому что ты тоже искусно слагаешь песни и сказания и оттого тоже одной со мной веры, хоть никто никогда не строил храмов ее богам.

И историю свою я рассказал для тебя, пускай ты и занимаешься делом, которому мы, шайтаны, должны становиться поперек дороги. Дело в том, что над миром ныне темные времена, кои темны и для нас, поэтому сейчас мы можем даже помочь друг другу. Но это ненадолго. Лет через двести все может перемениться, а слишком большой свет — ты слышал то, что говорил Булан, — невыгоден нам. И тогда берегись!

Сейчас мы находимся во владениях манов, и никто не может судить здесь ни меня, ни Булана, или как там его зовут вельхи. А потому мы оба можем позволить себе немного больше, чем если бы эта стоянка была в Вечной Степи или на Восходных Берегах. Посему Булан может, если захочет, ответить на твои вопросы, если они есть у тебя. И помни, что договор с шайтаном, если он заключен не на твою душу, не может повредить тебе перед твоими богами или богом.

Сегодня я изменю обыкновению и не пойду отдыхать раньше часа Дракона, поэтому можете беседовать, не опасаясь никого. Тебе же, — обратился он к Мервану, сидевшему тихо, будто и не дыша, — здесь не будет работы. Можешь отправляться к своим ослам.

— Нет, я дослушаю, — глухо проговорил купец и снова замер, завернувшись в черный бурнус, словно большая черная птица, обхватившая себя крыльями.

— Тогда скажи, мил человек, как звать тебя по-вельхски? — задал Некрас свой первый вопрос, попутно прислушиваясь к Мервану. Но тот затаился так, что ни единого звука — ни дыхания, ни стука сердца — Некрас от него поймать не мог. «Не он ли тот, кто у нечисти души собирает, ровно в бездонную торбу?» — помыслил он, но тут Булан стал отвечать.

— Если ты полагаешь, что у шайтанов есть имена, то ты ошибаешься, — заметил собеседник Некраса. — Имена принадлежат богам, и те, кто отошел от богов, утрачивают и имена. Названия остаются лишь у телесных оболочек, которые шайтан, как известно, может менять. То, что вы, венны, называете нежитью, отнюдь не то же самое, что шайтаны, ибо могут жить и без людей и не отошли от ваших богов. Но я, как ты уже слышал, не вовсе шайтан; а потому имена у меня есть. На полночь от горного отрога, за перевалом, про который давеча говорил Хайретдин, у каждого народа для меня есть свое имя. Но искони я вельх, и родители нарекли мне имя Брессах Ог Ферт. Если тот, кто носит золотой оберег, помнит это имя, он поведает тебе обо всех встречах со мной.

— Скажи тогда, Брессах Ог Ферт, — продолжил Некрас, — правда ли, что ты носишь с собою тот самый меч, рассекающий время? И когда так, к чему делаешь ты это в дикой пустыне?

— Я опять должен заметить тебе, что не являюсь до конца шайтаном. И поскольку я большей частью человек, то поиски всего, что ищет человек, не чужды мне. Тот золотой оберег из розы способен не только проницать мои сны и беспокоить меня. Через него виден тот край и то время, где ждет покой. Такое видение недоступно шайтанам, ибо для них нигде нет покоя, они потому ниже людей и, только став людьми, могут обрести должную остроту взгляда. У людей иная судьба, но они, в отличие от шайтанов, не знают, что ждет их за притином преображения. Потому я, используя могущество шайтанов и знание людей, могу заглянуть за этот порог, но для этого мне нужно золотое колесо. Чтобы добыть его, я и заключил договор с ловцом снов Кавусом, для того дошел до розы и принцессы, но так и не обрел искомого, ибо не знал слова, способного открыть уста принцессы из Халисуна. В поисках этого слова я прошел тысячи верст по сухим степям, горам и пескам, повторяя путь знаний, которые есть у нее, и спрашивал у мертвых и живых народов, у руин и духов, даже открывал прошлое время. И ты и вправду великий кудесник, если сумел опознать эти отверстия во времени. Ты из тех, кто мог бы пойти вслед за шайтаном, если бы я был обычный шайтан.

— Почему, когда Хайретдин говорил здесь о своей встрече с шайтаном, ты сказал, что здесь появился некий «серый пес», и что известно тебе о Серых Псах? — спросил Некрас, желая понять, что знает о нем и Зорко Зоревиче тот, кто зовется Брессахом Ог Фертом, и чем может им помочь.

— Тот, кому принадлежит золотой оберег, должен знать, что в его сердце есть осколок моего меча, разрезающего время. Но эти мечи особой породы, и, если даже их разбить на множество осколков, они все равно когда-нибудь собираются воедино. Мне неведомо, что случится с моим мечом в грядущем, потому что у каждого свое грядущее, и только перекресток этих будущих пространств определит то, что будет истинно в вечности. И я не знаю, какая судьба ожидает мой меч. Но я вижу, что некто из той будущей поры, сумевший попасть в наше прошлое, идет вслед за моим мечом. Серым Псом я называю его, оттого что он способен менять обличья и представать в двух образах: человека и огромной серой собаки.

— Благодарю тебя, — кивнул Некрас, смекая, что о Серых Псах Брессах Ог Ферт сведущ не слишком. — И последнее, что ныне хочу узнать у тебя: скажи, как вышло, что едва начали мы беседу, как ты уже вызнал веннское наречие?

— Нетрудно сказать, — улыбнулся Брессах Ог Ферт, и в первый раз кудесник увидел, что тот, кто звал себя Буланом, надев чужое обличье, и впрямь не совсем нечисть. — Есть только два языка на свете, кои различны меж собой: мужской и женский. Известно ли тебе, что шайтан не может иметь потомства, даже если ляжет с женщиной? А я смогу, если увижу то, что мне суждено увидеть, посмотрев в золотой оберег. И случится это тогда, как и у всякого человека, ибо даже эту межу двух языков можно преодолеть и тогда возникает один язык под названием «любовь». Но он — свой у каждой пары, и только у всех богов вместе и всех людей вместе есть все рекла этих языков. Ловцы снов и вы, ловцы звуков, собираете эти рекла, но никогда не соберете их все. Можно собрать рекла одного народа, и я слышал о человеке, который собирает эти рекла для народа вельхов и толкует об их значении.

Говорят, что он делает это необычным образом, ибо пишет не на пергаменте, бересте или бумаге, но на ткани рубах своих врагов, сраженных в бою. А место, где толкование одного слова сменяется толкованием о другом, он отмечает по кровавому следу, оставленному его мечом. Я слышал, что он великий воин и в битве в вашей полночной стране один обратил в бегство целую сотню мергейтов. Великий мергейтский воин Эрбегшад, лучший клинок в Вечной Степи, повстречавшийся нам на этом пути, рассказывал мне об этом. А о книге, что пишет этот венн, поведали Эрбегшаду плененные венны, и так сотник узнал этого человека в битве.

Теперь я рассказал тебе все, что ты желал знать. Не настало ли время и тебе сказать о том, где искать мне человека, владеющего золотым оберегом?

— Это сделать нетрудно, — молвил Некрас, — тем паче что ты уже многое о нем знаешь и мог бы найти его и без моих указаний, сделай ты в своих помыслах один невеликий шаг. Но ты не только не совсем шайтан — ты еще и не совсем человек, и то, что есть в тебе от шайтана, не дает тебе сделать этот шаг самому, потому что ты способен лишь быть за спиной у человека. Имя его я назову тебе лишь тогда, когда мы вместе с тобой окажемся у Кавуса и ты вернешь ему личину и снимешь зарок, но того, что я скажу теперь, хватит тебе и без имени. Это тот самый человек из народа веннов, из рода Серых Псов, что пишет книгу на непонятном языке, буквицы коей книги выводит на полотне рубах, снятых с поверженных врагов, и действительно красные линии в этой книге красны, зане прочерчены его мечом. Мне неведомо, как был разбит мергейтский сотник Эрбегшад, зане я вышел в земли за великой Светынью раньше этой битвы, но доподлинно могу сообщить тебе, что того, о ком я говорю, называют в наших землях за глаза Вельхом, он ездит на серой кобыле, приведенной им с Восходных Берегов, и его сопровождает большой черный пес, у коего нет клички. И если тебе придет злой умысел на этого человека, то сначала ты встретишься с собачьими клыками, а это грозное оружие, как ты узнал из повести Хайретдина. А каждый Серый Пес — брат для каждой собаки.

— Того, что ты сказал, вполне достанет мне, — кивнул Брессах Ог Ферт. — Я выполню то, что обещал, и он увидится с ловцом снов. Теперь я знаю, где и когда встречал я именно этого человека, и знаю, как его отыскать. Я даже знаю его имя, ибо он не называется по-другому, попадая в чужие края. Зорко, сын Зори, зовут его, зане в ваших землях принято прибавлять имя матери к своему имени…

— И в этом одна из тайн силы вашего народа, — заговорил вдруг Шегуй. — Потому что шайтан знает толк в мужском языке и в мужской душе, но мало сведущ о женской. Потому имя матери служит защитой куда надежнее, нежели имя отца, и шайтану сквозь него труднее разгадать смерть, а значит, и причину страха смерти, которые записаны в имени каждого человека. Ибо все имена у богов, и одним именем они записывают всю судьбу человека от рождения до смерти, но не всякий может прочесть ее, потому что, даже если имена звучат одинаково, читать их следует розно.

Теперь вы могли бы идти по своему делу, но я не могу отпустить Булана до тех пор, пока мы не дойдем до границы Халисуна, ибо иначе нарушим устав гильдии и у Гурцата будет лишний повод преследовать нас. Ты мог бы пойти с нами и тогда, может статься, узрел бы принцессу Халисуна с розой, вплетенной в волосы.

— Нет, — отвечал Некрас. — Я отправлялся в дальние земли за тем, чтобы найти ловца снов, и я отыскал его. Даже если мне не суждено вернуться за Светынь, я нашел тебя, Брессах Ог Ферт, и ты выполнишь данное слово. Я возвращаюсь обратно — искать Кавуса, чтобы сообщить ему радостную, как я думаю, весть. А о принцессе из Халисуна следует рассказать Зорко Зоревичу. Кто знает, может быть, повести о ней недостает ему для завершения книги? Когда и вправду речь в ней идет о любви, есть ли разница, о чудесах какой земли пойдет речь, потому что чудеса происходят там, где есть любовь.

— Что ж, отправляйся, — кивнул Шегуй. — Если ты сумел в одиночку пройти путь от Светыни сюда и отыскал в степи караван, можно не слишком тревожиться о тебе. Но помни, что обратный путь должен быть пройден столь же безошибочно, сколь и прямой, иначе все твои надежды обратятся в прах. Где указать тебе место для ночлега?

— Я лягу здесь, в круге у огня, — просто отвечал Некрас. — Если это возможно, пусть отвяжут большого бело-рыжего пса, он согреет меня с противоположной огню стороны. Я привык ночевать так, и полотняный кров шатра мне без надобности, зане препятствует проникновению звуков, пускай и не слишком сильно.

— Вот ковер, можешь воспользоваться им, — согласился Шегуй. — Да пошлют тебе боги любопытных сновидений.

Караванщики забрали свои трубки и удалились под кров палаток. А Некрас еще некоторое время прислушивался к голосам степи и размышлял о том, какова собой халисунская принцесса, пока к нему, послушный молчаливому приказу, не пришел пес Шегуя и не улегся рядом, согревая человека теплом своего большого тела…

Некраса разбудило солнце, немилосердно пекшее висок. Руки и ноги его страшно затекли, и нужно было немедленно пошевелиться, чтобы разогнать кровь. Некрас захотел сделать это… и не смог! Он был крепко связан.

Кудесник открыл глаза и увидел одно только выгоревшее синее небо степи, мерно покачивающееся над ним согласно ходу верблюда, на спине которого он был привязан.

Хотелось пить. Некрас попробовал позвать кого-нибудь, но из пересохшего горла поначалу вырвался только невнятный хрип.

— Ага, очнулся! — произнес рядом знакомый, слышанный вчера голос. — Пить хочешь? Пей!

Некто всунул Некрасу между губ деревянную тонкую трубку. Венн глотнул и едва не задохнулся с непривычки. В рот потекла не вода, а брага, которую пили саккаремцы. Она, конечно, была разбавлена не в пример той, что потребляли вечор за беседой, но для Некраса и такого было слишком.

— Что, не привык? — хохотнул рядом некто. Некрас был оглушен солнцем и крепким питьем, но память на звуки, тем более на звуки человеческого голоса, его никогда не подводила.

— Пей! Скоро ты будешь драться за воду с такими же, как ты, если не будешь слушать меня, — говорили ему. Это был Мерван. Тот самый, кого давеча Шегуй уволил от дел.

«Предательство!» — мелькнула у Некраса первая мысль. Мелькнула и угасла, будто кто притушил его сознание, как на свечу подул. Сразу стало лень думать и чему-либо противиться. Предательство, нет ли — не все ли теперь равно? Со связанными руками злиться не пристало.

— Нет, не предательство, — продолжил, словно подслушивал, его мысль Мерван. — Только о них можешь не вспоминать более. Ты их уже не увидишь. Душа твоя мне не нужна, носи на себе. У меня другие мерки. — Мерван издал булькающий звук, — видимо, сам прихлебывал из бурдюка. — Зря ты говорил вчера так много. Зря рассказал, что можешь слышать подземные руды. Душу свою можешь забирать с собой, а вот твое тело я теперь не отпущу. За тебя, если ты покажешь свое умение в Самоцветных горах, дадут столько, что мне не понадобится халисунская принцесса. Я смогу купить любую в Саккареме, даже принцессу. Там они не хуже.

— На что ж они тебе, Мерван? — Некрас наконец отдышался и смог заговорить. Вино обожгло горло, но привело его в сознание и быстро уняло жажду.

— Глупый вопрос, венн, пускай ты и умен, — откликнулся Мерван. — Конечно, мне без пользы становиться человеком так, как этого хочет Булан. Какой мне толк в новых мучениях, когда мне и без того хватает неприятного? Если ты думаешь, что у нас не ценят золото, ты ошибаешься. Его ценят у нас, и ценят потому, что его цените вы, люди. Вы готовы отдать за него все, даже душу, а мы готовы ее купить. Вот и посчитай, когда ты такой сметливый, сколько душ я смогу купить, если не возьму, а продам одну твою?

— Куда ты везешь меня? — прервал его Некрас.

— Я же сказал, в Самоцветные горы. На рудники, в копи. Если ты докажешь, что можешь находить золото и самоцветы по звукам, тебе не придется работать в забое. Если же нет, то ты здоров и силен. За тебя и без того дадут немало.

Мне нужны деньги. Говорят, что это мы, шайтаны, совращаем людей и сталкиваем их с праведного пути. Это ложь! Вы, люди, хуже шайтанов. Вы сами учите друг друга предавать, ненавидеть, покупать на золото дружбу, уважение и женщин. Вы убиваете друг друга за один золотой. Так я поступлю честнее и лучше: у меня будет много золота, если я всего лишь продам тебя. Ты выживешь, если действительно умен. Булан хочет страдать так же, как вы. А я хочу так же веселиться. Это гораздо приятнее. И не думай, что нам недоступны плотские утехи. Вы, люди, знаете толк в разврате куда лучше нас. А лучший товар можно купить только за золото. Поэтому у нас за золото дерутся так же, как и у вас. И ты принесешь мне это золото!

Мерван хлопнул верблюда по боку, и тот зашагал шибче. Некрас молчал. Он понял, что Булан и Шегуй не покинут караван ради него, а более здесь некому помочь его беде. И он стал прислушиваться к шагу верблюда, соображая, как можно сложить песню согласно шагам животного. И песня начала складываться. Песня о воле.


Лист седьмой Бильге | Листья полыни | Росстань четвертая Зорко и Плава