home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5

Нет, не так представляла Ануш день своей свадьбы. Когда пыталась угадать, что за сюрпризы готовит эта непонятная почтовая фирма, воображала что угодно, только не возвращение в школу. Ну полет на воздушном шаре, ну похищение, ну скачку на конях… Разумеется, чтобы цветы, чтобы сердце прыгало, чтобы дух замирал. Но школа… И что будет дальше? Горячий обед в столовой? Урок черчения? Хорошо хоть форму надеть не заставили.

Нюша замедлила шаг. Что-то неслышно приплясывало в воздухе. Мелькнула мысль: а если махнуть на все рукой и просто погулять?

Последние три дня она не видела Гошу, сотрудники «Почты» настоятельно просили не звонить ему и не отвечать на его звонки. Его, заверяли «почтальоны», просили о том же. Почему? «Поверьте, это абсолютно необходимо». Абсолютно! Не встречаясь с женихом, не слыша его сонный, кисловатый голос, Нюша уже на второй день засомневалась, вправду ли выходит замуж.

Правда, за две недели до сегодняшнего дня ее предупредили о приходе портных. Действительно, в назначенное время в дверь позвонили. Явились двое мужчин. Лысый печальный толстяк с мягкими женскими руками, старавшийся не встречаться с ней взглядом. И длинный, похожий на пастора: этот, напротив, глаз с нее не сводил. Оба мужчины по большей части молчали. Они снимали с нее мерки, делали зачем-то силиконовые слепки со ступни, попросили показать фотографии, переглядывались, многозначительно кивали. А потом — ни слуху ни духу. Ни примерок, ни переделок. А прическа? Нет, слово «странно» — слишком мягкое.

«Вот сбегу от вас, и играйте в свадьбу, в школу, во что хотите!» — подумала Нюша и повеселела. Она свернула в переулок и двинулась вдоль школьной ограды, но не успела сделать и десяти шагов, как вдруг сзади раздался голос:

— Ну что, опоздали?

Обернувшись, она увидела мужчину лет тридцати или тридцати пяти. Рыхлые щеки, рыхлый живот, спутанные светлые волосы. Не бродяга, просто человек, которого давно перестало интересовать мнение зеркала. Почему он смотрел на нее таким узнающим взглядом? Незнакомец улыбался так, словно умолял купить свою необаятельную улыбку.

Видя, что Ануш не может его вспомнить, мужчина усмехнулся.

— А я-то был в полной уверенности, что уж меня ты никогда не забудешь. Ты вот совсем не изменилась.

— Простите, я очень спешу.

— Нам по пути. Ты ведь в школу, так?

«Откуда он меня знает? Главное, откуда я его помню… если, конечно, я его помню?..»

Не находя ответа, сознание металось между своими зыбкими стеллажами в поисках нужной полки. С полок падало что-то звонко-прозрачное, и Нюше померещились тревожные отголоски какой-то давно забытой мелодии.

Школьную ограду недавно покрасили. Сквозь прутья в переулок пробивались ветки шиповника, на площадке под команды невидимого физрука шла разминка. «Какое счастье, что это закончилось», — подумала Нюша, глядя на разнокалиберных девчонок, большинству из которым ни форма, ни движения совершенно не шли. Мужчина старался не отставать, но быстрый шаг давался ему с трудом. Почему она его не боится?

— Ты когда в последний раз Мишку Ситникова видела? — спросил человек, стараясь дышать ровно.

— Откуда вы знаете Мишу Ситникова? — задавая этот вопрос, Ануш уже понимала, что он излишен. Она вспомнила все, и воспоминание мгновенно раскалило докрасна ее щеки, подбородок и шею. Ничего хуже этой встречи нельзя было придумать. «Или ты лукавишь?» — тут же подумала она и только теперь испугалась. Такие воспоминания нужно выскабливать железом, вытравливать кислотой, раз уж нельзя как-нибудь отменить и переиграть само прошлое. Одиннадцатый класс, полутемный кабинет химии, засада в раздевалке, дискотека по случаю Восьмого марта. О нет! Зачем она сделала так много, чтобы это ничтожество («Ну посмотри на него! Посмотри хорошенько!») обратило на нее внимание! Зачем всю весну и потом еще черт знает сколько думала о нем, зачем воображала его главным зрителем и судьей своей жизни, прически, фигуры? Оранжевые колготки! Господи, их бы хоть забыть! Разумеется, родители этого видеть не должны были, поэтому она складывала синюю юбку-резинку и чертовы апельсиновые колготки в рюкзачок (ради этого приходилось даже забывать два-три учебника), заходила по дороге в кафе и переодевалась в туалете. Как на нее глазели официантки! Невозмутимое выражение лица и болезненно обжигающий румянец — невозможное сочетание… Невозможная дура!

Сталкиваясь с ним в коридоре (она выучила наизусть расписание, чтобы рассчитать возможность таких столкновений), она мучилась главным вопросом: посмеялся он сейчас или улыбнулся? Его звали Женя Ганич. Высокий, светловолосый, с нахально-ласковыми глазами. Про выпускной даже думать не хотелось. Ну почему в день свадьбы ее наказывают таким унижением! Впрочем, сейчас униженным казался мужчина. Женя… Женя? «Постой-ка! Ему сейчас столько же, сколько и мне. А выглядит на десять-пятнадцать лет старше. Ужас! Может, это не он?»

— Погоди, не беги. Ануш! Я так хотел тебя найти, извиниться, все исправить. Но как-то все ветра не было попутного. Вроде кто-то нарочно мешал.

Они остановились. Ганич тяжело дышал:

— Сначала я женился… В тот же год, ты не знала?..

Она помотала головой. «Какое мне дело? И что это за тесемочка у него на шее? Ключи от квартиры?»

— …Все были против. Мои родители, ее родители… Даже она сама меня стеснялась — что это, муж на пять лет младше, не работает, не учится…

— Зачем же согласилась, если стеснялась? — спросила Ануш.

— Наверное, я ей нравился. Ну и вообще, замужество для женщины — вроде бы главный признак…

— Признак чего?

— Признак того, что у нее все хорошо. Прости, я глупости говорю, наверное. Она работала в салоне красоты: маникюр, педикюр, афрокосички… Короче, полгода даже мы не продержались…

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Зачем? Да не знаю…

Он помолчал, видимо, ожидая, что она запретит продолжать. Но Нюша смотрела себе под ноги.

— Потом, когда провалился в МЭИ и когда ехал в поезде служить в Дагестан, сто раз думал: не надо было лезть во взрослую жизнь, зачем торопить события… Надо было радоваться тому, что есть, — школьная любовь, нормальная, симпатичная девочка. Понимаешь?

— Вроде бы. — Нюша еле удержалась от того, чтобы поморщиться.

Глядя на плохо выбритые одутловатые щеки Ганича, она думала, что дело не в афрокосичках и не в армии. Все же обстоятельства — это сочинение, а не диктант. Хотя кто сейчас разберет. Но побриться, причесаться — разве от обстоятельств зависит?

— Мне сто раз хотелось все вернуть… Слушай, а может, зайдем куда-нибудь, посидим?

— Прости, Жень, сегодня никак не могу. (Зачем я сказала «сегодня»?)

— Все хотел написать тебе, позвонить… Но как только соберусь с духом… Черт, даже во рту пересохло… Может, зайдем… Ой, да, я уже спрашивал. Как только надумаю, тут же и передумаю. Мол, если судьба, ты мне сама встретишься. Ну вот. Ты мне и встретилась.

Он посмотрел на нее с преданным умилением. «Этого только не хватало». Она попыталась мысленно преобразить нынешнего Ганича в того, в кого несколько лет назад была влюблена до потери самоуважения. Нет, это не возбудило в ней желания прожить — хотя бы в воображении — счастливый вариант той истории. Настоящий счастливый вариант — встреча с Гошей, его буйные фантазии, забота, их общие шалости-глупости, а главное — она сама. Та Ануш, какой она стала сначала в его глазах, а потом и в своих, когда поверила в нарисованный им образ. «Где ты, Хронов… Неужели и тебя сейчас пытают прошлым?»

— Мне сегодня нужно столько успеть! Я побегу, ладно?

— Беги, конечно. — Он все понял и понуро улыбался. — Все-таки ты — самая лучшая, самая чистая, самая настоящая из всех… Надеюсь, это вижу не только я. Ну… Не смею задерживать. Не пойду за тобой, не бойся. Спасибо, что простила меня. Ты ведь простила?

Она кивнула, прикоснулась к его рукаву и зашагала прочь.

Поднимаясь по парадной лестнице, Ануш поражалась, насколько выросла из всего школьного: из этих коридоров, запахов, из несвободы. Для нее нынешней здесь было слишком тесно.

— Никогосова! Это ты? — раздался громкий шепот.

Она оглянулась.

— Мы тут, зайди на минутку!

Из приоткрытой двери женского туалета тянуло табачным дымом.

— Вы с ума сошли?! — шепотом закричала она. — Совсем, да? Сейчас вам покурят!

— Ой, да брось ты! Мы уже тут не учимся, — хихикнула высокая Валька Вострикова, такая красавица, что запретить ей что-либо казалось противоестественным.

— Скоро звонок. Не в коридоре же курить, — добавила Кременчук.

Лида Липкина сидела на подоконнике, держа в руках сразу три мобильных, словно собиралась ими жонглировать. Липкина, Вострикова и Кременчук были высшей лигой старших классов. Сблизиться с этой компанией насмешниц мечтал каждый. Лиду уже в девятом классе печатали в «Собеседнике». Маленькая, бойкая, честолюбивая, она умела мгновенно сбить спесь не только с нахального одноклассника, но даже с зарвавшегося учителя физики. У Вали Востриковой мама была актриса, а отец — театральный художник. Стало быть, у всей компании были не только билеты на самые громкие премьеры в театрах Москвы, но еще стиль одежды и причесок, сочиненный специально для них. Алина Кременчук — хранительница веселья на троих в любое время года, при всякой погоде и каких угодно обстоятельствах. Алина умела разглядеть смешное там, где до сих пор не видел никто. Конечно, Ануш с Линой Крапивницкой (в замужестве Звонаревой) посматривали на троицу не без зависти, но сблизиться не пытались. Нюша не видела их с самого выпускного и должна была признать, что за эти годы они только отполировали свои достоинства.

Дверь распахнулась, и весь проем заняла грозная дама в ярко-зеленом кримиленовом костюме и пшеничном парике.

— Так! Это что такое? Вострикова! Никогосова! Кременчук! И… как тебя?

— Липкина.

— Да, и ты, Липкина. Марш в класс! А после урока — ко мне в кабинет.

— Мы тут уже не учимся, Галина Богдановна!

— Это я и сама вижу!

— Галина Богдановна! У нее свадьба! — Покатываясь со смеху, Вострикова ткнула пальцем в Нюшу.

— Свадьба бывает только у тех, кто умеет нормально себя вести! — уверенно сообщила директриса, которая признавала жизнь только такой, какой та должна быть.

Наполнив коридоры кокетливым щелканьем каблучков, девушки презрительно продефилировали на третий этаж к триста шестнадцатому кабинету. В дальнем конце коридора прозвенел неожиданно незабытый звонок. Из-за двери послышался гомон, звуки отодвигаемых стульев. Вострикова толкнула дверь. Ученики и ученицы с интересом оглядывали девушек, а те посматривали на детей снисходительно — как на свое прошлое, ставшее настолько безопасным, что теперь им можно насмешливо полюбоваться.

— Это что еще за мимолетное виденье? — Наконец Юлия Каримовна их заметила.

— Здравствуйте, Юлия Каримовна! — сказала Нюша. — Мы только одним глазком на вас поглядеть…

— Двумя уже не решаетесь? — усмехнулась учительница. — Подождите меня пять минут. Народ! Скоренько выкатывайтесь! Суровцев!

Всклокоченный ученик, похожий на Дон Кихота-подростка, перестал собираться и, не отводя глаз, смотрел на Алину Кременчук.

— Суровцев! — строго прикрикнула коротко стриженная девочка, видимо, староста класса. — На счет три портфель закрыл! На счет два челюсть подобрал! На счет один застегнулся и отвалил.

Видимо, староста неровно дышала к всклокоченному. Наконец извержение класса в коридор завершилось.

— Ну и ну! Валя! Ануш! Какие же вы теперь!

— А мы? — возмутились Липкина и Кременчук.

— Юлия Каримовна! А вы совсем не изменились! — вздохнула Нюша.

Юлия Каримовна улыбнулась.

— На сегодня закругляемся. Сейчас соберусь, и пойдем.

Сбивая в ровную стопку пестрые тетради, она аккуратно складывала их в черный пакет с надписью «Rothmans».

— Недавно поняла. Девушка превращается в женщину, как только начинает носить более одной сумки.

— Юлечка! На Мальцеву деньги уже сдала? — просунулась в кабинет кудрявая рыжая голова и неприязненно прибавила: — Ой, у тебя родители! Занесешь потом Димченко, ладненько?

Девушки переглянулись и расхохотались.

— Вы что же, так с тех пор и не расстаетесь? — Ануш была немного смущена.

— Ага. Три троцкиста, три веселых друга…

— У Лидки новая машина!

— Давно интересно было. — Лида бережно заправила Нюше прядь волос за ухо. — Почему вы с Линой Крапивницкой нас сторонились? Только честно.

— Мы сторонились?! Да это к вам было не подступиться.

— В смысле как к АЭС?

— Как к герцогиням Виндзорским.

— Странно. Мне как раз казалось, что это вы королевские особы…

— Не знаю, как там насчет герцогинь. Я всегда подмечала, что на тебе надето, — вмешалась Вострикова. — Такое… Очень твое.

— Ну уж если ты так говоришь…

В словах одноклассниц было и признание, и нежность, и ревность. Словно в мгновение разобрали ограду между двумя садами и пригласили на первую прогулку туда, куда прежде ходить было запрещено, но всегда хотелось. Не из вежливости пригласили, а с радушным нетерпением. Ограда оказалась мнимой, придуманной с обеих сторон. Все же Ануш не понимала, для чего сейчас ей нужно было находиться именно в классе и зачем здесь именно эти девушки?

— Слушайте, вот вы говорите, одежда… Я бы с вами до завтра просидела. Просто, понимаете, у меня сегодня в пять свадьба, вы приглашены, кстати… А я не прибрана, не причесана. Надо еще найти людей, которые шили мне свадебное платье. И непонятно, как их искать, они должны были позвонить сами… Абсолютно дурацкое положение. Не могу же я выходить замуж в юбке и кофте. То есть формально можно хоть в халате выходить замуж, но… Вы уж меня простите, а я побегу.

— Спокойно, подруга, — властно сказала Липкина. — Мы знаем, что делать. В городе введен план «Перехват», так что все уже перехватано. Девчонки, встали!

Юлия Каримовна отказалась от поездки, расцеловалась с девушками по новейшей моде — не прикасаясь, и отправилась со своими тетрадями в учительскую.

— Сейчас мы сделаем из тебя конфетку, — скомандовала Лида. — По машинам!

— Валька, включай сирену с проблесковым маячком, будешь дорогу освобождать.

— Ничего не понимаю. Куда мы едем?

— Знаешь, где теперь Вострикова работает? Скоро узнаешь. Говорят тебе: есть план. Железный, как железобетон.

Железный план стартовал через две минуты. Мелькнули два моста, мурашки по спине реки, кирпичные ласточкины хвосты, зачастили колонны Манежа, и машина свернула на Тверскую. Колкие каблучки в полумраке арки, свет двора, пустые скамейки. Нюша успела прочитать слова «Служебный вход», и тут же оказалась напротив вахтерского окна. Увидев Вострикову, пенсионерка в синем кителе с серебряными галунами помадно заулыбалась, потом бусины каблучков защелкали по переходам, ступеням, коридорам, где пахло несвежим праздником. В закутке на лестнице они увидели старичка сапожника, который острейшим лезвием иссекал из куска кожи изогнутый лоскут. На полках громоздились деревянные колодки всевозможных форм и размеров, на столе поблескивали обмотанные синей изолентой ножи, кривые шила, россыпи мелких гвоздей, а тиски сжимали в железных губах пунцовый женский башмачок. Старичок поднял голову и посмотрел на девушек. Один глаз у него был кривой, а другой сверкнул дерзким весельем. «На примерочку?» — скрипнул он.

— На примерочку, дядь Саш. Все готово?

— Всегда готов! — И старичок приветственно помахал рукой, оживив жестом запах кож, клея и железной окалины.

Они поднялись на третий этаж и оказались в небольшом холле. Здесь мягко горели лампочки, не разгонявшие полумрака, на медных табличках вились черные буквы имен, таких знаменитых, что даже видеть их вблизи было удивительно. «Галина Сармацкая, нар. артистка СССР», «Радислав Масс, нар. артист СССР», «Константин Вацетис, нар. артист СССР». Нюша смотрела на двери гримерок с тревожным любопытством, ожидая услышать приглушенные голоса или даже — чем черт не шутит! — увидеть знаменитость, выглядывающую из-за двери в пестром китайском халате и с сеточкой на волосах.

То ли гримерки были пусты, то ли их обитатели затаились, никто так и не показался. Вострикова достала из сумочки ключ с круглой биркой. Дверь с надписью «Марианна Криббе, нар. артистка России» открылась, и Нюша увидела небольшую комнату с двумя столиками, кожаным диваном, пустой вешалкой и умывальником, вовсе не старинным. На стене висело несколько фотографий великой актрисы — в роли комиссарши с жестким взглядом и в гневно разлетающейся шинели, величавой помещицы девятнадцатого века в белом платье и шляпке с вуалью (на коленях перед ней стоял смуглый юноша с букетом), затем лицо с крупными, массивными чертами, строгое и одновременно растроганное. На подоконнике гримерки пестрел куполами и башнями макет какого-то древнего русского города. За окном перебирал листвой тополь-вий. Но правили комнатой зеркала, которых было здесь целых шесть. Из динамика в холле понеслась духовая музыка: не то вальс, не то полонез, — бравурная и старомодная.

Дверь распахнулась, и стены гримерки зазеленели бликами: две костюмерши бережно внесли платье, отливающее несчетными оттенками — от мрачного изумруда до красноватого лака каштановых почек. Ануш позволила себя раздеть и следила за превращением обреченно как заколдованная. И вот в зеркалах замелькали самоцветные гроты, июньские леса и морские зыби, а в центре этой воронки — изумленное лицо, такое красивое, что его почти нельзя было узнать. Ее лицо. Тут в проеме дверей выросли двое — печальный лысый увалень и пастор-цапля. Они молча поклонились Нюше, сделали круг почета, остановились в углу, и толстяк мягко крутнул в воздухе белой, не по-мужски ухоженной рукой: «дальше».

Потеплевшее зеленое расстегнули, раскрыли, отняли от тела (чуткие касания подруг-помощниц были частью преображения), шелка проплыли по воздуху обратно в полумрак. И в ту же минуту явилась лиловая парча, пышная, вельможная, расшитая лимонными хризантемами. Это новое платье отменило детское имя «Нюша»: во всех до одной зеркальных гранях и в восхищенных глазах царила Ануш — неприступная, надменная, неотразимая. Только два человека в комнате не изменились в лице — молчуны-портные. За каталонской парчой плащом плеснула ночь — не обитель покоя и забытья, а прибежище любовников, поэтов и воров, ночь-искусительница. Облегающий бархат менял дыхание, черные контуры фигуры в снежной оторочке ворота и манжет — этот костюм был точен, как рифма, и разителен, как оружие. Поворот головы. Она встряхнула кудрями, снимая берет таким жестом, каким сбрасывают платье перед возлюбленным.

— Нюша! Детка! — взвыла Алина. — Одумайся! Выходи лучше за меня!

Каждый новый наряд был допингом, кофеином, возрождающей подсказкой — она должна была узнать это о себе.

Но ни бархатный костюм, ни переполняющие гримерку отражения красавиц и перескакивающий смех не пустили на хмурые лица портных даже отблеск улыбки. Полно, да портные ли это! Мужчины ли? Или главное произведение их искусства еще не прибыло оттуда, из таинственных недр знаменитого московского театра?

Окно вздрогнуло, хлопнула форточка. В комнате потемнело. Потянуло сыростью, ветер поднимался на цыпочки, желая во что бы то ни стало приникнуть к стеклу, а то и пробраться внутрь. В гримерке зажгли свет, с десяток малых лун поплыл в зеркала, и все эти планеты расплавились и пробежали зигзагами по черному глянцу туфелек на алой подушечке, словно внесли не обувь, а почетные государственные награды. Удивительней всего, впрочем, было то, что магически поблескивавшие туфельки оказались невесте впору. А может, так понравились ей, что она в мгновение убедила себя — да-да-да! очень хорошо, ах как легко и удобно!

И, только примерив пять нарядов и пять пар обуви, счастливая и измученная Ануш увидела, как из дальних теней и еле слышных шорохов надвигается следующая процессия. Она еще не видела платья, но по выражению лиц мужчин, вышедших из полумрака, поняла, что главное из всех сегодняшних чудес случится прямо сейчас. Оба мужчины вытянулись по стойке «смирно», задрав подбородки, и пытались согнать с лица гордую улыбку, впрочем, совершенно безуспешно.


предыдущая глава | Почта святого Валентина | cледующая глава