home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Лист третий

Некрас

— Дорога от гор до Светыни в полтора раза короче, чем от Светыни до гор, потому что на ней обязательно найдется попутчик, и если ваш день будет один для вас обоих, то ночи ваши будут разными, ибо вы видите разные сны, — так сказал Некрасу караванщик-ман, у которого кудесник остановился спросить дорогу на Саккарем.

— Откуда ты знаешь, отец, что ночь может быть чьим-то днем? — спросил тогда Некрас. — Ведь если чья-то ночь удлиняет мой путь в полтора раза, значит, и моя ночь может добавить что-то к чужому пути?

— Ты ошибаешься, чужестранец, — отвечал тогда ман. — Никто, кроме богов, не знает, сколь длинна твоя жизнь. Да и они порой не знают этого, потому что никому, даже богам, не по силам объять все пространство и поднять всю тяжесть страны сновидений. А она столь же велика и тяжка, как все дни всех времен. Потому твоя ночь ничего не сможет добавить к ней. В полтора раза длинней станет лишь ваш общий путь, зане если бы не было у вас этого общего дня, то и ваши ночи не были бы такими, какими они стали. А твой путь останется таким же, если измерять его верстами, как принято у вас.

— А как принято у вас? — осведомился тогда венн.

— Я измеряю общий путь, потому что я водил караваны и, может быть, еще поведу их когда-нибудь. Путь измеряется ночами под звездами, когда люди, кони и верблюды спят и видят сны, и даже те, кто не спит, лежа или сидя у костра рассказывают сны друг другу…

— Потому что их дни — это все равно чьи-то сны, которые приснились кому-то, — подхватил Некрас. — Это я уже понял. Скажи мне, не ты ли тот, кого я ищу?

— Могу ответить сразу, что нет, — покачал головой ман. — Ты ищешь того, кто может смотреть в чужие сны и изменять их, а я этого не умею. Если ты идешь за тем, что тебе нужно, в Саккарем, ты можешь не успеть, потому что кони мергейтов бегут быстрее. Если ты торопишься, лучше иди на Восходные побережья, там живут вельхи.

— Вельхи не знают искусства странствия по снам, — заметил Некрас. — Это говорил человек, что учился у них три зимы.

— Если ты и вправду торопишься, то я могу догадаться, зачем тебе охотник за снами. Такого, кто смог бы помочь тебе, я знаю только среди вельхов. Если ты сам, не зная дороги, добрался от Светыни сюда, тебе по силам найти и его, не зная, по каким он идет дорогам, — возразил караванщик. — Он знает место, где можно остановить облако черного времени, но не имеет средства остановить его. Если ты ищешь того, кто знает это место, значит, тебе известен тот, кто располагает должным оружием… Не смущайся тем, что я говорю не называя имен. У того, о ком я говорю, теперь нет истинного имени, а у тех, кто ему служит, слух тоньше, чем чутье у собаки и чувство земной тяжести у верблюда.

— Что касается слуха, то я скажу тебе, что твой вьючный зверь с двумя горбами, которого ты зовешь верблюдом, сейчас стоит в четырех верстах отсюда и пьет воду из ручья, где вода мелка и мутна от глины и песка, и что рядом с ним пьют воду еще шесть таких же зверей, — отвечал Некрас. — Если хочешь, можешь проверить это, потому что на этом звере с заячьими ушами, похожем на лошадь, ты успеешь туда, пока он окончит пить. Сейчас никто не слушает нас, и ты можешь, если захочешь, рассказать мне о том, кого мне надо искать.

— Я верю так же, как ты поверил мне, — сказал ман. — Этого зверя с заячьими ушами называют ослом. Тебе пригодится это слово, если ты собираешься идти через горы. Человек, которого тебе надо найти, светел лицом, а волосы его белы, как молоко. Он в возрасте зрелого мужчины, но душа его глубже, чем пещеры Самоцветных гор. Он носит одежду вельха с Восходных побережий, а живет тем, что рассказывает истории ходящим с караванами и носит важные послания. Еще никто не смог перехватить послание, которое доверили ему, — будь оно передано на словах или начертано на пергаменте. Никто из тех, кто пытался захватить или убить его, не преуспели. Он обыкновенен, бороды и усов не носит, и в лице его нет ничего примечательного, кроме того, что нос крючковат.

— Есть ли у него имя, по которому я отыщу его, если он столь известен? — спросил Некрас.

— Известен он тем, кто передает такие послания, за кои платят золотом и кровью, — усмехнулся ман. — Я знаю лишь одно из его имен — Брессах Соломенная Веревка.

— Если боги помогут мне, достанет и этого. Благодарю тебя, отец. — Кудесник поклонился в пояс седому и полному, но крепкому еще старику в черном стеганом халате и белом платке, защищавшем голову от солнца, кой платок перехвачен был золотым шнурком.

— Огонь Аша-Вахишты да пребудет с тобой, — отвечал караванщик. — Никогда в стране лесов я не знал огорчений, да не огорчит она меня и теперь.

— Дороги к нашим печищам открыты для тех, кто честен перед самим собой, — заверил мана Некрас.

— Когда огонь Аша-Вахишты снова будет возвращен в очаги манов, мой дом примет всех, кто пришел с миром, — отозвался старик. — Теперь ступай, ибо в трудное время дороги не ложатся сами под ноги, а, наоборот, дыбятся, противясь идущему, или даже тащат назад.

— Я слышу звучание этой дороги на три ночи назад, — сказал венн, вскидывая на плечи короб. — Самый давний след — след каравана, и он ведет к горам. Я догоню их.

Старик кивнул.

Некрас прошел уже семь верст, но слышал, как старик все еще сидит, поглаживая иной раз по холке своего осла, на каменной лавке у стены прямоугольного здания с глухими стенами, за которыми размещался прежде шумный — у Некраса аж звон в ушах стоял от звуков, что жили здесь еще на осеннее равноденствие, — а ныне ограбленный и почти пустой приют для путников-торговцев.

Желтое и жгучее солнце страны манов, звук коего шел будто из глубокого колодца — таким прозрачным и чистым было эхо от безлесной каменистой земли, — начало свой путь от вершины неба к краю небоската.

Некрас далеко успел уйти за эту седмицу. Поначалу он переправился через Светынь — там, где стояло печище Серых Псов. Заклинателям звуков в печищах всегда оказывали уважение и никогда не отказывали в просьбах, но относились к ним настолько почтительно, что это почтение граничило с недоверием и даже опаской. Конечно, зачем Некрасу переправа через реку, никто не спросил, никто даже не обмолвился о том, но здесь и без сети звуков было ясно: многие подумали о том, чт'o это кудесник забыл на берегу, где венны испокон веков не селились?

Потом потянулся черный лес, но Некрас шел уверенно: в двух дневных переходах звучала на разные лады проезжая дорога, ведшая из самого Нарлака на Восходные побережья. Сейчас на пути было глухо, но дорога помнила о том, что было совсем, по сути, недавно, и вместо торговых обозов странствовало по ней из конца в конец, с легкостью преодолевая леса и горы, их разноголосое эхо.

Здесь ему выпала доля: нарлакский обоз из двадцати повозок направлялся в страну манов. На обычных купцов обозники не походили — уж больно соблюдали порядок: выставляли стражу на ночь, старшего слушали как родную мать и вовсе мало говорили о своем торговом промысле — а ведь о нем-то купчанины более всего горазды беседовать! Некрас не спрашивал ни о чем, слушал только да изредка отвечал на вопросы: один из нарлакцев по имени Ригард разумел сольвеннскую речь, а речь веннская и сольвеннская вельми похожи были, не успели столь же размежеваться, сколь и народы. Кудесник успел рассказать о том, как мергейты нагрянули и каково им в веннском краю пришлось.

Ригард потом растолковал все своему старшине. Тот в светло-рыжую бородищу свою ухмыльнулся, видно остался доволен. А откликались люди эти отнюдь не на те звуки, что обычно торговцам присущи, — Некрас эти звуки незаметно из дуды своей кудесной извлекал да слушал, как отзовется. Сорок и еще двое из тех, что с обозом шли, были ратники или старшины ратные, только истинное ремесло свое зачем-то укрывали. То есть зачем укрывали — это Некрас вполне уяснил себе: кому из разумных людей блажь такая взбредет, чтобы в оружии во вражеских землях расхаживать и думать, что тебя не тронут и не приметят? А вот что хотели, то было неизвестно: из того, что Некрас по пути слышал, все ясно было, каковы собой мергейты-степняки и чего от них ожидать, так что, к чему нарлакцам целый отряд понадобился в такой дали, было невнятно.

Другие два десятка и еще четверо все же более походили на купцов. Не на купцов даже, а на тех, кто сам торг в лавке ведет или за товаром ездит по приказу купца, — Некрас не знал, что такой человек приказчиком называется. Только и эти скрытничали, а старшего своего пуще нарлакских ратников слушались. Ригард говорил, посмеиваясь, что за товаром, дескать, едут, да таким, что война не война, а всегда нужен и деньги немалые сулит. За тем товаром едут, а заодно и их, честных купцов, провожают.

Те, с кем ехал Ригард — служилые воины нарлакские, — везли с собой ткани да украшения всяческие, цену коим Некрас не знал. Впрочем, ему не до того было. Он смекал, где бы ему от нарлакцев отстать, потому как навряд ли мергейты, с коими по пути всенепременно повстречаться придется, не ведают о том, с кем их воеводы войну теперь ведут. А ну как признают в Некрасе венна? Некрас не столь самих мергейтов страшился, сколь опасался, что его же попутчики его и продадут. Скажут: «Вот, держите, венн вам в полон, а нас за то отпустите».

Но покуда боги к нему благосклонны были и от сил враждебных берегли. Лес поредел скоро, и потянулась степь с травою, высокой и жесткой. К такой траве кони степняков не привыкли, оттого и мергейтов здесь не было. Край этот всегда пустынен был, а сейчас и вовсе обезлюдел.

Так и проехал он с нарлакцами до земель манов, до самой их границы.

Земля эта была для Некраса столь нова, что он не смог быстро разобраться в том, какова ее природа и как здесь надлежит общаться со звуками. На первый взгляд, по сравнению с лесами веннов, с полноводной речистой Светынью, было здесь голо, глухо и пусто. Реки появлялись неведомо откуда и пропадали неведомо куда. Озера кочевали с места на место. Жизнь влачилась вслед за водой, оставляя на покинутых внезапно местах окаменелые следы. Здесь властвовали камень, песок и пыль. Там, дальше на восход, куда двинулись нарлакцы, ближе к морю земля эта становилась иной: там были быстрые реки, вододержи и ручьи, сотворенные человеком, большие огороды и зеленые кусты с полупрозрачными ягодами, зачем-то возделываемые с особой любовью, небольшие, но родящие дважды в год поля, а по склонам ближних гор — пажити.

Кое-что об этом Некрас услышал сам, ловя и различая звуки с дальних рубежей, что-то рассказал старик караванщик. Но от края, где сейчас очутился Некрас, до той части страны манов было добрых пятнадцать сотен верст. И туда, к берегам едва слышимого отсюда великого водного простора, ему вовсе не было нужно. Горы, по дорогам коих лежал его путь, дыбились на полдень и закат, но даже громовые их вершины еще не были видны отселе.

Некрас остановился в безлюдном теперь приюте. Кроме него здесь жил хозяин с семьей и работниками, помогавшими в хозяйстве и пасшими маленькое стадо овец. Это была половина от тех, что прежде служили здесь. Кого-то убили мергейты, кто-то бежал, а кто-то просто ушел — не то с мергейтами, не то к лихим людям подался. Еще жил здесь один купец, ухитрившийся как-то сохранить часть своих денег и спастись сам. Ныне он ожидал, пока хоть кто-нибудь пойдет с обозом в Нарлак, или к сольвеннам, или еще куда-нибудь, лишь бы только на закат, подальше от мест, где были теперь мергейты. С купцом были двое сыновей — чернявые молодцы с жаркими глазами. Ни единого слова ни на каком языке, опричь языка манов, они не знали, кричали друг другу что-то гортанно, подзадоривая, но с клинками своими, с коими не расставались даже во сне, объяснялись жестами столь ловко, что не трудно было понять, почему же купцу удалось унести ноги и сохранить на плечах голову.

И третьим, если вторым счесть самого Некраса, был водитель караванов. Должно быть, людей его ремесла и его породы уважали везде, так что и мергейты, когда пришли сюда и взяли все, что хозяин и постояльцы не успели спрятать — в том числе и двоих жен и трех дочерей хозяина, — и мелкой монетки не тронули у караванщика. Правду сказать, вступись он за кого-либо из пострадавших, и его бы зарубили: у мергейтов была своя Правда, непонятная и дикая для венна, но была. Вот по этой правде младшая дочь хозяина, горя и позора не снеся, лишила себя жизни — сгорела, среднюю дочь и младшую жену увез с собой мергейтский сотник, а старшую дочь теперь и видеть никто не видел: она выходила только по ночам, от людей скрывалась. По той же правде старик караванщик остался жив, невредим и ни в чем не ущемлен, если не считать того, что все позорное, страшное и беззаконное свершилось при нем, а он не мог вмешаться без того, чтобы быть убитым. Пощадили еще старшую жену, которой лет было едва не больше, чем самому хозяину, хотя и у нее отобрали все украшения и все лучшие одежды.

Некрас впервые увидел караванщика ровно так же сидящим на лавке у стены. Подле него был глиняный пузатый кувшин с высоким горлом и блюдо из обожженной глины, наполненное лепешками. Старик медленно жевал лепешки, глядя и на вновь прибывших, и тут же сквозь них на белесый от жары край небоската, и запивал из кувшина. Некрас прислушался: судя по звукам, кои издавал старик при пережевывании пищи, и по звукам, что доносились из кувшина, лепешки были ячменные, а в кувшине была обыкновенная родниковая вода.

Венн лишнего взгляда не бросил на караванщика, но тот словно услышал, что самый диковинный среди и без того необычных для этих краев и этого мрачного времени путников подслушивает его кувшин и его лепешки. Ман взглянул на него, и Некрас сразу понял, что старику ясно видно, кто в этой ватаге свой, а кто — опричный. Он увидел, сколь невелик скарб Некраса, заметил наверняка необычность его вида и некоторую особую осторожность, пускай держался Некрас, как и все те, кого арранты звали «варварами», а горожане иных великих государств — «разбойниками», гордо, сам себе господином. Увидел и поманил к себе, указывая на место на лавке рядом с собою. Некрас поглядел на старика в ответ, показал всем видом, что понял: его приглашают; но одновременно дал понять: не разумею, к чему бы это.

Тогда ман сделал еще глоток — пил он мелкими глотками, будто берег воду, — и сказал нежданно-негаданно по-веннски:

— Да будет здорова твоя мать и твой род, о гость моей страны. Прошу тебя, раздели со мной эту трапезу. Преломи хлеб, который рождает моя земля.

После такого приветствия и такого приглашения отказываться было нельзя.

— Мир твоим предкам и твоему дому, — ответил Некрас, легко вскинул на плечо короб и направился к старику. Нарлакцы были заняты своими делами, да и после ничуть не удивились тому, что венн восхотел остаться в этой глухомани, — должно быть, посчитали, что все, что могло им пригодиться, они у венна вызнали.

Имя у караванщика было длинное. Некрас, конечно, запомнил его, но никогда не обращался к старику, произнося его имя полностью. Скорее, его имя, сами звуки этого имени раскрывали суть свою в кличке, состоящей из части имени и собственно прозвища: Туса Правитель Колесниц. Но и по прозвищу не хотел обращаться к ману Некрас. Ибо видел в том непочтение и неуважение: пусть другие караванщики, собратья по ремеслу, говорят с ним так. Венн называл Тусу Правителя Колесниц или «отцом», или «почтенным», и ман отнюдь не возражал. Про себя же Некрас так и звал старика — караванщиком.

Караванщик получил свое ремесло по наследству, так что не мыслил для себя иных занятий. Он проводил тысячи и тысячи людей, лошадей, ослов и верблюдов от Восходных побережий до границ Нарлака и от Галирада до Мельсины на далеком полудне через пески, степи, горы и леса. Узнав, что караванщик знает дорогу до Саккарема через горы, Некрас, разумеется, немедля захотел расспросить старика о ней, но тот вел беседу так, что избегал прямых вопросов, и куда больше узнал о том, что происходит ныне в стране веннов, нежели Некрас-кудесник выведал о своем дальнейшем пути.

Но веннскую Правду караванщик чтил, и все, о чем бы ни спрашивал он, было ему знакомо, и Некрас не мог не отвечать ему почтительно и пространно. Наконец он спросил о Заклинателях Звуков, ибо хотел знать, что знают они, прислушиваясь сквозь время, об этой войне и могут ли проницать слухом бескрайнюю тьму беды.

— Будущее неведомо нам, но мне известно, где скрыто сердце, из которого черпается беда, — рассказал караванщику венн. — Однако лишь тот, кто может не только проницать тишину, но видеть в невидимом, способен отыскать уязвимое место этого черного сердца.

В ответ старик кивнул, будто знал нечто важное, и поведал Некрасу историю об одном из своих путей в страну вельхов, где он встретил Человека со стеклянным мечом:

— Человек этот был гораздо более примечателен, нежели был бы любой другой человек, просто получивший каким-либо образом стеклянный меч и с ним ходивший.

Легенды вельхов повествуют, что на полночь и восход от их берегов, среди туманов, лежит в соленых волнах — а волны там солонее, чем волны во всем остальном море, — остров, едва лишь поднимающийся над пучиной. Весь он представляет собой болотистую луговину, кое-где поросшую чахлым ельником. Только на полуночной оконечности острова скалит зубы, противясь разрушительным волнам, коим через столетия суждено поглотить эту сушу, гряда скал, возвышаясь над песчаными отмелями. Только здесь можно найти такой песок, мечи из коего не уступают в твердости и прочности стальным.

Когда-то, тысячу, а может, и две тысячи лет назад, может быть еще до Падения Небесной Горы, вельхи пришли на этот остров, название которого ныне кануло в туманы, как и он сам. Здесь открылась им тайна изготовления стекла, отсюда принесли ее на Восходные побережья. Однажды великий искусник Феаннах вместо того, чтобы выдуть новый кубок для пиров или обруч для украшения белоснежных рук красавиц страны Зеленых Лугов, как звали иной раз землю вельхов, создал, подчиняя дыхание вдохновению, стеклянный меч. И — о чудо! — клинок, весьма осторожно опущенный забавы ради на дубовую скамью, что привезли на остров с Восходных побережий, зане дубы на острове не росли, разрубил ее пополам и глубоко ушел в земляной пол.

«Заклятие духов этой земли скрывается в этом клинке, — сказала тогда жена Феаннаха. — И заклятие это не будет добрым, ибо зачем бы тогда вошло оно в тело меча и дало ему жизнь, а не в тело чаши или украшения?»

И Феаннах согласился с ней.

Что было дальше? Нетрудно сказать. Случилось так, что властитель вельхов, правивший тогда народом, жившим у горы Трех Яблонь, что в двух сотнях верст на полночь от Нок-Брана, задумал подчинить остров себе и стать владельцем места происхождения стекла. Его корабли отплыли на полночь и восход под покровом ночи, чтобы не видели люди из иных вельхских земель и не рассказали о том своим властителям и вождям, и не прошло и двух седмиц, как перед ними открылся низкий и скудный берег.

В то время на острове жили только искусники стеклодувы и немногие рыбаки, по своим причинам избравшие суровую жизнь вдали от обитаемых берегов. Они и узрели первыми корабли, полные воинов, еще до того, как те заметили остров, зане рыбаки за годы, проведенные здесь, умели лучше видеть и слышать сквозь туман, и рыбачья лодка ушла незамеченной вдоль берегов, дабы предупредить стеклодувов, живших ближе к скалам и песку, а остальные рыбаки ушли в глубь острова.

Когда воины вышли на сушу с обнаженными мечами, они не встретили никого, кроме мышей и крыс. Дома были пусты, а весь скот уведен. В ярости они подожгли рыбачьи селения, и жирный дым пожарищ возвестил о том, что враги ступили на почву острова.

Феаннах работал всю ночь, потому что любил это время, когда духи входят в дом, рассаживаются и ведут беседы, когда боги огня обретают свою истинную мощь и готовы раскрыть свои тайны прилежному и мудрому. Но едва забрезжило утро, как тревожная весть застигла его. В гневе швырнул он обратно в печь едва родившийся, жаркий еще кубок и приказал звать всех умельцев к себе, ибо по праву и заслугам считался старшим, а сам принялся за то, что зарекся делать на этом острове, — стеклянный меч.

Едва последний из тех, кто мог и желал, оказался у дверей его дома, он сказал им: «Войдите!» — и показал только что вышедший из бесформенной стекольной слизи второй на острове стеклянный меч.

«Если старший его брат сумел разрубить дубовую скамью в три пальца толщиной, — рек Феаннах и указал на разрубленную надвое скамью, — то пришедший за ним следом не должен уступить, иначе горе нам всем!»

И он с силой обрушил новый клинок на толстую железную цепь.

Был ли Феаннах искусным воином? Нетрудно сказать. Четверых кровных врагов, убийц старшего брата своего отца, поверг он, выйдя на них в одиночку. За то и был Феаннах принужден законом искать новой земли для поселения, ибо кровь четверых мужчин из одного рода, пролитая на одну землю, станет дурной кровью этой земли и породит на ней беду, если проливший эту кровь не уйдет жить в другие места вместе с семьей.

Но и от Феаннаха не ждали, что сумеет он разрубить стеклянным клинком стальную цепь. Не ждали и того, что уцелеет меч, а не разлетится тысячей тысяч осколков, что блеснут зловеще в кровавом луче молодой и хищной зари. Но меч уцелел, а железо легло поверженным, и вновь меч ушел глубоко в земляной пол дома, где работал Феаннах.

Тогда вперед выступил сказитель, что прожил на острове дольше всех из живших тогда, и рек: «Холодного железа не испугался стеклянный меч. Или мужи острова более хрупки, чем стекло, рожденное его песком? Или песок более надежная опора для жен острова, нежели их мужья? Идите же и сделайте так, как сделал Феаннах. Ибо если и вправду злая сила питает эти мечи, то кому, как не нам, ответить за свои дела? И даже если это недобрая сила, будет ли лучше, если мы падем от железа пришедших с войной?»

И каждый пошел к своему дому, и каждый успел сделать то же, что Феаннах: стеклянный меч. Некоторые успели сделать два, а сам Феаннах и три его сына — по три клинка.

И они вышли на битву, и многие из них пали, ведь они не были воинами, но память о том бое осталась: те из пришедших с Восходных Берегов, кто оставался в лодках, видели, как стеклянные клинки в руках обитателей острова разрубали брони и мечи пришельцев и те отступали и бежали в страхе, но ни один из сошедших на берег не уцелел.

С тех пор никто не смел посягать на право острова стеклодувов жить обособленно. Но сам остров все более одевался туманами, и все труднее было отыскать его среди седых волн. Мало кто переселялся на остров, прослышав о заклятии, коим владеют его жители. И сами те, кто населял остров, с годами становились нелюдимее и уменьшались в числе. Давно уже пропали где-то среди песчаных скал Феаннах и двое его сыновей, — говорили, что они вошли в жилища духов и там остались. И только третий, младший сын, создателя стеклянного меча еще оставался среди людей и был старшим в этом маленьком народе.

Годы шли и шли, и вот уже твердь острова, его строения, травы и люди стали казаться тем, кто еще приплывал сюда, какими-то зыбкими, точно сотканными из тумана, и речи их звучали точно из колодца, словно они ушли за некий невидимый полог, завесой скрывающий их страну, и только они знают, где еще остались в этом пологе входы и выходы.

Удивительно, но на кладбище острова почти не прибавилось новых могил, а жителей становилось все меньше, и среди них почти не было молодых и детей. Теперь сомнений быть не могло: Феаннах и сказитель, сами того не ведая, исполнив некое древнее условие, наложенное незнамо кем неведомо когда, выпустили на остров его прежних хозяев, и те, обладая на этой земле великой мощью, победили холодное железо, вместе с коим родился народ вельхов, и увели часть этого народа в свою невидимую страну, где место железа занимает стекло.

Как же попал стеклянный меч к человеку, о котором я начал рассказывать? Нетрудно сказать. Последним, кто переселился на остров, был рыбак, живший у подножия Нок-Брана, бежавший от обычая кровной мести. Никто не рискнул плыть за ним на остров, и он с женой и детьми обречен был провести остаток жизни на этой земле, все более становящейся призраком, нежели твердью. Именно в то время жена Элаты, сына Феаннаха, умерла, и он искал себе другую. Но среди жителей острова осталось так мало молодых девушек, что все они были на виду, и ни одна из них не нравилась Элате.

Как-то однажды случилось, что средняя дочь рыбака, последнего из прибывших на остров, смотрела на море и землю из своего дома, и море перед ней было так спокойно, что казалось бескрайнею гладью. Вдруг увидела она нечто, и был это плывший по морю корабль, немалый на вид, и парус его серебрился в лучах солнца, и дева немало удивилась этому. Пригнали волны корабль к берегу, и увидела на нем дочь рыбака могучего воина. До самых плеч спадали его золотистые волосы. Платье его было расшито золотой нитью, а рубаха — золотыми узорами. Золотая пряжка была у него на груди, и от нее исходило сияние бесценного камня. Два копья с серебрящимися, подобно ветрилу, но не серебряными все же наконечниками и дивными бронзовыми древками держал он в руках. Пять золотых обручей были на шее воина, что нес меч с рукоятью, изукрашенной золотой чеканкой и золотыми заклепками.

И сказал ей тот воин: «Настал ли час, когда можем мы соединиться?»

«Не было у нас уговора», — молвила дочь рыбака.

«Иди без уговора», — сказал человек.

Тогда возлегли они вместе. Когда же увидела дева, что воин собирается уходить, принялась плакать.

«Отчего ты плачешь?» — спросил тот.

«Две причины моему горю, — ответила она. — Расставание с тобой после нашей встречи. Ты овладел мной, и лишь тебя я желаю».

«Избавишься ты от своей печали», — сказал человек. Со среднего пальца снял он свое золотое кольцо и вложил в руку девушке и наказал не дарить и не продавать его никому, кроме того, на чей палец придется оно впору.

«Еще одно томит меня, — молвила она. — Не знаю я, кто приходил ко мне».

«Не останешься ты в неведении, — отвечал ей воин. — Ибо Элата, сын Феаннаха, был у тебя».

После же была свадьба. От той самой первой встречи понесла дочь рыбака и родила сына, и не иначе был он наречен как Эохайд Брессах Ог Ферт. Все, что ни было прекрасного на острове — долину или дом, пиво или факел, мужчину, женщину или лошадь, — сравнивали с ним.

Но был Брессах последним на острове, кто родился от женщины, на кою не пали еще чары духов-хозяев этой земли. И он стал принадлежать и острову, и той стране, откуда вышли вельхи; и стекло, и холодное железо были его воспитателями. Когда же пришел ему возраст стать мужчиной, он, работая в доме, где работал его отец — Элата, сын Феаннаха, — сделал из стекла вещь, подобную золоту. Когда узрел ее Элата, понял он, что связь, что была еще меж островом и миром, распалась, ибо только золото еще оставалось тем, что держало жителей острова в людском мире. И рек тогда Элата: «Тебе, Брессах, дано было разрубить последнюю нить из того вервия, первую нить из коего разрубил стеклянный меч деда твоего, Феаннаха. Ведомо мне, где теперь мой отец и братья, и все мы уходим к ним. Пойдешь ли и ты со мной, ведь ты волен отказаться, когда твоя мать — последняя женщина острова, не тронутая чарами его хозяев?»

В ответ рассмеялся Брессах: «Должно быть, из соломы было свито то вервие, коим привязались вы к Большой земле, когда так просто было его разрубить. Не таков я, Брессах Ог Ферт. Мне открыты ходы к миру, где обитает мой дед, но и мир моей матери доступен мне ровно так же. В залог того сделаю я меч, одно лезвие коего будет из стекла, рожденного песком острова, другое — из холодного железа. Когда удастся мне это, я сяду на твой корабль и отплыву отсюда к Большой земле, зане там есть место для славы тому, кому подчиняются стекло, железо и слово».

И Брессах сделал меч, о коем говорил, но отец ответил ему на хвастливую речь своим горьким, как полынь, словом: «Нетрудно сказать. Ты достигнешь славы, и мало будет тех, кто сможет соперничать с тобой во владении оружием и словом. Но знаешь ли, что бывает со сказителями, кои не уважают приютивший их дом и его хозяев? Им дают в руки соломенную веревку и, пока они разматывают ее и ведут заносчивые свои речи, отступают к двери и не замечают этого, покуда не очутятся за порогом. Тогда выбрасывают вслед за ними веревку и захлопывают дверь, и не могут они войти обратно даже по праву сказителя. Ныне и ты, сколь бы славен и прекрасен ни был, уподобился такому сказителю. Не будет тебе входа в мир, куда отправляемся мы, покуда меч твой не будет сломлен и после откован вновь. Такова соломенная веревка, что бросаю я тебе».

И остров вскоре исчез в туманах, а Брессах Ог Ферт, и вправду ставший великим чародеем и великим воином, по сей день бродит по свету и носит свое прозвище — Брессах Соломенная Веревка.

Так закончил свой рассказ караванщик.


После этого он разъяснил Некрасу, как добраться до страны Саккарем, но предупредил, что ныне это опасно в особенности, поскольку караван не может идти дорогами, лежащими слишком высоко из-за того, что хозяева копей в Самоцветных горах не гнушаются нападать на купцов в поисках наживы и рабов, а идти нижними дорогами тоже плохо — из-за войны.

Когда же Некрас, проведя в приюте два дня, собрался уходить, потому что услышал караван, следующий на полдень, караванщик указал ему того, кого на самом деле надлежит искать.


Лист второй Волкодав | Листья полыни | Лист первый Зорко