home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

Ни один из пятидесяти двух гостей, приглашенных на свадьбу Григория Хронова и Ануш Никогосовой, не был готов к тому, что происходило в этот день. Если бы Аршаку Вазгеновичу Оганесяну сказали, что теперь свадьбы принято начинать в приемном покое роддома, Аршак Вазгенович покрутил бы пальцем у виска: мол, совсем люди от ума отбились, что сначала, что потом — никто не соображает. А как понять, что из роддома забирают невесту? Нет, не в том дело, что девочка родила, а потом пошла расписываться. Может, не совсем комильфо, но так бывает, что поделаешь. Жизнь есть жизнь. Нынче же из роддома предстояло забрать невесту грудного возраста. Новорожденная невеста — слыхали вы про такое? Поэтому брови Аршака Вазгеновича располагались под таким недоуменным углом, как если бы одна бровь хотела сбить вторую.

На переднем сиденье той же машины Петр Тюменцев, родной дядя жениха, мучился другим вопросом: когда вручать двух хрустальных лебедей, вместе тянувших пуда на полтора — лебеди были куплены в подарок новобрачным и нежились в багажнике, причем Тюменцев очень беспокоился за их ненадежные хрустальные шеи и клювы. Когда вручать? И кому? Если невеста только что родилась, она, пожалуй, лебедей не оценит. Может, родителям? Чьим? Да к черту родителей — это свадьба или что?

В Москве похолодало. Три машины припарковались рядом со сквером Девичьего поля прямо напротив бронзового доктора Снегирева, который вальяжно откинулся в бронзовом кресле после плодотворного дня и века. Двенадцать мужчин с корзинами цветов двинулись ко входу в клинику, пересекая улицу Еланского. Под ногами шелестела осенняя фольга. Шествие возглавляли жених и отец невесты. Оба молчали, один робко, другой — с драматическим величием. Георгий машинально хлестал снятыми перчатками по корзине, так что цветы испуганно вздрагивали. Вартан Мартиросович снял новую шляпу и прижал ее к груди. Губы его были плотно сжаты. «Только я один понимаю, почему мы здесь, — думал врач, — только я да еще Адель… Этот (он покосился на будущего зятя) не может помнить… Сколько ему было в тот день? Восемь лет?» «Интересно, — думал в ту же секунду будущий зять, — почему здесь одни мужчины? Может, до какого-то момента на свадьбе мы не должны встречаться с женщинами? Ну накрутили Паша с Илюшей…»

Гулкий светлый холл, колонны, какие-то люди сгрудились около матери, прижимающей к мраморной груди мраморного младенца, связка воздушных шаров, образующих имя «Лида»… Прибывшие мужчины топтались и переглядывались. Корзины цветов выстроились у их ног.

Дежурный, дремавший над большой амбарной книгой у входа, долго водил по странице пальцем, переспрашивал имя, номер палаты, дату поступления.

— Наверное, напутали с фамилией в приемном, — пробормотал он и, взяв книгу под мышку, пошел куда-то в угол и скрылся под широкой аркой.

Вартан Мартиросович дернул бровью («вот так, наверное, начинается сход лавины», — подумал будущий зять):

— Что он мог напутать? В книге нет — потому что и вообще нет. Ерунда какая-то.

— Ну не скажите. В «Святом Валентине» расписали, кому куда ехать. Сейчас все выяснится, — ответил Георгий.

Но дело и не думало выясняться. Через пару минут охранник вернулся, ведя за собой надменного доктора и сравнительно молодую медсестру спортивного телосложения. Врач холодно поздоровался и поинтересовался, что господам угодно.

— Господам угодно получить новорожденную Ануш Никогосову из триста четырнадцатой палаты.

— Вам же сказали — нет у нас такого ребенка. Может, вы роддомом ошиблись?

— Может, вы сами роддомом ошиблись? — ответил дерзкий голос из-за спины Вартана Мартиросовича.

— Послушайте. Здесь медицинское учреждение, у меня много работы, так что давайте прекратим этот бессмысленный разговор.

— Ну нет, дорогой! Мы без девочки отсюда не уйдем! — звонко воскликнул один из мужчин, которого Вазген Мартиросович считал племянником Аршака Вазгеновича, а Аршак Вазгенович — Кареном из Батайска, о котором много раз слышал, но лично не встречал.

Мужчина молодецки топнул ногой, остальные встречающие посмотрели на него с интересом и беспокойством.

— Я попросил бы вас, — врач тоже возвысил голос, — если вы не уйметесь, мне придется обратиться…

— Послушайте, — Вазген Мартиросович прикоснулся к локтю горячего родственника, — не может тут быть никакой девочки. Девочка давно выросла и сегодня, как мы все знаем, выходит замуж.

— Не отказывайтесь, — сказал вдруг жених. — Зачем отказываться? Нам девочка очень нужна.

— Отдайте нам нашу принцессу! — крикнул второй мужчина, который был совсем маленького роста и даже поднял цветочную корзину, желая произвести большее впечатление, и принялся тыкать ею в сторону медперсонала. К ним уже спешили два охранника с дубинками наперевес.

— Перестаньте! — рявкнул Вартан Мартиросович, который сразу понял, что при текущем повороте событий можно вместо свадьбы оказаться в милиции вместе с гостями и женихом. — Пойдемте на воздух.

— Ну уж нет! — неожиданно взвизгнул врач. — Этого я так не оставлю! Задержите их!

Оглянувшись, Никогосов-отец с величайшим изумлением обнаружил, что встречающих-мужчин стало вдвое больше, причем не было никакой возможности понять, что это за люди и как они здесь очутились. Молодые и не очень, крепкие, хмурые, незнакомцы готовились к сражению за сокрытого младенца. Впрочем противная сторона тоже пополнилась бойцами — шесть разновеликих санитаров в тесных халатах, две докторши в бирюзовой униформе и даже какие-то мамаши, которым здесь было не место ввиду их окончательной беременности. Тут в арке потемнело, и в передний ряд медперсональной дружины пробились четыре милиционера. Вместо того чтобы начать полагающиеся расспросы или по крайней мере призвать прибывших покинуть помещение, милиционеры сжали в руках черные дубинки и приготовились к бою. В голове Петра Тюменцева полыхнуло восхищение собственной сметливостью: какая правильная мысль была оставить хрупких лебедей в багажнике!

«Товарищи, тут какое-то недоразумение», — хотел сказать Вартан Мартиросович спокойно и внушительно, но не успел. Слева из стеклянной дежурки, прилепившейся к мраморной стене, вдруг по-хачатуряновски жахнуло литаврами, виолончелями, флейтами, словно подзуживавшими тех, кто готовился к поединку. И поединок начался. Да какой поединок! Сзади скользко лязгнула сталь. Четыре клинка, четыре булатных луча сверкнули из-под пасмурных плащей.

«Этого еще не хватало! Мало скандала, сейчас еще кровопролитие начнется!» — В глазах Вартана Мартиросовича металось отчаяние.

Одновременно и слаженно милиционеры подняли дубинки, и вместе с громовым докторским воплем «Сто-о-ойте!» сражение началось. В такт литаврам и флейтам зазвенели клинки, разом скрестившись с милицейскими дубинками, ноги в ботинках и сапогах пришли в движение, и шаг за шагом гостей, охранников, врачей, медсестер, санитаров, нянечек и будущих мамочек затянуло в боевой коловорот. Нападая, отступая, скрещивая оружие, воюющие ловко подскакивали, складно перебегали по наборному мраморному полу — быстрее, быстрее. Это было весьма необычное сражение. Вместо того чтобы вступить в бой, сбежать или обезуметь от ужаса, Вартан Мартиросович вдруг совершенно успокоился. Щелкали каблуки парадных туфель, плясали гости в развевающихся плащах, изгибались в прыжке милиционеры, кружились медсестрички, и даже великаны-санитары отчебучивали на удивление ловкие па.

На самом пике жаркого боя с могучим криком «хэй!» танец оборвался. Потянулись в арки с дверками улыбчивые милиционеры, мамаши, медперсонал, а заодно и лишние гости со своими саблями. Мраморный зал вновь был холоден, стерилен и гулок, а откуда-то из тени вынырнула седая женщина в белом халате, которая торжественно несла пухлый розовый сверток. «Сегодня покоя точно не жди!» — охнул про себя Вартан Мартиросович, который надеялся, что все приключения уже позади и можно наконец отправиться в ЗАГС, в храм, в ресторан, куда угодно, где обычно сочетаются браком порядочные граждане.

Женщина остановилась рядом с мужчинами и, не говоря ни слова, протянула сверток доктору. Теперь он увидел лицо ребенка. Девочка спала. «Они что, хотят, чтобы я чужого ребенка принял за своего? Или напомнить, что молодость прошла? Чего они ждут от меня?» Он еще раз посмотрел на спящего младенца. Да, разумеется, это была другая девочка. По правде говоря, Вартан Мартиросович давно уже забыл, как выглядела Ануш в тот день, когда ее забирали домой. Но как только в его руках оказался нетяжелый конверт и он увидел в оконце розовых кружев крохотные ноздри, еле колеблемые сном, он почувствовал млечный запах совсем новой жизни и понял, как далеко ушел тот день. Вартан Мартиросович вспомнил, как волновался, впервые взяв на руки дочку, потому что он, медик, не знал, под каким углом ее держать, можно ли прижимать к груди и дышать на беззащитное лицо своим обычным, взрослым дыханием. Руки тоже сами вспомнили это напряжение предельного внимания, когда нельзя, невозможно совершить ни малейшей ошибки. Вартан Мартиросович посмотрел на еле намеченные бровки девочки и вдруг понял, что ничто не ушло, все живо, и его нынешняя ворчливая опека над дочерью есть продолжение вот этого самого заботливого отцовского напряжения. Грозные брови доктора дернулись, и он принужден был силой усмирить разгулявшееся дыхание и ниже опустить голову.

— Ну дай ты мне подержать ребенка, пока не вымахала с тебя ростом, — услышал он щекой еле слышный шепот незаметно появившейся жены.

«Она не волнуется, — подумал Вартан Мартиросович с чувством некоторого превосходства. — Все-таки женщины больше защищены от воображения, чем мужчины».

Выйдя на позлащенную утренними заморозками улицу Еланского, он огляделся и с аппетитом вздохнул. Из первой машины у чугунной ограды кто-то махал ему рукой. Откидываясь на заднее сиденье, он не успел обеспокоиться, куда же девался сверток с грудной Ануш, потому что рядом с ним оказалась все та же Ануш, только пятилетняя, в вязаной шапочке, жующая булку. Карие глаза ребенка были такими влажно-живыми, точно в них сразу сияли весь смех и весь рев, которые глазам предстояло излучать-исторгать на протяжении многих лет, но смеха — больше.

— А мы вчера делали аппликации, клеили зверей, — сказала девочка, доверительно обращаясь к нему. — Кира Владимировна сказала, что мой лягушонок — королевский. Его зовут Винсент. Я его так назвала.

Вместо умиления доктор снова ощутил раздражение: сколько можно играть на родительских чувствах, а главное, нельзя же без конца притворяться, будто не замечаешь подмены.

— Ты чья, девочка? Как тебя зовут? — Он старался говорить негромко и мягко: ребенок-то чем виноват?

— Кристина, — удивилась девочка, явно убежденная в том, что уж ее все вокруг знают.

— Ах, Кристина… — Никогосов-отец ждал другого ответа.

«А ведь и впрямь похожа, — подумал он, — очень даже. И шапочка эта… Как нарочно». Он уже почти жалел, что девочка назвалась другим именем.

— Влада Бирюк наклеила двух бегемотов. А Сашка Максимов вырезал танк. Кира Владимировна говорит: Саша, разве танк — животное?

Тут Кристина расхохоталась так, что все в машине невольно подчинились этому смеху и тоже рассмеялись.

— А Саша что?

— А Сашка обиделся, потому что он старался… Танк — животное. — Девочка хотела поскорей вернуться к смешной теме и к смеху. — Танк — это… курица!

Слово «курица» она крикнула звонко и старательно расхохоталась.

— Чья это девочка?

— Юры Амирьянца дочка. Мама передала, папа подхватит через часок.

«Выходит, это не по сценарию. — Вартан Мартиросович был поражен. — Или это тоже так задумано?»


предыдущая глава | Почта святого Валентина | cледующая глава