home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




* * *

Мергейты наступали. Ни единого боя, где с обеих сторон повстречались бы более сотни человек, еще не случилось, а уже десять и еще пять больших веннских сел лежали в пепле и золе, сожженные дотла. Степняки, пусть и не было с ними их главного военачальника, отжимали веннов от Светыни, надежно закрывавшей правый фланг от обходных конных ударов. Заслоны, что пытались ставить на лесных дорогах и тропах Качур и Бренн, если встречали неприятеля, сражались лихо и отчаянно. Но степняки отступали. Потом, словно сверху видели все хитрости лесных воевод, оказывались сбоку или сразу позади заставы, и той приходилось покидать удобный рубеж, искать новый, опять ловить мергейтов, а те опять уходили, и так, кажется, тянулось уже без малого год, хотя всей войны минуло едва три седмицы.

Мергейты действовали вроде бы по сотням, но каждая сотня будто бы ведала, несмотря на разделявшие их дремучие версты, что делают другие, и конница шла по лесам так, точно под копытами раскинулась вольная степь. До печища Серых Псов, правда, оставалось еще далеко, но под сердцем у Зорко уже чавкала жадной топью тревога, и сердце ходило робко и натужно, страшась оборваться. Тогда Зорко перерезал сердцу трусливые его поджилки осколком меча Брессаха Ог Ферта, оставшимся в этом же сердце после боя на ручье Черная Ольха, и заставил себя посмотреть в отверстие в ступице золотого солнечного колеса так, чтобы увидеть не то, что по ту сторону, а то, что происходит здесь и в яви. Прежде он подобного не делал, потому что оберег показывал ему суть предметов, а не личины, видимые простым глазом, и Зорко боялся использовать волшебную вещь против ее назначения.


Серая лошадь брела меж замшелых, обросших с полночной стороны бородами лишайника старых елей. Как и наездник, она почти не знала роздыху уже много дней кряду и не слишком спешила, даже, казалось, дремала на ходу. Подлеска почти не было, только жухлые старые иглы, мох и желтоватые, чуть не прозрачные от недостатка солнца метелки хвоща. В седле с двумя притороченными по бокам походными сумками сидел среднего роста русоволосый венн, покачиваясь согласно шагам лошади. За его плечами торчала рукоятка меча, длинные волосы всадника были заплетены в косы, не так, как принято у веннов, а как плели косы вельхи, соратники веннов в этой войне.

Зорко за три проведенных среди вельхов Восходных побережий года, конечно же, вельхом не сделался, но неизъяснимая тяга, заключенная во всякой вещи, изготовленной или преображенной согласно обычаю вельхов, не убывала, чем более проникал Зорко в жизнь иного народа, но, напротив, росла. То, что брали из времени и копили воздух, воды и земля этой страны долгими тысячелетиями, теперь, казалось, будто льдистая роса в первые осенние заморозки, выпадало и застывало дивным дивом и тайной на всем, что к этому времени обращалось. Вельхи были старым народом, и едва ли блестящие, кичливые и крикливые арранты превосходили их опытом лет.

А венны… Возраст веннов Зорко и вовсе затруднялся назвать, и мысли его терялись на стежках времени, скрывавшего прошлое его народа, словно веннская чаща. Там же в те же годы, где пути аррантов казались мощенными гладкими плитами, знаменитыми во всем огромном мире аррантскими дорогами, пути веннов сквозь время были потаенны и запутаны. И Зорко думал порой, что венны куда старше и вельхов, и аррантов, настолько старше, что воздух их лесов так наполнился прожитым временем, что оно пропитало все и стало так же незаметно, как порой не замечаешь воздух и дыхание. А иной раз ему мнилось, будто венны еще не родились для времени, и они остаются незаметными для него под пологом своих лесов, и время омывает их страну, как речные струи охватывают остров, и утекает в неведомое. И час, когда венны вступят вместе с другими племенами и народами в эту реку, чтобы плыть, еще не настал.

Но когда грозное нашествие чуждого вплотную придвинулось к их дремучим лесам из бескрайней степи, венны поднялись вместе со всеми, хоть не знали войн так долго, как только видела в прошлое память. И не потому выступили, что мергейты были хуже иных племен, а потому, что мешали жить так, как должно было жить веннам.

Зорко ехал сейчас от заставы к заставе, наблюдая, не нашли ли кочевники новой лазейки, чтобы проскользнуть ужом к лакомой добыче. Сейчас на пути врагов стояло большое печище рода Утки, а от него открывалась уже прямая дорога на Светынь, делавшую в этих местах огромную излучину. На землях, охваченных этой излучиной, жили и Серые Псы.

Зорко не страшился разъезжать один, да и причина такой смелости жила отнюдь не внутри него: конных ратников недоставало, чтобы следить за степняками, и отпускать в дозор или с вестями двоих-троих стало непозволительно. Рассматривая мир сквозь оберег, Зорко узнавал суть вещей, но сам оставался видим в привычном свете лишь для тех, что рядом. Когда же он заставлял себя приближать в волшебном зраке то, что не видит обычное око из-за великой дальности, Зорко почувствовал, что стал виден тем, на кого обращал взор даже сквозь горизонт, они видели его внутренним зрением, каким прежде их наблюдал Зорко. Он не мог знать, чем предстает в помыслах других, лишь слышал смутно присутствие не своих чувств, встревоженных тем, что было в нем. Эти сторонние чувства не исчезали вовсе, а приживались, и вскоре Зорко уже не вполне отличал их от своих собственных. Оберег, куда Зорко заставил себя посмотреть новым взглядом, раздвоил его жизнь, потом разделил натрое, на четыре, а потом и на большее число тонких нитей, которые тянулись и вились теперь по лесам, словно бесконечная и седая борода. Зорко ощущал себя старым и беспокоился, что, зацепившись за куст или корень, нити вдруг оборвутся по причине ветхости и тонкости и часть его жизни останется в лесу бесприютной, а потом двинется по свету одна и, как знать, чем может обернуться такое странствие.

Но врагов теперь Зорко видел за версты. Конечно, он не мог рассказать об этом Бренну или Качуру, едва ли они поверили бы в чудо, поскольку чудеса происходят где угодно, но только не на войне. А если бы и поверили, то не стали бы доверять долее колдуну, каковым Зорко, впрочем, не был. Так и приходилось ему одному знать о том, где против веннов, калейсов и вельхов наступает враг и какое за ним стоит колдовство, и одному, проходя по неторным местам, очерчивать рубежи трещины, откуда, словно клубок, разматывалось, опутывая землю, черное время.

Вот и сейчас, едва застава скрылась из виду, Зорко, пустив лошадь идти вослед за черным псом, который так и жил без клички, немедля заглянул в оберег. Мергейты были в десяти верстах к восходу, где лес перемежался широкой заболоченной гарью. Десятеро всадников осторожно, но без боязни перебирались от одного ее края к другому. Кони увязали в жирной топкой почве и шли медленно, но болото еще не успело здесь подняться, и риска провалиться и погибнуть в трясине не было. Зорко знал это, зане сам преодолел эту гарь, уходя от передового разъезда кочевников. Когда они на крепких вороных конях выскочили с гиканьем на поляну за спиной венна, тот уже скрывался за стеной деревьев на противоположной опушке, и каленая смерть, что метали на добрых полверсты степняцкие луки, просвистела мимо. Зорко проскакал несколько десятков саженей и укрылся в буреломе, в том месте, где буйными зимними ветрами повалило враз три высоченных, но уже иссохших древних ели, так что видны были увесистые камни, вывороченные из земли вместе с толстыми корнями, охватившими их, когда те имели еще живую силу. Они так и остались в их теперь уже мертвом объятии.

Он дождался, пока мергейты, не переставая перекликаться, въехали под хмурую сень елового бора, подождал, пока те, не найдя никого, повернули обратно, не рискуя углубиться чересчур далеко. Наконец, когда десяток прошел назад, не приметив его, он, улучив время, напал сзади, почти бесшумно, на зазевавшегося воина, который решил дознаться, не скрывает ли чего занятного яма под рухнувшими лесными исполинами. Допреж яма не скрывала ничего, теперь же в ней пребывало тело степного воина, сраженного коварным ударом, давно забытым ныне. Этому удару Зорко научила Фиал, Королева Холмов. Меч оставил на рубахе кочевника волнистый разрез, кромки коего едва были смочены кровью.

— Если бы волны прибоя, у которых я научилась этому удару, владели им так, как я, прибрежные камни научились бы двигаться и ушли бы дальше на берег, — говорила Фиал.

Зорко, взглянувший на миг в свой оберег прежним взглядом, увидел там то, чем его соперник более всего гордился. Предметом гордости была его первая женщина, взятая не так, как в зареве месяце берут сочное яблоко в яблоневых садах с подветренной стороны Нок-Брана, а так, будто это яблоко хватает человек, чей голод велит хватать все, что попадется: слова, яблоки, саблю и женщин, — и все схваченное превращать в бесполезные огрызки. Женщина была из калейсов-поморян: Зорко догадался об этом по запаху моря, которым пахли ее волосы. Это было единственное, что запомнил о ней мергейт, поскольку запах моря был для него нов и будил его голод.

Всадники немедленно почуяли его присутствие. Они стали оглядываться, прислушиваясь с тревогой и сомнением к лесу и к себе, но десятник, прожженный войной и прожаренный степным солнцем, усмехнулся в редкую бороду, похлопал ласково своего коня по крупу и что-то крикнул на своем хлестком, как высокие и жесткие степные травы, языке. Остальные одобрительными возгласами поддержали его, и отряд двинулся дальше.

Венн понял, что десятник указал своим воинам на то, что кони их не услышали ничего стоящего опасения. А потому и людям страшиться нечего. В этом была правда: Зорко не умел проникать взглядом в те части души животных и растений, камней и вод, где прячется страх, и потому лошади мергейтов не слышали его и шли не беспокоясь.

Лишь собака, прародитель Серых Псов, готова была предоставить Зорко хозяйничать в своем сердце, позволяя даже шевелить дремлющий в его глубинах страх, и каждый Серый Пес сызмальства наставлялся приручать этот страх, чтобы гулять с ним без ошейника и повода мирно и спать рядом, не боясь, что тот предаст.

Один только черный пес, неотступный спутник Зорко, не спешил доверяться. Венн полагал, что в глубине его сердца вместо страха таится нечто иное, более древнее и сильное, о чем люди не имеют понятия. Черный пес выбрал его, и Зорко не противился этому, почитая такое соседство за великую, хоть и непонятую честь.

Зорко спрятал оберег и тронул поводья. Ему предстоял путь в двадцать верст, все больше без дорог, глухоманью, где никто не мог помешать ему думать. Рубаха последнего убитого им мергейта была еще чиста, и лишь красная линия, проведенная клинком, волнистая, точно спина вельхского моря в путину, показывала, где следует на этот раз остановиться перу.

В последний раз Зорко написал о том, как вельхи содержат собак, каковы собаки на восходных берегах и какие с ними связаны поверья и басни. Сделал он это затем, что накануне при взгляде сквозь отверстие в обереге понял, что смотрит на мир с высоты едва ли двух локтей. Зато движения его сделались быстры и ловки, и вел его за собою запах. Вообще запахов было такое многообразие, какого доселе он и не подозревал, полагая первенство в богатстве за словами и красками. Вокруг него была странная ночь. Каменные дома вышиной в шесть саженей и более сжимали, словно клыками, узкие горловины улиц. Пахло людским жилищем и его мертвечиной — отбросами. Сквозь тяжелый туман этих запахов, тяжелый настолько, что он мог бы утонуть даже в соленой воде, его вел запах моря и запах жертвы. Запах моря проникал сквозь щели в заборе из запахов свежеструганого и старого прелого дерева, оплетенного запахом пеньки и проконопаченного запахом смолы. Но море вряд ли влекло бы его к себе, если бы не запах преследования. Он шел чьим-то совсем свежим, теплым, даже горячим своей недавней принадлежностью настоящему следом и знал, что в конце его передние лапы ударят в чью-то спину точно посредине, а зубы сомкнутся на горле. Охота, каковой славились вельхские собаки в яви и в сказаниях, явилась ему во всей своей предметности. Он видел глазами пса!

Но видение оборвалось столь же внезапно, сколь внезапно возникло, и чернота более густая, чем чернота подземелья — чернота пустого сна, — встала вокруг. Зорко уразумел, что видел чье-то видение и был в нем не собой, а тем псом-охотником, каким был в своем видении кто-то другой. Кто был этот другой и как мог приключиться подобный перекресток видений, венн не знал; зато он узнал теперь не только то, как чесать за ушами страх собачьего сердца, но и как войти в мир не нагим, как входит человек, прикрытый лишь данным ему именем, но облаченным в образ собаки.

Вспомнив об этом, Зорко решил тут же испытать, чт'o может выйти из такого его преображения. С каждым шагом лошади прибавляя усилиями памяти новую черту, приобретенную опытом минувшего видения, он восстанавливал в себе тот вид, какой имел тогда. И, едва ощутив, что память не подвела его, заглянул в отверстие ступицы…

Вороной под мергейтом-десятником ступал размеренно, копыта его тонули в мягком мху, нетронуто нараставшем здесь столетиями. Пробуя большими ноздрями воздух, конь, сколь ни прислушивался, не мог открыть вокруг ни единой опасности. Пахло свежими и теплыми уже от раннего весеннего солнца телами сосен, освеженной первыми после зимы дождями подстилкой, юной травой и погрузившимися глубоко под свод земли, но еще не ушедшими талыми водами и, с ними, прошлогодним снегом. Теплый и тихий ветер не доносил ни примет жилья, ни знаков присутствия хищника. Конь не знал, почему забеспокоились было люди, оседлавшие других коней.

Вдруг, откуда ни возьмись, прямо здесь, рядом, на ближней опушке бывшей гари, там, куда они и двигались, возник запах. Это не был запах волка, но и запахом собаки он тоже не был. Степная собака пахла совсем по-иному. Конь еще не привык к тому, как должен пахнуть лесной веннский пес, а потому не сразу угадал его запах, но он уже знал, что здешняя собака больше степного волка. Пес был рядом, в десяти саженях, — так говорил запах! Но в десяти саженях впереди было пусто, и спрятаться от прямого взгляда было некуда!

Меж тем пес, которого не было, но который размером и силой, судя по запаху, куда как превосходил обыкновенного, вздыбил шерсть и нервно шевельнул хвостом. Новая волна запаха, словно плеткой, ожарила коня: пес был готов напасть, и вся свирепость и уверенность большого и сильного хищника прорычала о себе в этом слове, вложенном в уста запаха.

— Будто бы псиной тянет? — спросил себя и спутников десятник и принюхался.

Он не знал, что конь уже не слышит его руки, потому что пес, раскрыв невидимую пасть, откуда смрадно потянуло навязнувшей в зубах убитой плотью, бросился на него.

Забыв, что несет на спине всадника, вороной поднялся на дыбки, заржал, развернулся и пустился прочь, сланью, стараясь спастись от незримого преследователя. Мергейт едва удержался в седле, неловко взмахнув руками, и только теперь понял, что недостаточно ценил этого вороного: противоположная опушка неслась на него так, будто под копытами коня была не вязкая грязь, а звенящая первыми осенними заморозками трава Вечной Степи.

А пес бежал быстрее. Его рывок оказался столь стремителен, что вороной, на слякоти проваливавшийся на незаметный, но такой нужный вершок, как ни пытался, не мог разорвать ту еще более невидимую, чем пес, нить, что связала их. Пес мчался уже совсем рядом. Он был легче, а лапы его были широки, и ему не надо было тратить силы на то, чтобы вызволить их у размокшей земли, и вся сила его обращалась в бег. Вот пес зашел влево и поравнялся с задними ногами коня, вот выдвинулся на два локтя вперед и нырнул вороному под пах…

Остальные кони тоже почуяли огромного пса и, видя, как в несказанном ужасе, разметывая комья грязи, бросился назад их вожак, кинулись за ним, и люди, привыкшие повелевать лошадьми, прослывшие — и по заслугам — по всей земле лучшими знатоками коней, жившие с ними кожа к коже многие века, не понимали, что за сила вырвала вдруг у них из рук эту тысячелетнюю узду.

Лес приближался неотвратимо, и, пытаясь справиться с обезумевшим скакуном, десятник не сразу сообразил, что оставаться в седле дальше смертельно опасно, что любой низкий сук будет теперь злее вельхского копья, а каждый ствол — тверже пешего веннского строя. Мергейт еще успел собраться, чтобы оттолкнуть себя от разом сделавшегося диким и незнакомым коня, избежать встречи с ополчившимся на него лесом, и даже оттолкнулся и выпрыгнул из седла, но упругая сила бега была столь велика, что несколько саженей, оставшихся до первых стволов, не могли вобрать ее в себя. Эта сила и швырнула десятника со всего размаху на две выросшие рядом березы. Тело ударилось о крепкие груди деревьев и упало, уже обмякшее, в смарагдовую траву месяца березозола…

Сотоварищи павшего избегли его участи и теперь, вымазанные в густой жиже, в порванных халатах, удивленные и ошеломленные, поднимались на ноги, ощупывая себя и прислушиваясь к своему телу, словно не веря, что остались невредимы.

Вороной летел сквозь лес, будто за ним гналась неутомимая стая понукаемых зимним голодом волков. И девять коней неслись вслед, повинуясь общему страху новой, неведомой опасности. Они знали голоса воды и грозы и степного пожара за несколько дневных переходов, они не боялись увидеть блестящие твердые плети в руках у людей, которыми те стегали друг друга, и не страшились крови на белом снегу. Но сегодня пришел новый враг, невидимый и беспощадный. Ни клык, ни коготь не тронули вороного, он даже не ощутил прикосновения встопорщенной шерсти, но ужас вонзался глубже клыков и разил вернее. Лишь когда пена усталости стала падать с него хлопьями, конь остановился. Перед ним бежал прозрачный говорливый ручеек, и даже тени от невидимого врага не было ни на пять, ни на пятьдесят верст вокруг, ни даже на много дней похода…

Зорко спрятал оберег за пазуху и призадумался. В его владении оказалась сила, которой, как утверждали книги, держались великие престолы прошлого, перед которой склонялись и будут склоняться тьмы и тьмы, которая сдерживает любой поток надежнее, чем скалистые берега нарлакских рек, — страх. Одним движением мысли он опрокинул в грязь и растерянность десяток жестоких воинов, не успевших сообразить даже, откуда на них напали. И нет сомнения, что и впредь, лишь направив в узкую горловину оберега не самую великую часть потока горечи, текущего сквозь него, из будущего навстречу потоку времени, он сможет вырвавшимся с другой стороны лезвием тончайшей струи, твердой и острой, как стеклянный меч Брессаха Ог Ферта, рассечь пополам не только сердца Гурцатовых воинов, но даже то, что лежит в душе глубже сердец.


Лист первый Зорко | Листья полыни | Росстань первая Зорко и Некрас