home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава восемнадцатая. Надувной брат мой

Только тот, кто не знает льва, может ловить его за хвост.

Африканская поговорка

Да, вот там сидят львы. Я не могу точно определить, сколько их, потому что из травы выглядывают одни только круглые уши. Я лезу на крышу нашего микроавтобуса и стаскиваю оттуда своего надувного пластикового льва. Вот так. Теперь остается только поставить его на все четыре ноги в траву и отъехать. Очень комичный у него вид, он похож на детскую игрушку, только огромную.

Потом я отъезжаю на 20 метров и выключаю мотор. Солнце освещает зеленые просторы кратера Нгоронгоро, где все это происходит. В некотором отдалении, примерно в 150 метрах, стоят несколько дюжин гну и зебр и с интересом наблюдают за мной и за львами. Три венценосных журавля плавно спускаются с неба и приземляются между мною и спрятанным в траве львом. Их ярко-желтые венчики из перьев раскачиваются над зеленью, словно лучистые цветы на стройных стеблях. Что-то склевывая, они неторопливо шагают в высокой траве. Утреннее солнце уже начинает припекать, и на десятки километров вокруг не видно ни живой души.

Вот теперь нужны только время и терпение — то, что требуется всегда, когда хочешь чего-нибудь добиться от животных.

Львы не обращают ни малейшего внимания на мой вездеход. Такая машина здесь что-то вроде маленькой крепости, где в любой момент можно спастись от разъяренного животного. Пешком тут ходить небезопасно. Вот, например, 14 дней назад одного моего знакомого, который вздумал пройтись по окрестностям, догнала слониха и пропорола насквозь своим бивнем. Но чтобы кто-нибудь погиб, сидя в машине, этого я еще никогда не слышал; даже в тех случаях, когда на машину нападал носорог или слон, инцидент обычно кончался лишь несколькими вмятинами или пробоинами в кузове.

С одной моей знакомой супружеской парой произошел такой случай. Они разбили на ночь свою палатку точно в том месте, где сейчас стоит моя машина. Ночью они услышали, что кто-то гремит кастрюлями. Оказалось, что это львы заинтересовались остатками их обеда. А один лев, понахальнее, даже просунул морду к ним в палатку! Перепуганные супруги подожгли палатку, чтобы прогнать незваных гостей, а сами в два прыжка добрались до своей машины, где почувствовали себя снова в безопасности.

Львы здесь, в национальном парке, становятся все беззастенчивее и озорнее. Но я не думаю, чтобы они всерьез могли напасть на человека и разорвать его на части.

Нам, исследователям животных, далеко не просто выяснить, что происходит в такой «звериной башке». Мы в том же положении, что и детские психологи, которым очень хочется узнать, способен ли не рожденный еще ребенок, находящийся в материнской утробе, о чем-нибудь думать? Или что думает маленький человек, который еще не умеет говорить? Ведь никто из нас не способен припомнить свои ощущения и восприятия до трехлетнего возраста. Поэтому детским психологам, так же как и нам, приходится идти окольными путями.

Так, например, психолог Р. А. Шпиц неоднократно проделывал следующий опыт: грубо изготовленную в человеческий рост куклу с примитивно раскрашенным лицом, которую взрослый человек принял бы за огородное пугало или за отвратительное привидение, он наклонял над детской кроваткой, и… младенец улыбался этому страшилищу. Точно так же маленькие и неопытные утята или рыбки кидаются вслед за весьма примитивным изображением своих родителей, которых они до этого еще ни разу не видели.

Человек — единственное существо на свете, способное рисовать настоящие картины. Человекообразные обезьяны, хотя и рисуют кисточкой и краской, но они не в состоянии создать подлинные изображения самих себя или окружающих предметов. Мы часто и воображаем, будто бы человек — единственное создание, способное узнать на картине самого себя и другие предметы. Однако люди, находящиеся еще на низкой ступени развития, которые встречаются среди отдельных индейских племен Южной Америки или пигмеев из Африки, поначалу не могли узнать себя или своих знакомых на фотоснимках.

И в то же время вы неожиданно сталкиваетесь с совершенно ошеломляющим поведением животных. Сколько писем мне присылают на эту тему! Так, некто Е. Хеллер принес к себе домой написанный маслом портрет своего друга и поставил его на комод. Как только его собака увидела портрет, она как ужаленная соскочила с кресла, на котором лежала, и опрометью бросилась под стул, откуда стала яростно лаять на картину. Она оскалила зубы, и шерсть на ней поднялась дыбом.

Собака Асси, принадлежащая одной даме из Гёттингена, подсаживается к ней, когда та читает иллюстрированный журнал о собаках, обнюхивает каждую сфотографированную собаку с головы и с хвоста, а крупное изображение боксера расцарапывает когтями. Когда на экране телевизора собака проваливается в яму и скулит, Аси подвывает ей в ответ и заходит за телевизор в поисках терпящего бедствие товарища.

Зеленые попугайчики все время старались держаться поблизости от двух вышитых на портьере попугаев и даже легонько покусывали их.

Самец черного дрозда непрестанно пытался затеять драку со своим собственным отражением в начищенном до блеска колпаке автомобильного колеса. Он ударял по нему клювом от 40 до 50 раз в минуту; а за день целых 16 тысяч раз. И все это продолжалось 24 дня подряд!

Зоолог Эйбль-Эйбесфельдт, плавая с аквалангом среди морских коралловых рифов, дразнил рыб их собственным отражением в зеркале.

А в одном из предместий в Дачице (Чехословакия) откуда ни возьмись с неба спикировал аист и в бешенстве набросился на железного аиста, украшающего фонтан в садике перед домом. Он так яростно «дрался» со своим мнимым противником, что в результате поранился о его железный клюв и в конце концов, совершенно измученный, рухнул на землю.

Но это редкие случаи. Обычно же животные абсолютно не интересуются картинами, скульптурами или отображениями в зеркалах.

Ну, а мы? Разве у нас не бывает так? Часто ли мы бросаем взгляд на картину, висящую у нас в комнате на стене? Поэтому домашние животные, живущие вместе с нами среди картин, газет и телевизоров, не самые подходящие объекты для подобных экспериментов, и не их восприятие окружающей действительности нам следует выяснять.

Но мы отвлеклись от наших львов, а они как раз заметили мой надувной манекен, и теперь — внимание! Крупный самец встает и прямиком направляется к незнакомцу. Второй следует за ним в нескольких шагах. У обоих роскошные гривы, и выглядят они весьма импозантно. Приближаясь, они не спускают с надувного льва пристального взгляда. Теперь видны уже головы и остальных львов. Любопытство взяло верх, и они все, как по команде, вытянули шеи. Их, оказывается, там много: две львицы и семь молодых львов, из них три совсем маленьких.

Зебры, стоявшие в некотором отдалении от нас и уже начавшие было пастись, вновь поднимают головы и с интересом наблюдают, словно зрители в театре.

Не дойдя примерно тридцать метров до надувного льва, самцы остановились и неподвижно уставились в его нарисованные глаза. Разгуливающий на свободе, а не в зоопарке лев, обрамленный своей царственной гривой, выглядит необыкновенно величественно, словно Зевс. Оба льва не перестают сверлить незнакомца глазами. Мне кажется, что это длится целую вечность, но, взглянув на часы, обнаруживаю, что прошло всего четыре с половиной минуты. Потом сначала один, а за ним другой, не спуская глаз с моего манекена, ложатся на землю.

В этом, между прочим, и состоит основное времяпрепровождение львов: они лежат, созерцают, лениво наблюдают за окружающим… Видимо, они решили выждать, пока пришелец что-нибудь предпримет сам, и узнать, что именно. Но пластиковый баллон не шевелится.

Через шесть минут оба желтых гривастых «вельможи» поднимаются и приближаются к чужаку еще на несколько шагов. Потом они снова опускаются на траву. Их ясные зоркие глаза по-прежнему неотступно следят за незнакомцем.

У львов такое пристальное разглядывание — характерный метод устрашения. Мне не раз приходилось наблюдать подобные взгляды у матерых самцов из двух разных стай. Они мерят друг друга глазами, стараются принять устрашающий вид и медленно, очень медленно приближаются друг к другу. Такая «дуэль взглядов» кончается обычно тем, что у одного из противников сдают нервы и он поворачивается и уходит.

Но мой надувной лев этого не делает. Он остается на месте и не отводит своих нарисованных глаз. Значит, храбрый. Интересно, видят ли они в нем соперника, незнакомого льва из чужой стаи или просто какой-то необычный, непонятный предмет.

Вот турачей [17]мой лев нисколько не интересует: они ведь не числятся в львином меню. Поэтому птицы преспокойно продолжают токовать всего в каких-нибудь 30 метрах от грозных хищников.

Наконец оба «гривача» встают, осторожно обходят новичка кругом и, подкравшись сзади, обнюхивают его хвост, однако не дотрагиваются до него. Их жены и дети продолжают держаться на почтительном расстоянии. Но внезапный резкий порыв ветра сваливает нашу пластиковую игрушку набок. Оба живых льва немножко испугались и на всякий случай отходят метров на 20 в сторону; однако они по-прежнему не спускают глаз со странного и подозрительного незнакомца. Тогда я подъезжаю и ставлю машину между надувным и живыми львами так, чтобы они не видели, как я вылезаю из машины. Я поднимаю свой манекен и придавливаю ему гаечными ключами ноги к земле, чтобы следующий порыв ветра опять его не свалил. Но в тот же момент обе львицы и несколько львят встали с места и рысцой направились ко мне. Скорее в машину! Дверь захлопывается, и я отъезжаю в сторону, чтобы оттуда наблюдать, как будут разворачиваться события.

Львиц интересовал, разумеется, не я, а незнакомый лев. Одна из них, помоложе, в несколько скачков оказалась возле него. Но не тут-то было: оба самца сорвались с места и яростно отогнали ее прочь. Они так обозлились, что преследовали «грешницу» еще метров полтораста. Значит, они действительно усмотрели в этой штуковине соперника.

Тем временем подтянулась вторая, более старая львица со всем «детским садом». Теперь пластиковый пришелец подвергается тщательному изучению. Его обнюхивают со всех сторон, потом львица осторожно хватает зубами его за хвост и тянет на себя. Искусственный лев снова падает. Молодые львы осторожно толкают его лапами, а один хватает его за ухо и волочит по траве. Оба взрослых самца держатся в некотором отдалении. В конце концов одна из львиных «дам» выпускает когти и теребит лапой злополучную игрушку. Как я потом устанавливаю, она прокалывает в ней четыре маленькие дырочки. Вырывающийся из них воздух пахнет не очень-то приятно: ведь мы накачивали туда выхлопной газ из машины. По мере того как соперник «испускает дух», львы теряют к нему интерес, и через 12 минут все семейство уже уходит. Рвать дальше пластик они не стали.

После обеда мы отгоняем несколько гиен от их добычи — остатков убитой зебры. Я отрезаю от нее хороший кусок мяса, заворачиваю его в бумагу и прячу в машину. Затем мы снова отправляемся на поиски львов.

На этот раз я обнаруживаю отдыхающую в одиночестве львицу. Я подъезжаю с подветренной стороны и кладу мясо так, чтобы запах его неминуемо донесся до ее носа, а надувного льва устанавливаю мордой к куску. О, как осторожно и с каким вожделением она подкрадывалась к счастливому обладателю своей добычи! Но посягнуть на чужое добро или присоединиться к трапезе незнакомого льва она решается не сразу. Львица подползает почти на животе, затем выжидает, опять подползает, опять ждет и наконец с величайшей осторожностью захватывает зубами кусок мяса и тянет к себе. В тот же миг появляются два самца, присутствия которых я даже не заметил. Оказывается, они наблюдали за всем происходящим. Самцы рысцой подбегают к львице и тоже присоединяются к пиршеству.

Итак, львы явно приняли мое надувное чучело за живого льва, потому что обращались с ним точно так же, как с живым сородичем. Может быть, зрительно он отдаленно и напоминал этих огромных хищных кошек, но что касается характерного «львиного» запаха, то его-то уж наверняка у пластикового льва не было и в помине. Правда, львы больше полагаются на зрение, чем на обоняние, однако они чуют запахи, безусловно, лучше, чем человек или человекообразная обезьяна.

А вот как поведут себя дикие животные, которые плохо видят, но зато прекрасно улавливают запахи?

Этот вопрос я уже 25 лет назад задавал домашним лошадям. Тогда мне, между прочим, удалось (правда, 2300 лет спустя) подтвердить мнение Александра Македонского об одной картине. Однажды в Эфесе он позировал на лошади для картины, которую писал с него знаменитый художник Апеллес. Но когда художник закончил работу, Александр остался недоволен тем, как был изображен его любимый конь Буцефал. Чтобы указать Апеллесу на его ошибки, он велел привести коня и поставить рядом с портретом. Как только Буцефал увидел свое изображение, он громко заржал. А Апеллес, улыбнувшись, сказал: «Твоя лошадь, о мой повелитель, кажется, больше понимает в искусстве, чем ты!»

И вот теперь мне удалось выяснить, что художник был не прав. Разумеется, я не мог непосредственно расспросить своих четвероногих «пациентов», так, как психологи своих двуногих, о том, как они относятся к той или иной картине. Я должен был заключить это из их поведения.

В мою бытность ветеринарным врачом мне удалось выяснить, как ведут себя лошади по отношению к другим незнакомым особям своего вида. Я проделал следующий опыт. По моему распоряжению в помещение попарно вводили 36 лошадей, не знавших друг друга. Выяснилось, что две незнакомые лошади идут друг другу навстречу, высоко подняв голову и насторожив уши, затем взаимно обнюхивают сначала ноздри, потом возле хвоста и другие части тела. Если обе они одновременно попали в новую обстановку, то после состоявшегося знакомства стараются держаться вместе.

После того как мне удалось это выяснить, я подверг более 100 лошадей новому эксперименту. Я подводил их по очереди к искусно изготовленному чучелу лошади, а затем показывал им различные картины, на которых были изображены лошади в натуральную величину. С чучелом лошади обращались точно так же, как со всяким живым сородичем: его приветствовали и становились рядом с ним. Когда я отгонял кнутом какую-нибудь из подопытных лошадей от кормушки, она охотно вымещала зло на безответном чучеле — галопом подбегала к нему, кусала и брыкала его, а иногда даже опрокидывала набок. Аналогично поступают и многие люди; когда их ругает начальство, они срывают свое дурное настроение на подчиненных или на своих домашних.

Лошади обнюхивали ноздри и хвост даже у примитивно нарисованного на оберточной бумаге сородича, а жеребцы пытались покрыть нарисованную кобылу, и их с трудом удавалось отогнать от нее. Нередко принимали за живых лошадей и их совершенно схематические изображения с ногами, напоминающими колонны. Художник Апеллес устыдился бы, увидев, какие примитивные рисунки (достойные разве кисти современных модернистов) принимались лошадьми за своих сородичей со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Результаты этих опытов были тем более неожиданны, что у лошадей ведь обоняние развито лучше, чем у нас: у них огромные ноздри с большой поверхностью слизистой. В отношении же зрения им до нас далеко, это мне тоже удалось выяснить опытным путем.

А вот что скажут слоны (у которых обоняние гораздо тоньше лошадиного, а зрение куда хуже) по поводу такого надувного искусственного «брата»?

Несколько недель назад я стал счастливым обладателем огромного надувного слона. Почти два года я бился над тем, чтобы уговорить какую-нибудь фирму, выпускающую резиновые изделия, изготовить для меня по специальному заказу надувных животных в натуральную величину. Но никто не соглашался. Недостатка в заказчиках такие фирмы не испытывали, товар их идет, и зарабатывают они хорошо. Кому хочется возиться с изготовлением таких необычных и огромных игрушек? Но я звонил и телеграфировал, куда только мог, и наконец на мой призыв откликнулась одна нюрнбергская фабрика резиновых и пластиковых изделий. И вот гигантская игрушка, сложенная в небольшой аккуратный сверток, словно джинн в бутылке, лежит в картонке на заднем сиденье моей машины.

Я еду к Яну Дугласу Гамильтону. Это молодой английский зоолог, который вот уже два года проводит исследования в самых отдаленных участках национального парка озера Маньяра в Танзании. Гамильтон изучает жизнь слонов. Он как-то рассказал мне, что стать натуралистом побудила его одна из моих книг, прочитанная им в ранней молодости. Это меня одновременно и обрадовало и опечалило: опечалило потому, что лишний раз напомнило, какой я уже старый, а обрадовало приятным сознанием, что мои проповеди, оказывается, ведутся не впустую: у меня есть уже последователи.

Яну не везет: с ним вечно случаются какие-нибудь неприятности. Два года назад его опрокинул и стал топтать носорог. И случилось это, как назло, в тот день, когда к нему приехала погостить его мать. Вся эта сцена произошла на ее глазах. Носорог убежал, но Ян уже убежать не мог: опираясь на одного из смотрителей парка и на мать, ему едва удалось дотащиться до своего домика, а оттуда его отправили в Арушу. В больнице выяснилось, что у него сломан позвонок.

А в прошлом году, купаясь под водопадом позади своего затерявшегося в глуши домика, он подцепил бильгар-циоз и вынужден был пройти четырехмесячный курс лечения в Англии, чтобы избавиться от этого неприятного заболевания.

И в довершение всего недавно на него напала слониха, которая в нескольких местах пропорола бивнями его новенький «лендровер», затем смяла его в гармошку и задвинула на десять метров в кусты.

И тем не менее даже после этого случая Ян Гамильтон не испытывает никакого страха перед слонами. Он в восторге от моей затеи. Искусственного слона он напяливает себе прямо на плечи, то есть просовывает голову между его передними ногами, и несет на себе это огромное, но легкое, как перышко, сооружение. Этот белый необычный слон несколько неуверенно, цепляясь за ветки, пробирается сквозь кустарник туда, где виднеется пасущееся стадо слонов.

Слоны явно заинтересовались новичком. Они оттопыривают уши, фыркают, поднимают хвосты и нерешительно подходят ближе… но потом один за другим поворачиваются и неслышно исчезают в зеленой чаще.

Я старательно снимаю все происходяще на кинопленку, причем с таким расчетом, чтобы в кадре были постоянно оба слона: надувной и настоящий. При этом я так увлекся, что не заметил, как за моей спиной вынырнул из кустов здоровенный слон. При подобных обстоятельствах всегда с удивлением обнаруживаешь, какой ты, оказывается, великолепный бегун!

Пять раз подряд мы подъезжали к различным группам слонов. И каждый раз случалось одно и то же: животные интересовались пришельцем, подходили ближе, начинали даже угрожать «нахальному чужаку», но потом что-то заставляло их усомниться во всем этом деле, и они убегали. То ли слоны хитрее, то ли мудрее других животных, во всяком случае, обмануть этих гигантов нам так и не удалось. А может быть, причина была в том, что наш надувной слон оказался значительно светлее, чем его живые собратья из плоти и крови?

Решено. Мы разыскиваем одну из больших грязных луж, где любят валяться кафрские буйволы и носороги. Ее окаймляет вязкое, липкое, густо-черное месиво, которое издает не очень-то приятный запах. Но что делать? Мы присаживаемся на корточки на краю лужи и опрокидываем в нее своего белого красавца, старательно размазывая грязь по всему его телу от кончика хобота до кончика хвоста.

При этом моя правая нога соскальзывает, и я погружаюсь по самую голень в липкую грязь. Стоило бы, пожалуй, окунуть туда же и левую ногу, потому что мой правый ботинок теперь значительно темнее левого.

Вечером незадолго до наступления сумерек мы едем в довольно отдаленную часть парка, которая редко посещается туристами и куда иногда заходят стада слонов, обитающие вне границ национального парка. Они далеко не так доверчивы, как привыкшие к посетителям «постоянные жители» парка.

Ян Гамильтон везет нас на своем новеньком вездеходи-ке, который он приобрел взамен изуродованного слонихой. Машина эта состоит из закрытой кабины водителя и открытого кузова. Мы с Яном сидим в кабине, а сзади, в кузове, сидит мой внук Стефан, сын моего погибшего сына Михаэля. Ему 11 лет, и он первый раз в жизни в Африке (я решил его взять с собой именно в этом году, потому что на следующий год ему уже придется покупать билет на самолет за полную стоимость). Рядом с ним сидит Алан Рут.

Уже начинает смеркаться, когда мы на открытой равнине обнаруживаем стадо из 26 слонов. Я несколько удивлен, что Ян сразу же начинает осторожно разворачивать машину, хотя на узкой дороге, проходящей меж кустами и скалами, это дело нелегкое.

Как только стадо нас заметило, оно приходит в движение — в противоположную от нас сторону. Только три слона пошли нам навстречу. Так слоны поступают часто: «разведчики» идут осведомиться, с кем они имеют дело.

На этот раз они, по-видимому, рассержены нашим появлением. Слоны оттопыривают уши и поднимают кверху хоботы, чтобы нас получше «учуять». Внезапно одна из слоних срывается с места и бежит прямо к нам.

Ян включает мотор. Осторожность — дело не лишнее. Правда, мы знаем, что обычно слоны в таких случаях останавливаются, не добежав десяти или двадцати метров, после чего через некоторое время уходят обратно.

Но не эта слониха. У нее намерения самые серьезные. Она несется прямо на нас, и, коща наш вездеход начинает отъезжать, ее это не удовлетворяет. Она хочет не только нас прогнать, но и во что бы то ни стало настигнуть.

Ян едет с такой скоростью, чтобы расстояние между нами и слонихой оставалось неизменным. Спидометр показывает 25 километров в час.

Атакующий слон выглядит довольно страшно, а Стефан мой сидит всего в каких-нибудь десяти метрах от него в открытом кузове. И я вполне разделяю его чувства, когда он стучит нам в окошко и заявляет, что предпочел бы пересесть в кабину. Но останавливаться сейчас никак нельзя. Взбешенная слониха преследует нас еще метров сто, но потом отстает. А мы прибавляем газу и скоро теряем ее из виду.

На Стефана это приключение произвело неизгладимое впечатление, и он еще долго всем его описывал.

На следующий день мы снова отправляемся на розыски небольших групп слонов и слонов-одиночек. Облепленный грязью и ставший, на наш взгляд, более естественным, надувной слон снова едет на плечах Гамильтона.

Манекен очень заинтересовал двух крупных самцов. Они, по-видимому, даже готовы учинить с ним драку, потому что подходят все ближе, принимая явно угрожающие позы. Но в последний момент мужество их покидает, и они постыдно пускаются наутек, с шумным всплеском перебегая вброд речку, которая здесь впадает в озеро Маньяра.

Ни одного слона нам не удается заставить хотя бы хоботом дотронуться до нашей подделки.

Ничего, вот настанет засушливый сезон, и тогда мы поставим свой опыт несколько иным способом. Сейчас этого сделать невозможно, потому что животные находят воду повсюду, а не только в редких водопоях.

Каждому мужчине свойственна определенная доза тщеславия. Все мы втайне завидуем Яну Гамильтону, что он так бесстрашно с надутым манекеном на плечах подходит к стадам диких слонов, в то время как мы заняты только тем, что фотографируем его, снимаем фильм и протоколируем все происходящее; все это не требует особого мужества. А ведь время от времени необходимо хотя бы самому себе доказать, что ты не какой-то трус, а храбрый мужчина. Поэтому для эксперимента с носорогами я решил поменяться ролями.

Здесь, в области Маньяра, носороги уж очень пугливы. К тому же местность слишком лесиста и трава высока, животных в таких условиях снимать неудобно. Поэтому мы пересекаем холмы и возвращаемся назад в кратер Нгоро-нгоро. Там я разбиваю палатку на берегу речушки Мунге.

В этом огромном кратере площадью в 250 квадратных километров (он стоит на шестом месте по своей величине среди всех кратеров мира) живет 20 тысяч крупных животных. Носорогов здесь снимать удобнее всего, потому что они придерживаются гладких, почти лишенных кустарников просторных зеленых равнин.

У нас с собой теплые одеяла, так как здесь, на высоте 1700 метров над уровнем моря, по ночам становится довольно прохладно. Наш ручной каракал — песочно-желтая пустынная рысь с красивыми пушистыми кисточками на кончиках ушей — не решается отходить далеко от палатки: страшно. Однако ночью рысь, видимо, задумала совершить небольшую прогулку и упала в стремительную речку Мунге, откуда никак не могла выбраться, так что Алану пришлось прыгать вслед за нею и вытаскивать ее из воды; очутившись на берегу, оба еще долго стучали зубами от холода.


Среди животных Африки

Другой ияттт спутник — ручная мунго (виверра) Вимпи — отличается фанатичной жаждой к исследованиям и болезненной чистоплотностью. Она может залезть вам за шиворот под рубашку, возиться там и щекотать вас или пробраться снизу в брючину и карабкаться вверх по ноге; а то вдруг примется чесать вам за ухом или чистить ушное отверстие… Там, где живет Вимпи, не останется незамеченной ни малейшая кучка сора. Она выковыривает его даже из-под ковра и «укоризненно» смотрит. Но слишком большая чистоплотность порой очень тягостна для окружающих. Особенно когда Вимпи забирается под рессоры автомобиля или залезает в мотор, чтобы проверить, много ли там грязи… Поэтому мы время от времени запираем ее в ящик.

Весь вечер, ночь и утро мы в кратере совершенно одни: мы и дикие животные, да еще несколько масаев, живущих в другом конце.

Утром я сажусь в машину и отправляюсь на поиски носорогов. Вскоре я уже нахожу одного. Он спит. А сон у носорогов удивительно глубокий и здоровый. Ведь миллионы лет им не приходилось опасаться никаких врагов, а на что способен человек, появившийся на земле много позже, эти толстокожие еще не успели узнать хорошенько, а главное, они еще не привыкли остерегаться его бесовского изобретения — огнестрельного оружия.


Среди животных Африки

Носороги способны сильно разгневаться, если их неожиданно разбудить. И если бы я не сидел в машине, то, безусловно, вел бы себя значительно вежливее по отношению к этому спящему носорогу. Но моя железная крепость придает мне бодрости, и я начинаю кричать на лежебоку, стараясь его разбудить. Но он не слышит. Тогда я вылезаю и бросаю в него несколько камешков. Он начинает шевелить ушами, приподнимает голову и не спеша встает. Я медленно приближаюсь к нему, толкая перед собой огромного надувного носорога. Манекен этот очень легкий: ведь он состоит из одного только воздуха да тонкой пластиковой пленки. От машины я уже отошел на 60–70 метров; в ней сидят все остальные с телеобъективами и биноклями. Чтобы живой носорог меня не увидел, я приближаюсь к нему, спрятавшись за манекеном.

Я знаю, что носороги плохо видят. Когда самец преследует самку и они находятся совсем недалеко друг от друга на открытой равнине, то самец тем не менее направляется к своей избраннице не прямо, а окольным путем, старательно разнюхивая ее следы. Видимо, именно поэтому носороги и совершают свои «ложные нападения». Не видя перед собой противника, а только учуяв чужой запах, они сразу бросаются в атаку, и только затем, разглядев, что противник не стоящий, останавливаются и пробегают мимо. Об этом я уже рассказывал раньше. Но разумеется, никогда нельзя быть до конца уверенным, что носорог задумал сделать на самом деле. Всего несколько недель назад у нас в Серенгети носорог набросился на пятитонку, которая возвращалась с опорного пункта Вогакурия, проткнул рогом переднюю шину и погнул крыло.

Мой носорог тоже начинает медленно приближаться и становится все возбужденнее. Хвостик его поднимается свечкой, он сопит, высоко поднимает голову, потом снова опускает, бежит ко мне навстречу и вдруг в нерешительности снова отступает. Со стороны это напоминает своеобразное пританцовывание. Точно так же ведут себя при встрече два незнакомых между собой самца носорога. Каждый хочет запугать другого в надежде, что тот повернется и убежит.

Но этого удовольствия мы нашему противнику не доставим, мы не убежим. Постепенно носорог становится все смелее. Но как только он подходит слишком близко к моему манекену, мне стоит лишь слегка приподнять надувной баллон и сделать движение в сторону носорога, чтобы у толстокожего иссякла храбрость и он снова отступил.

Я совершенно забываю, что от разъяренного носорога меня отделяет лишь воздух и немножко пластика и что я стою перед ним один посреди открытой равнины. Я поднимаюсь во весь рост, потому что трудно стоять долго, согнувшись, за манекеном, и надеваю шляпу, чтобы не пекло голову. Я кажусь себе этаким тореро на арене корриды. Игра доставляет одинаковое удовольствие и мне и носорогу. Мы пританцовываем друг возле друга. То, что от противника совсем не пахнет носорогом, хотя обычно от этих животных исходит весьма крепкий дух, его не смущает: он слишком взволнован и ослеплен ревностью.

Но поскольку нас с моим надувным манекеном не запугаешь и мы не собираемся отступать, он тоже не решается напасть всерьез. Только один раз его рог касается головы искусственного противника, и я уже пугаюсь, что, заметив, какая она мягкая и податливая, он поймет обман; но ничего подобного не происходит. Ударь он по-настоящему рогом по моему манекену, я моментально бы очутился один на один с этим ревнивцем. Но думаю, что такой оборот дела его бы настолько озадачил, что, пока он пришел бы в себя, я успел бы добежать до машины: страх удлиняет ноги! Кроме того, Алан Рут тут же поехал бы мне навстречу.

Но ничего этого не происходит. Наш противник так и не решается напасть. Мне постепенно надоедает эта возня, и я начинаю незаметно отходить в сторону машины. Я вынужден пятиться задом и держать своего надувного носорога все время головой к противнику, иначе тот может это принять за трусливое отступление и, чего доброго, подбежит и стукнет меня сзади. А так он только идет к тому месту, где я только что стоял, и с интересом обнюхивает землю. Потом он идет точно по моим следам, не отрывая головы от земли, и старательно нюхает. В конце концов он останавливается и точно на мой след выпускает целый водопад мочи — закрепляет свои права на занимаемый им участок. Теперь он спокоен — соперник исчез. А мы уезжаем.


Среди животных Африки



Глава семнадцатая. Вот они какие, эти гиеновые собаки | Среди животных Африки | Примечания