home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Росстань третья

Зорко и Волкодав

К ночи великое море помрачнело, волны, одетые в гладкую черную кожу, вздыбились и, выстроившись широкими рядами, двинулись в сторону полуденного окоема, туда, где еще серело небо, свободное от тяжких туч. Чтобы укрыться от брызг, Волкодав устроился с подветренной стороны надстройки, под светильником, где горела ворвань. Качка уже не волновала его. Он хотел узнать что-нибудь о времени. Он до сих пор не верил, что Нечуй-озеро, виденное им не то во сне, не то наяву, не колдовское марево, не наваждение, навеянное его рассудку, уставшему от одиночества и величия пустынных горьких вод. Переворачивая листы толстой книги, он с интересом пробегал глазами по буквицам, открывавшим главы, но не позволял себе отвлекаться на то, что не занимало его сейчас более, нежели время. И вот он добрался до нужного места и, уставив перст в строку, зашевелил беззвучно губами. За эти дни он научился читать гораздо быстрее, чем умел допреж, но до Эвриха ему было еще далеко, как отсюда до Шо-Ситайна…


Время вовсе не течет в одну сторону, определенную раз и навеки, и быстрота его течения вовсе не расчислена. Потому весьма смешно глядеть на тех, кто тщится поймать его, заключив в тень от шеста, воткнутого посреди песчаной площадки, или в стеклянное нутро клепсидры. Мало того, время порой не течет совсем, а порой течет в самые разные стороны сразу и, конечно, утекает сквозь пальцы. Иной раз, правда, его удается поймать и схватить и смотать в клубок, как шерстяную нить. Однако следует помнить, что эта нить остистая, и зверь, чей жесткий волос попадает в эту нить, дик и своенравен, и волос его таков же, и то, что, как мнится тебе, лежит в твоих ладонях, находится в руках другого. А ты опять понимаешь, что время совсем не там, где ты думал.

Надо сказать, что время не только течет, но и стоит не одинаково. Человек редко бывает полностью живым, большую часть своего существования его жизнь перемешана с его смертью, смертью его родных и любимых и смертями других людей. Когда человек полностью жив, его время стоит, замирая в одной светящейся точке. Но куда чаще случается, что время замирает в другом месте, там, где приближается к вечности. Оно останавливается там или почти останавливается, потому не может существовать в вечности, а значит, не может и двигаться. Такое бывает иной раз в сражении, потому что ярость и страсть столь занимают воображение, что память о прошлом и будущем отступает и умаляется. Поэтому и останавливается время, ведь оно не может течь, если исчезают прошлое и будущее.

Мне довелось биться при Нечуй-озере, когда воины великого полководца Гурцата, предводительствуемые темником Олдай-Мергеном, предприняли поход в земли веннов. Войска прошли через все веннские земли и повернули обратно, но прежде потерпели поражение от веннов и вельхов. У Дикого Кряжа воеводы веннов и вельхов Качур и Бренн победили Олдай-Мергена и заставили его оставшихся воинов поспешно отступить. При Нечуй-озере полтысячи мергейтских всадников, ушедших вперед, к началу пути на Галирад из веннских земель, были истреблены почти до единого человека.

Должно быть, в том месте, где нет прошлого и будущего, могут остановиться разом несколько времен или хотя бы два. И тогда возможны самые чудесные совпадения, когда два разумения могут поменяться временами, при сем же телесные воплощения их продолжат пребывать в тех временах, коим принадлежали изначально…


Море ярилось пуще. Черные валы прорвали смиряющую их гладкую чешую, сделались бурливы, вспенились грязно-белым и, не повинуясь более ничему, опричь своего буйства, заходили как вздумается, ударяя друг в друга, то умаляясь, то возвышаясь, ревя и шипя. Встречая на пути своем корабль, они беленились еще более, взбрызгивали, рычали и, кичась перед миром своей силой, били, швыряли и ломали корабль, как велит им их прихоть. Волкодав поспешил спрятать драгоценную книгу в кожаный мех, от беды подальше.

Сегваны корабельщики бегали по палубе, прятали вещи, привязывали то, что еще можно было привязать, дабы катающийся груз не зашиб кого, убирали парус. Но огромное ветрило не давалось. Волкодав вскочил было, чтобы помочь корабельщикам, но тотчас понял, что, хоть и перестал бояться моря, поединничать с ним еще не научился. Едва попытался он сделать шаг, как нога поскользнулась на гладкой палубе, а сорвавшийся откуда-то холщовый мешок ударил под другую ногу. Венн, способный проделать всякие штуки на скачущей лошади, здесь упал и покатился по накренившейся палубе к борту. Неизвестно, остался бы он на корабле, если б не зацепился за некую толстую веревку, отмотавшуюся невесть откуда. Так, держась за нее, он поехал по палубе назад, когда новая волна накренила судно носом вниз и немного на противоположный борт. Навстречу ему неслась стенка надстройки, и он уже завертелся ужом, стараясь собрать свое тело так, чтобы удар не принес ему каких увечий, когда почуял, что его неудержимо клонит в сон.

В одно мгновение грозное предночное море пропало, перед взором замелькали какие-то призрачные фигуры, мреющие сквозь густой туман, стремительно, впрочем, редеющий. Последнее, что он заметил, — это ворванный светильник, вспыхнувший внезапно ярко, ровно полуденное светило, ослепив Волкодава на миг. Разлепив веки, он увидел, что находится уже не среди кипящего моря, а в бурлящем котле боя и тот, с кем он менялся порою снами и явью, сражается здесь. И против него стоят десятки врагов, и он должен их победить. Знает, что должен, но не ведает, как это сделать, и меч держит вовсе не так, как следовало бы, чтобы хоть малую надежду иметь на претворение замышленного…

Прежде всего, не надо было суетиться. «Не спеши. Я знаю, как надо», — сказал про себя Волкодав и окончательно провалился из времени, где трещал и тонул в черном океане корабль, во время, где враг одолевал его сородичей, да еще вблизи его родного дома, в том единственном знаемом им месте, где его дом еще жил.

Против него был конный ратник из того странного воинства, что вторглось в веннские пределы. За ним были еще пятеро его людей, далее бушевала жестокая сеча, где опытный взгляд Волкодава сразу отметил пеших и конных воинов, на одежде которых были нашиты клочки серой песьей шерсти. А дальше, всего в тридцати саженях, падала в глубь земли ямина, на дне коей, ни единым плеском не искаженное, блестело в полуденных лучах молодого весеннего солнца священное Нечуй-озеро.

Тот, кто пришел из Вечной Степи, был не слишком похож на обычных ее уроженцев. Был он высок и светел волосом, как светла свежая солома. И глаза его, пусть узкие и раскосые, распахнуты куда шире, нежели у соратников его, и серые, как лед сухеня месяца. Облачен был он в белый халат, уже изрядно выпачканный, запыленный, обрызганный кровью и прорванный мечами и стрелами, а все ж белоснежный там, где ткань осталась невредима. Под халатом Волкодав приметил доброй работы кольчужную броню, какой не делали ни в Галираде, ни у сегванов, и вельхские кузнецы такой не ковали, и тем паче ни в Нарлаке, ни в Халисуне.

«Должно быть, откуда-то с Восходных Берегов», — рассудил венн.

И был прав: Кутлуг взял эту броню в разрушенном Хорасане. Поклонявшиеся огню и пламени маны умели ковать металл, как никто. Видно, знали некие тайны огня, унесенные теперь с собой в холодное подземное царство теней, где ни огонь, ни его тайны никому не были надобны. Но вошедший в металл огонь жил в нем, придавая ему свой блеск и неодолимость.

Голову мергейта защищал круглый остроконечный шлем с крутыми выпуклыми боками. С такого меч соскальзывал, если только не бил точно поперек покатой поверхности. Впрочем, как раз это Волкодав не только что знал, но и умел. Если кто видел — а видели это допреж всего мергейты, окружавшие и берегущие в битве своих воевод, олицетворяющих бранное счастье и удачу, — то удивился бы немало: Зорко Зоревич, что из рода Серых Псов, возглавивший отряд, призванный раздробить змеиную голову, отделенную от тела мергейтской тьмы, за одну битву преображался уж не однажды. А Волкодав, привыкший уже за многие сны к чужому телу, хоть и немало было ныне сомнений в том, вовсе ли оно чужое, ослабил хватку пальцев на черене меча ровно настолько, насколько это было нужно, чтобы держать меч и цепко, и твердо, но и так, чтобы позволить клинку явить свою силу, подвластную воле хозяина, и вершить смертоносную работу без помех. Потом же, стараясь не глядеть врагу в глаза — незачем это было, ничем ведь не обидел его мергейт, а тем лишь виновен был, что послали его в чужую землю владыки, — двинулся Волкодав на лошади противосолонь, чтобы противнику рубить стало неудобно. Тому быстро развернуться помешали его же соратники. Немного помешали, но Волкодаву и того достало. Походя ткнув острием меча одного из мергейтов, отчего тот сразу схватился за бок, — Волкодав мигом приметил, что меч, непохожий на веннские, со скругленными оконечьями, был приспособлен для колющего удара, любимого в Аррантиаде, — венн обрушил на мергейта в белом халате косой удар сверху, короткий и резкий, как удар хлыста, да и рука при этом шла свободно и хлестко, ровно плеть.

Мергейт, к чести своей, сумел, успел подставить под удар конец сабли, но не смог удержать ее достаточно крепко, да и скользнул меч по сабле, просто отклонив ее, и упал всей мощью мергейту в основание шеи. Крепка была кольчуга, откованная манами, но вельхский меч оказался прочнее, ведь не обычные искусники кузнецы делали его. Волкодав разрубил кольчугу, как и действительно умели это Сольгейр кунс и могучий воин Бьертхельм, а следом погрузил злое железо в плоть мергейта до самого сердца. Тело Кутлуга завалилось назад, потому что Волкодав, высвобождая меч, оттолкнул его, и было подхвачено на копье забежавшим за спину сотнику степняков Милени. Не надобен оказался этот отчаянный бросок: Кутлуга, грозного сотника, убили и без него, а вот от своих он отошел, и наехавший сзади Эрбегшад наотмашь стегнул его саблей по голове. Саблю Эрбегшад носил не обычную, а с елеманью, и кожаный шлем Милени, железными прутьями, в него вшитыми, укрепленный, такого тяжкого удара не выдержал. Миленя упал, и тело Кутлуга рухнуло на него сверху, пронзенное насквозь копьем. А Эрбегшад промчался дальше, не задерживаясь.

Волкодав увидел, как убит был пеший венн, поспешивший ему на подмогу, но гнаться за степняком в войлочном шлеме-шапке и в белом, как и у поверженного им, халате не стал, да и не в правилах общего боя это было. Коли каждый стал бы за обидчиком гоняться, ни единого сражения никому не выиграть бы! На то и был заведен в войске порядок и закон, и от мудрого арранта, с коим знакомство свел еще в подгорной тьме на самоцветных копях, слышал Волкодав о древних аррантских воеводах, великие труды о боевом порядке и о войне по-ученому создавших. Аррант, впрочем, тягот не выдержал, умер. Волкодав и имени его не знал.

Теперь, следующим ударом выбив саблю из рук лихо набросившегося на него кочевника, а вторым ударом отрубив ему десницу, Волкодав получил передышку на пять ударов сердца, дабы наскоро осмотреться. Он узрел, что впереди идет конный бой, и там неведомо, кто одолевает, а вот позади верховые степняки одолевали пеших веннов, и всё Серых Псов. У тех, видимо, был прежде строй, да кочевники его нарушили, а ныне, почитай, разрушили. Еще бы немного, и порвали совсем, разметали бы на разрозненные части и добивали бы пеших, кружа вокруг них. Волкодав, вышибив еще одного мергейта из седла ударом, нанесенным от себя плоско над землей поведенным мечом, развернулся и пустился на помощь пешим. Сзади к нему пробился длинный белобрысый парень, по виду крестьянин, а не воин, с простым грубоватым лицом. Где-то Волкодав видел его допреж, да вот где? Из-под кольчатого доспеха у парня выглядывали грязные и оборванные рукава беленой домотканой рубахи, вышитые на обшлагах и по плечам красными нитями. Узор являл солнце и вроде бы волны и рыб да и пересечен был косой клеткой, из чего венн вывел, что в мирной жизни парень этот был рыбарем.

Как бы то ни было, а вдвоем биться было сподручнее. За то, что творится за спиной, Волкодав теперь был спокойнее прежнего. Добрый воин должен помнить, что на затылке у него глаз нет и противник о том догадывается, а потому обязан за тылом своим следить. Но когда там, в тылу, надежный соратник находится, меч твой больше подвигов впереди натворит.

Волкодав и белобрысый вторглись в скопище мергейтов, прорубились насквозь, к лесу, без всякого для себя вреда, повернули и заново обрушились на степняков, тесня и опрокидывая их, стараясь поспеть туда, где пешим веннам приходилось хуже всего. Поглядев на другую сторону поляны, Волкодав увидал, что и там все смешались в одну толпу, качающуюся то в сторону леса, то в сторону обрыва, — это было видно по телам убитых, устилающих поляну и с одной, и с другой стороны от сражающихся.

Вдруг перед взором Волкодава опять оказался всадник в белом халате и войлочной шапке, не рубивший яростно направо и налево, будто плеткой секший, а ловко встревавший в схватку там, где был тому самый миг, и двумя ударами решавший дело. Волкодав проскакал немного вперед, зане теперь это было сделать просто: уже немало воинов полегло и не было такой тесноты среди бьющихся, как поначалу. Он настиг степняка в белом халате, а тот, увидев его, крикнул что-то отрывистое и злое, и отразил колющий удар Волкодава, и сам ранил в руку белобрысого, попытавшегося помочь венну и поразить мергейта в плечо. Волкодав тогда развернул лошадь и сделал вид, что собирается скакать прочь, к другой схватке. Мергейт поверил было ему, а венну того и надо было: он вновь развернул лошадь, поднял ее на дыбки, заслоняясь от возможного встречного тычка саблей — и этот тычок последовал, но не задел ни Волкодава, ни лошадь, — и обрушился на врага сверху, опуская ему на шапку смертоносный меч. Мергейт упал на землю с раскроенной головой. Однако, глянув ему в лицо, Волкодав понял: не тот. У того и лицо было длиннее и уже, и нос не такой приплюснутый, а крючковатый, и кожа чуть светлее.

И вправду, это был сотник Джэнчу, пришедший сюда вместе с Кутлугом. А Эрбегшад, последний оставшийся теперь у мергейтов здесь сотник, теперь бился уже близ откоса, успевая поглядывать вниз, гадая, нельзя ли скатиться, если венны вдруг осилят, вниз и скрыться в лесах за озером, поднявшись по кручам. Ведь если видны были в прибрежных камышах лодки, то добирались же как-то до них люди?

Волкодав еще дважды пробился сквозь хватку, и ему стало ясно, что не зря он сегодня взял в руки меч. Мергейты дрогнули, стали жаться друг к другу, и венны, почувствовав это, сумели сплотить ряды и начали теснить врагов к обрыву. Увидев это, Волкодав взял на другую сторону поляны, где исход боя не был решен окончательно.

— Добро сегодня бьешься, Зорко Зоревич! — крикнул ему какой-то чернявый бородатый венн с обвязанной левой рукой. Повязка вся напиталась кровью, да и на правой руке, и на бедре, и на груди у всадника были раны, но не тяжкие. И Волкодав вдруг вспомнил, кто он есть здесь. Вспомнил, и тут же дрема смежила ему веки.

«Благодарствую, венн. Никак не думал, что ты столь сведущ в мореходстве», — услышал он, засыпая…



Лист первый Зорко | Листья полыни | * * *