home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

На станции «Измайловский парк» имеется лишний путь, расходящийся в две гулкие противоположности. По бокам перрона горят лампочки, словно на взлетной полосе. Даже в самый жаркий день из пустых темных шахт тянет осенней сыростью. В брюках со стрелками и в маковой рубахе, с офисной папкой и непричесанный, Стемнин явился на пятнадцать минут раньше времени. Однако Петр Назарович, как выяснилось, был уже на месте.

Маленького роста, с поседевшими комсомольскими вихрами, в сером костюме, Петр Назарович играл желваками и монументально смотрел вбок. Видно, он приехал прямо с работы. Под рукавами вились солевые разводы. По особой прямолинейности черт сразу видно было, что он технарь.

Наверху у метро на них набросились агенты, предлагающие гостиничные номера, потом несколько женщин, продающих «домашних жареных курочек и горячую картошечку». У входа в парк посетителей подкарауливали могучий фотограф со змеей, хлипкий фотограф с обезьяной, старый фотограф с попугаем и пьяный фотограф с медвежонком. Продавались воздушные шары, попкорн, в стеклянном кубе медленно прялась розовая сахарная вата.

— Ну, вы кто вообще? Психолог, что ли? — спросил наконец Петр Назарович.

— Вроде того, — уклончиво отвечал Стемнин. — Вон, смотрите, свободная скамейка.

Они свернули на боковую дорожку. Не успели они сесть, как по главной аллее прошли три бородатых казака в серых кителях, широких синих галифе с лампасами и в папахах.

— Небось мозги уже вкрутую. По такой жаре… — проворчал Петр Назарович, провожая казаков насмешливым взглядом.

Стемнин хотел было ответить, что под каждой папахой сухой лед, но удержался: неулыбчивость казалась ему необходимым свойством новой профессии. Он достал из папки два листа бумаги, бережно расстелил их на скамейке, и они уселись.

— Петр Назарович, — начал Стемнин официально, — мне бы хотелось, чтобы вы подробно рассказали о своих обстоятельствах.

Качались тени ясеней и вязов. По небу ползли несвежие облака.

— Да-а. Обстоятельства… Херовые обстоятельства, вот что я скажу.

Мужчина умолк на минуту, видимо, все взвешивая в последний раз.

Ему пятьдесят восемь. С детства горбатился, содержал семью. Родителям помогал да своих подымал. Нонна, жена, не работала, дом вела, дочек воспитывала. Да, он хозяин, он глава семьи, так было изначально. Его слово всегда было законом. Бывал ли груб? Да, мог и по-плохому. А как иначе? Невозможно все разжевывать по три часа. Она терпела. Иногда не разговаривали с неделю. Потом вроде забывалось.

Стемнин что-то помечал в блокноте, но Петр Назарович смотрел куда-то в сторону главной аллеи. На шее екал резкий кадык.

Дочки большие, выучились, обе замужем, живут отдельно. Петр получил участок в дальнем Подмосковье, занялся строительством. Все было как обычно, день за днем. И вдруг полгода назад жена устраивается на работу. Тридцать без малого лет не работала, на старости приспичило! Да работа какая-то непонятная. Ходит без конца на какие-то семинары, занятия. Тренировки какие-то… «Может, тренинги?» — уточнил Стемнин. Да какая, на хрен, разница — Петр Назарович отрубил ребром маленькой ладони кусок воздуха. Он говорил взвинченно и все громче. При этом его раздражение все чаще фокусировалось на Стемнине.

С этого времени все пошло наперекосяк. Она стала другой. Гордой, что ли. Покупала себе какие-то тряпки новые, яркие, ей не подходящие. Белье с претензией. Он ворчал: дескать, на старости лет вспомнила, что на танцах задницей недовертела. Разговаривать жена тоже стала по-другому. Точнее, она вообще научилась открывать рот.

У клиента в уголках губ серела сухая пенка. Чем больше он говорил, тем яснее делалось, насколько он может быть невыносим. Временами Стемнину хотелось встать и уйти.

И вот случилась очередная ссора. Из-за ерунды: Нонна час трепалась по телефону, на плите в кастрюле подгорело рагу. Да и подгорело-то несильно. Он по привычке сделал замечание. Сказал, что зарплаты не хватит покупать новую посуду из-за ее дурости. Петр Назарович не стал признаваться Стемнину, как на пике скандала поднял на жену руку — впервые в жизни. Да еще при старшей дочери. Потом Стелла два месяца уговаривала мать уйти от отца. Между ним и дочерьми давным-давно воздвиглось безмолвное непрощение. Утаил Петр и то, как, наказывая себя, разбил в кровь руку о стену на кухне (теперь надо переклеивать обои рядом с сушилкой).

— На самом деле она всегда следила… Не подгорало… Ну да, и тогда не подгорело. А хоть бы и подгорело. Кастрюлю пожалел, а семью развалил. Ну и сиди теперь, кастрюля, — с тихой злобой сказал сгорбившийся человек.

Только теперь к Стемнину пришла жалость.

Нонна собрала вещи и ушла. Сначала к старшей дочери. Потом сняла вроде квартиру, не захотела усложнять дочке жизнь. А может, просто захотела одна побыть. Или не одна? Адреса не скрывает, телефон дочка дала. Но, когда он звонит, она отвечает односложно, сухо. Поговорить не получается. Да и какой разговор по телефону…

У него все из рук валится. На работе стал срываться, пару раз на начальство голос повысил. А сейчас время какое — на пенсию выпрут на раз. Возраст! Да и кто теперь людей жалеет… Дом стал чужой, большой. Он включает громко радио и телевизор. Ночью не спится: все вспоминает прошлую жизнь, как с дочками к морю ездили, еще разное. А утром вставать в пять.

Он бы и рад поговорить с Нонной, с женой то есть. Да теперь уж боится. Как слышит по телефону холодный тон, заводится, и всякий раз выходит еще хуже.


предыдущая глава | Почта святого Валентина | cледующая глава