home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



13

Только на строительном рынке стал понятен масштаб Викиной тяги к обновлению. Каждый павильон, мимо которого они проходили — с электротоварами, сантехникой или дачным инвентарем, — зажигал в ней десятки идей. Будь ее воля, ни один квадратный миллиметр окружающей действительности не остался бы неизменным. Весь мир требовал ремонта — и лучше капитального. Еще не добравшись до обоев, они купили новую люстру, коврики в ванную и туалет, керамический горшок и землю для гипотетического грядущего кактуса. Только посулами приехать еще раз Стемнин смог дотянуть Вику до обойной лавки.

В тесном, ярко освещенном помещении не было ни души, потрескивал в углу масляный обогреватель. Зеленые, абрикосовые, золотисто-ржаные, жаркие византийские рулоны завораживали, словно туго скрученные залы, альковы или заколдованные мансарды. Хорошо было бы просто полюбоваться на эти вариации воображаемого пространства и мирно уйти.

Оказалось, у Вики были непоколебимые представления о цвете, рисунке и материале обоев, которые совершенно не совпадали со взглядом Стемнина. Обои должны быть однотонными, с текстурой грубой мешковины, под покраску. Услышав про покраску, Стемнин забубнил истово и невнятно, как шаман, злоупотребляя наречиями и прилагательными. Наконец были выбраны обои апельсинового цвета с фактурой дерюги.

Лицо Вики упрямо твердело выражением победительницы.

Вечер был потрачен на приведение квартиры в безобразный вид. Кровать в спальне стояла под конвоем стеллажей, в углу толпились картонки с эвакуированными дисками. В маленькой комнате пол блестел скользкой клеенкой.

Время от времени Викин сотовый щелкал, проглотив очередную эсэмэску. Стемнин чувствовал, что эти эсэмэски для телефона вредны, неприятны и телефон им не рад. Он вопросительно глядел на Вику, та пожимала плечами и, напряженно улыбаясь, уходила то в ванную, то на кухню. Было слышно, как тихо и вразнобой попискивают нажимаемые кнопки.

Улеглись около двух часов ночи под угрюмым надзором пришлой мебели. Спальня — камера клаустрофоба.

— Давай сегодня просто полежим, — сказала Вика, когда он потянулся обнять ее.

Помолчав, она прибавила:

— Я так больше не могу. Ну почему все меня сговорились мучить?

Сон сполз со Стемнина, точно теплое одеяло в холодной комнате. «Что? Расскажи! Вика! Виктория! Не молчи!»

Она отрицательно помотала головой, выскочила из кровати за бумажной салфеткой. В половине третьего все же призналась: звонила мать бывшего, сказала, что у сына плохо с сердцем, потом он сам написал. Мол, хотел улететь подальше от Вики, взял билеты в Анталию, но прямо перед посадкой вспомнил про нее — и прихватило. Пришлось сдать билеты и вернуться.

— Он в больнице?

— Откуда я знаю! Не хочу, не хочу ничего!

— Просто я подумал, раз стало плохо, и самолет… Наверное, «скорую» вызывали…

— Илюша, ради бога! Давай будем спать. У меня ни одной силешки не осталось. Спокойной ночи!

Заснула она или просто лежала с закрытыми глазами?.. Стемнин ворочался до самого рассвета.

Вика проснулась отдохнувшей и беззаботной. Готовя завтрак, напевала: «Наша река широка, как Ока. Как „как Ока“? Так — как Ока!» После каждого «ка-ка-ка» заливалась счастливым смехом.

В маленькой комнате Стемнин сдирал со стен старые обои. Не старые — бывшие. Обои отдирались с осенним сухим треском, выстреливая залпами серых крошек. Иногда полоса отваливалась легко — сверху донизу, на спине бумаги виднелись шипы прилипшего мутного клея и чешуйки отслоившейся шпатлевки. Порой прирастала к стене, приходилось брызгать на нее водой, смягчать, уговаривать. Вика переодевалась в спальне и все не шла. С кем-то поговорила по телефону (слов не разобрать) и снова затихла. Минут через двадцать Стемнин, перепачканный белесой пылью, постучал (на двери остались белесые следы от косточек пальцев) и зашел в большую комнату.

Вика сидела на кровати в одних трусиках (самых дорогих и красивых в ее коллекции) и яростно натирала пятку дезодорантом. На простыне лежал нераспечатанный конверт с колготками, плиссированная юбка и сиреневый свитер.

— Ты идешь? — невпопад спросил Стемнин.

— Иду. То есть, извини, не иду, конечно. В смысле иду, но не туда. Слушай, Илья, я должна с этим покончить. Так нельзя. Все эти звонки, припадки. Сейчас поеду к нему, разберусь и… и все.

— Зачем? Вика, ну зачем?

— Так продолжаться не может. Я сама заболею. Все! Отрезали — и забыли.

Он порывался спросить, не забыла ли она про бюстгальтер, но не смог.

— Когда тебя ждать? — задав этот вопрос, Стемнин почувствовал себя униженным.

— Я туда и обратно. Час, два, не больше.

Она пребывала в сильнейшем возбуждении и, кажется, не вполне понимала, что говорит.

Обмирая от страха, он следил, как она, приоткрыв рот, красит ресницы. Больше он не выговорил ни слова. Вика щебетала, обуваясь, надевая шубу, шапку, повязывая шарф, — нервно замазывала пустыми словами все паузы, каждая из которых была яма, полынья, геенна.

Через окно он следил, как шуба на тоненьких ножках бежит через двор (в какой-то момент каблук подвернулся, но не сломался, и шуба засеменила дальше).

После Викиного ухода в квартире словно потемнело. Обои в испорченной комнате намертво вцепились в стену. Стемнин больно пинал бетон, колол ножом под край полосы, бумага отпускала лоскуты слоями, но разлучаться со стеной не хотела. «Даже обои не любят расставаться», — крутилась в голове нелепая фраза.

Он знал, что Вика не вернется, но для ожидания это знание ничего не значило. Перегорая каждую минуту, мертвея, тупея, он ждал — звонка, эсэмэски, шагов за дверью. Терся щекой о ее полотенце, смотрел на тапки, пытался пробиться к запаху ее блузки, досадно не выделявшемуся в своей отстиранности. Скрипка! Если скрипка дома, она вернется. Он бросился искать футляр, но тут же вспомнил, что пару дней назад Вика оставила скрипку в клубе, где они выступали. Когда остатки изувеченных обоев застелили сланцевыми кучами пол, Стемнин позвонил Георгию Хронову.

— Час продержись, — сказал Хронов, — уже одеваюсь.


Колокольные пустоты. Время зияет пушечным жерлом. Он не хотел сжимать руками голову, сидеть на грязном полу, постанывать, не хотел дать горю хоть как-то себя выразить. Даже попытался вздохнуть (не получилось) и улыбнуться. Оказалось, для улыбки в лице нет нужных мышц и нервов. Раньше были, а теперь куда-то делись. Можно было подтянуть пальцами щеки, но сами губы разъезжаться отказывались — даже вкривь.

Звонок в дверь показался ни на что не похожим, впервые в жизни услышанным звуком. Воскресая на ходу, — она вернулась! — Стемнин бросился к двери, попутно припоминая, как проголодался. На пороге громоздился Паша Звонарев, с ужасом глядя мимо хозяина внутрь квартиры, точно опасался, что оттуда выпрыгнет годзилла.

— Илюшенька, сынок, кто посмел! Что они сделали с тобой!

— Паша, иди в жопу.

— Как, родимый? Ты вот так пинками прогонишь старушку-фельдшерицу, которая мчалась к тебе в карете «скорой помощи» сквозь мглу и злую непогоду?

— Легко.

— Ты способен плюнуть ей прямо в доброе изношенное сердце?

— Вали, пес. Не до тебя сейчас.

— Хорошо. Хорошо же! Бабушке не привыкать. Знаешь, почему «неотложку» так называют? Потому что хрен отложишь. Мне Гошка позвонил. Лети, говорит, во весь опор. Ему-то ехать полтора часа, он поди прихорашиваться еще будет, клюв чистить. Что у тебя стряслось? Господи, ну и гоморра. Ну и хрень мезозойская. Ты что, стены грыз от горя?

Стемнин махнул рукой, ничего не отвечая, наблюдал, как Звонарев ищет взглядом, куда бы пристроить новенькую дубленку. Вдруг в стекленеющих глазах бывшего преподавателя ожил блеск мысли, вероятно безумной.

— Послушай, Павел. Ты вот что. Позвони Веденцову. Она сейчас… Не важно. Включи на громкую связь, я по его голосу все пойму.

— А я что-нибудь пойму? Что ему сказать? Зачем я звоню ему вечером в воскресенье, если мы завтра увидимся на работе?

— Ну так придумай, ты же мозг, интел инсайд. Скажи, что изобрел паровую машину времени, что у тебя творческий кризис. Прибавки попроси или добавки. Звони же, ну!

Внимательно оглядев наэлектризованного друга, Звонарев солидно и неторопливо достал телефон, долго докапывался в нем до телефонной книжки, потом искал нужную запись. Следя за непереносимым Пашиным анданте, Стемнин готов был вцепиться другу в физиономию. Арктическое арпеджио, потом равнодушный женский голос из чистилища сообщает, что абонент в настоящее время недоступен. «Ну что, докопался, Тортилла Ивановна!» — отчаянно крикнул Стемнин, словно был уверен, что десять секунд назад Веденцов ждал их звонка.

— Слушай, ты, Казанова! Я из-за тебя не поужинал! Понял, что значит крепкая мужская дружба? Кстати, у тебя еда какая-нибудь имеется?

— Позвони еще!

— Накорми, потом позвоню. Обещаю тщательно пережевывать пищу. Тьфу, то есть наоборот!

Когда Звонарев подчищал вторую тарелку пшенной каши, приготовленной сбежавшей Викой, закусывая копченым сыром, раздался звонок: приехал Георгий. Брови стрелкой указывали в небо, он сжимал пальцами виски и умолял Стемнина выговориться.

— Тогда этот пусть уйдет в комнату, — потребовал Стемнин, показывая на Пашу.

— Никуда я не пойду. Со спасателями так не обращаются.

— Если услышу хоть одну дурацкую реплику… Хоть раз перебьешь или засмеешься — рассказ окончен. Понял?

— Понял. Дай только просмеюсь перед началом. Все, молчу. Серьезен, как конная статуя императора.

— Какого еще императора?

— Любого. Какая разница! Ты про коня же не спрашиваешь, мол, что за конь, какой масти, живы ли родители. Все, все, каменею в бронзовом безмолвии.

И Стемнин начал говорить. Сбивчиво, по нескольку раз возвращаясь к уже рассказанному, умолкая и снова разглядывая обломки развалившейся жизни. Он как раз приступил к эпизоду с бассейном, когда в телефоне пискнула эсэмэска. Вика писала, что сегодня не вернется, пусть Илюша ее не ждет, у нее все в порядке. Текст был зачитан вслух.

— Надо же, хоть у кого-то все в порядке, — заметил Хронов.

— Ну и что же! Ну и пусть! Нечего тут иронизировать. Она довольна, значит, я счастлив.

— Оно и видно, товарищ.

— Паша, позвони еще раз, а?

— Почему ты думаешь, что она с Веденцовым? Я как-то этого не вижу.

— Я уверен. Не на сто процентов, но не меньше чем на пятьдесят.

— Пятидесятипроцентная уверенность называется другим словом: сомнение. Или незнание.

— Ты будешь звонить или нет?

— Может, прямо этой твоей, как ее, позвонить?

— Невозможно. Это будет выглядеть жалко.

Веденцов приехал на поезде из девяти долгих гудков. Голос, охрипший от громкой связи, был гулким и бодрым. Пока Паша плел какую-то ересь насчет виртуального Эдема, было слышно, как где-то в доме или во дворе Валентина заливисто лает собака. Стемнин и Хронов переглянулись. Дав отбой, Звонарев осторожно прокомментировал:

— Вишь ты. Сердитенькая.

— Уже гавкаются. С таким отношением долго она там не протянет, — прибавил Хронов.

Выгнать гостей не удалось. Георгий переоделся в хозяйское затрапезье, а богатырь Звонарев, на которого вещи Стемнина не налезали, остался в трусах и футболке. До четырех утра они лечили пострадавшую комнату радостными апельсиновыми обоями. Поначалу хлюпанье кисти, кряхтение и шорох разглаживаемых листов сопровождались рассуждениями о свойствах женщин. Последние полтора часа они работали молча, но озаренная новыми красками комната была заполнена от пола до люстры непроизносимыми проклятиями в адрес сбежавшей Виктории и еле слышными вздохами Стемнина.


предыдущая глава | Почта святого Валентина | cледующая глава