home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава пятая

Днем собиралась прийти Лидия. Она позвонила рано утром и сказала, что Рональд уехал в Рим, но завтра вернется и с радостью пообщается с нами. Еще она попросила разрешения покопаться в бумагах из резного шкафа — вдруг там будет что-то по истории Ле-Вирджини. Люси ответила, что готова предоставить и полное распоряжении Лидии все наши шкафы до последнего ящика. А потом нас ждет легкий обед в доме.

Сама я как-то смешалась и не знала, куда себя деть. До прихода Лидии занять себя было нечем. Маттео не появлялся, Люси либо рисовала, либо читала, поэтому я вывела Лео погулять, и мы с ним по вчерашним стопам Маттео тоже нашли книжную лавку — солидную и старинную. Расспросив продавца, я приобрела по его рекомендации авторитетную монографию о Джорджоне, редкую и дорогую (осталось всего три экземпляра на французском и один на английском). Выложила невероятную сумму. Расплатилась кредиткой. Трачу деньги Энтони на Джорджоне. Загадочный порочный круг. Я позвонила ему вчера вечером, надеясь, что не застану, и не застала. «Звонила Нел». От него ни слова.

Снова приснился лев. Я шла с Лео по темным улицам. Он был без поводка, и я слегка волновалась, когда он исчезал в каком-нибудь переулке, потом появлялся и снова исчезал. Я старалась не терять его, но меня не покидало чувство, что сзади надвигается что-то большое и зловещее. «Лео, Лео!» — позвала я, ускоряя шаг, оглядываясь, и почувствовала, как прибывает вода. То страшное за спиной тоже прибавило ход. Я пустилась бегом, перепугавшись за Лео, отчаянно пытаясь его найти, и выскочила на площадь Сан-Марко, всю в ярких огнях, где танцевали пары в сказочных нарядах, звенел смех, кто-то срывал одежду и танцевал голышом, в одной маске, отовсюду лилась вода. Я снова припустила бегом и очутилась вдруг за городом, в нереальном сиянии ослепительного солнечного света. На лугу я встретила спящего льва — он перекатился на спину и показал мне свое пушистое палевое брюхо. Я коснулась его рукой, он было теплым. Лев, изогнувшись, взял мое лицо лапами и обнажил зубы в широченной, как у Чеширского кота, улыбке — и к тому же ехидной, как у Ренцо. Я улеглась рядом и превратилась в монахиню, а он обернулся страстным брюнетом, разрывающим на мне одежду, моим возлюбленным. Я не хотела, чтобы сон заканчивался, но тут глаза ослепило солнцем, Лео принялся лизать мне лицо, и я, проснувшись, обнаружила, что лежу одна в своей комнате у Люси, в прострации и замешательстве, Лео нет, в комнате темно, еще даже не начало светать. Но атмосфера сна сохранилась. Что, если это Джорджоне проник в мои сны? Я видела сон Клары? Или Таддеа?


По дороге домой мы с Лео прошли мимо восточной антикварной лавки, где снова повидались с бульдогом Энрико — он опять был в заклепках. Энрико обрадовался, заскреб лапами и пустил слюну. От нечего делать мы зашли в магазинчик и встретили там ту же светловолосую красавицу хозяйку и те же восхитительные бронзовые статуэтки танцующего Шивы. При виде Лео хозяйка пришла в восторг, однако, на сей раз порция ее доброжелательности досталась и мне.

В незапамятные времена Нильс подарил мне на день рождения изумительную бронзовую статуэтку Шивы, слитого со своей супругой Парвати. Оба воплощение прекрасной чувственности, в окружении нимба символических рук, сжимающих атрибуты обоих божеств. Прекрасное лицо Шивы хорошо видно, поскольку верхняя половина Парвати отсутствует. Однако, несмотря на это, от статуэтки веет потаенной страстью, священной страстью, единением, которое воплощено в их объятии. Парвати — душа, ищущая слияния с божественным. Иногда они танцуют. Танцующий Шива — это Натараджа, царь космического танца, он танцует в круге огня, энергии созидания и разрушения Вселенной, попирая в танце демона невежества и забывчивости. Нильса завораживали восточные учения; помимо опасной остроты ума его отличала духовная чуткость. А еще его воспитали католиком, и он находился в постоянном паническом бегстве от этой религии. И любил танцевать. После его гибели меня удержали на плаву лишь полученные от него буддистско-индуистскис знания. Как будто предвидел.

Почему-то от буддийских статуэток мысли перекинулись к «La Tempesta». Причастность к высшим силам, трансцендентность, если я правильно понимаю это слово, переданная через телесную чувственность, изобилие. Прекрасная обнаженная женщина с ее обильными телесами, но при этом никакой непристойности. И Лаура, обнажающая грудь, однако с такой ясностью и нежностью во взоре, что никто не углядит в этом распутства. Что-то метафизическое в том, как они обе предстают перед нами, то, что Маттео называл «больше, чем реальность». Джорджоне как-то удалось передать тот дух, то божественное, каким словом ни назови, что озаряет земную тварь. Даже «La Vecchia» с ее печальным откровением была прекрасна. Художник определенно что-то постиг и находил это повсюду в физическом мире. Может, моя вопиюще дорогая монография подскажет, что именно.

— Такая тонкая работа, — поделилась я со своей новой знакомой. — Жаль, не могу себе позволить приобрести.

— У меня есть поменьше, — ответила она. — Не такие дорогие, однако, не менее прелестные.

Она выдвинула ящик с бронзовыми миниатюрами, среди которых попадались отполированные ладонями до блеска, сияющие, словно драгоценные камни. Мы с Лео, устроившимся у меня на коленях, принялись копаться в этой блестящей груде. Мне приглянулись две: танцующий Ганеша, сын Шивы со слоновьей головой, любитель сластей, и маленькая потертая женская фигурка с копьем в руках.

— А это кто? — спросила я.

— Это Дурга, богиня, очень могущественная, победительница демонов. Довольно старинная фигурка.

— А денег у меня хватит?

— Думаю, да. Они в Индии еще не стали раритетами. Берите обоих. Ганеша будет приносить удачу и счастье, а Дурга — оберегать. И тебя тоже, — обратилась она к Лео, умильно улыбнувшись.

Мы купили обе миниатюры. Заодно обзавелись на обратном пути черным кашемировым свитером и парой черных балеток — в сандалиях становилось прохладно по вечерам, — а еще лилиями для Люси, собачьими галетами и симпатичным блокнотом в красном кожаном переплете, чтобы записывать приходящие и голову идеи. К тому времени мне уже полегчало. Я позволила себе вспомнить поцелуй, но задерживаться на нем мыслями какая-то часть сознания не дала. По дороге домой я разговаривала с Лео.

Мы снова угощались коктейлями в гостиной. Лидия весь день провела на чердаке, а Маттео — рядом с фреской. Я сидела у себя в комнате с Кларой, читая монографию, записывая свои сны и строя в новом блокноте прогнозы на собственное будущее. Биографической информации в монографии нашлось немногим больше того, что мы уже выяснили, однако с избытком хватало рассуждений о замыслах и намерениях живописца. Я едва ли продвинулась дальше первых страниц толстенного тома.

Лидия рвалась посмотреть фреску, но Маттео попросил повременить. Мне показалось, что Рональду он бы не отказал, если еще звезды удачно сойдутся, хотя он сам ничего такого не говорил. Я понимала, что Маттео разрывается между желанием разжиться помощью специалистов и страхом отдать лавры другому. Я читала эту дилемму у него во взгляде. Кому будет дозволено взглянуть на ларец, который сейчас спрятан у Люси в мастерской?

Я разделяла опасения Маттео, беспокоясь не только за него, но и за всю многовековую историю этого дома. Включая наши взаимоотношения. Самая законная наследница — Люси, а посторонние только смущают, по крайней мере, сейчас. Только вот как же мы будем разбираться, если сведений кот наплакал, да и те обрывочны? Мы ведь знаем лишь, что здесь жила Таддеа, знакомая с некой Кларой, которая умерла в этом доме, как и ее возлюбленный Z, что их ребенка куда-то дели и что Z может быть сокращением от Джорджо на венецианском диалекте. И ларец. Без ларца все, как говорят, вилами по воде. С другой стороны, если хоть что-то из этого подтвердится, Маттео прав — будет сногсшибательно.

— Да, материал там богатый, — ответила Лидия, когда Люси поинтересовалась, есть ли что полезное в шкафу. — Еще один сундук с сокровищами. Там записи и регистры по лечебнице и школе, деловые счета, списки, как я предполагаю, пациентов, или обучающихся, или и тех и других. Стопки отлично переписанных латинских текстов из скриптория, в основном античных — я, кажется, разглядела отрывок из «Энеиды». Их оставили здесь как запрещенные. Еще связки личных писем и фрагменты исторических сочинений о монастыре, составленные монахинями. Из них часто выходили замечательные летописцы, хоть об этом и не принято говорить, ведь женщины якобы слишком слабы и непоследовательны, чтобы доверять им как историкам. При том что они получали гораздо лучшее образование, чем многие мужчины, не испытывали недостатка свободного времени, а высокопоставленные родные держали их в курсе происходящих в мире событий. В общем, материал там потрясающий, и я надеюсь, вы дадите мне с ним поработать. Это был бы бесценный вклад в нашу область.

— Конечно, какие могут быть вопросы, — ответила Люси. — Только подумать, сколько голосов там жаждет, чтобы их услышали. И как интересно будет их послушать. Там ведь, наверное, женщины разного возраста?

— Да, судя по всему, учитывая, что тут была и школа, и лечебница. Подозреваю, что в записях могут попасться интереснейшие методики лечения чумы. Примитивные, конечно, в основном травами и молитвами, но тогдашние представления о чуме как нельзя точно отражают то время.

— Почему? — спросила я.

— Тогда считалось, что нарывы возникают из-за ядовитых испарений в воздухе, которые, в свою очередь, вызываются движением звезд. Медицина во многом была завязана на астрологии и астрономии, поэтому наряду с кровопусканием и другими малодейственными методами применялось чтение предсказаний. Многие, стоило разразиться чуме, просто пускались и бега или уходили в паломники. Как кто-то сказал, чем хуже лечения? Угроза чумы преследовала людей столетиями, поэтому понятно, что в здании попеременно устраивали то лечебницу, то школу. К семнадцатому веку, когда разразилась по-настоящему страшная чума, монахинь здесь уже не было. Тогда жертв чумы просто не выпускали из домов, а еще свозили на острова или на корабли в гавани. Жуткая, должно быть, картина. В честь избавления города от этого кошмара была построена церковь Салюте.

«Как же мало я еще видела в Венеции», — подумала я. Но это ничего. Я постигаю ее жизнь будто бы с изнанки.

Мы переместились за стол, Маттео разлил вино по бокалам.

— Лидия, — полюбопытствовал он, — а зараженные чумой чаще по домам лежали или в лечебнице?

— Не знаю, — ответила она. — Наверное, в лечебнице, чтобы не распространять заразу среди домашних.

— Боже мой! — вмешалась Люси. — Давайте не будем за ужином вспоминать о чуме. Расскажите нам лучше про Висконсин, Лидия, вы же там выросли, если я не ошибаюсь?

— С чего бы начать? — улыбнулась она. — Красоты Висконсина… Нел, может, лучше ты поведаешь про великолепие Мэриленда? Про курорты Балтимора?

— Ну не смейтесь надо мной, — запротестовала Люси. — Я была не только в Нью-Йорке, но и в Сан-Франциско, и в Бостоне, и в Техасе — там есть на что посмотреть. Кроме Техаса, пожалуй; я его, кажется, не поняла.

— И не вы первая, — успокоила я. — А что вы делали в Техасе?

— Ездила на конференцию ботанического общества, которое в незапамятные времена вручило мне маленький приз в большом пыльном городе. Не припомню там ни единого цветка, разве что в вазе посреди стола. А Нью-Йорк мне понравился, такой деловой и многогранный. Бостон очарователен, Сан-Франциско просто прелесть. Но вряд ли я когда еще туда вернусь. Мне больше по душе здешние стоячие воды.

— Тихая жизнь в нашем незаметном уголке? — поддела я.

— Да, — рассмеялась Люси. — Большие переживания не для меня. — Она с улыбкой поглядела на Маттео, синие глаза заискрились, и она вдруг превратилась в двадцатилетнюю девушку. — Я слишком стара для интриг, — накрывая его руку ладонью, продолжила она.

Маттео перехватил ее запястье и поднес к губам.

— Мы это запомним, — подмигнул он.

И все-таки мы с Лидией были американками — чем это нас отличало от остальных? Наверное, мы еще не свыклись с мыслью, что находимся по другую сторону океана, как заметил Маттео. Интересно, можно ли с этим вообще свыкнуться? Лидия явно знает о Венеции, Флоренции и Риме куда больше, чем о Висконсине, тем не менее, Висконсин не вытравится из нее никогда. А переселенцы вроде родителей Люси, удалось ли им почувствовать себя настоящими итальянцами? Наверное, нет, но в то время такие люди легко могли прижиться в любом уголке мира.

А сегодня? Можно ли чувствовать себя как дома где бы то ни было? Как заметил в первой половине века мистер Элиот, нет такого места, где ощущалась бы реальность. Теперь это видят все. В отличие от прочих, Венеция совсем не изменилась, но даже здесь прошлое не сумело вписаться в настоящее, оно замуровано где-то глубоко, а вместе с ним и подлинная действительность. То, что осталось, — лишь сочинение по мотивам. Настоящее организовано, выставлено напоказ, в нем нет иного смысла, кроме потуг на реставрацию и бесконечных осмотров туристами. В древних городах теперь появилось что-то от Диснейленда, они стали парками развлечений, перестав развлекать. Я не то чтобы считала себя выше туристок. Но как бы ни тяжело приходилось там, в далеком прошлом, Маттео прав: и в нем, и во мне живет тоска по такой жизни, где прошлое и будущее связаны с настоящим, которое бурлит, клокочет и вдохновляет. Сколько прекрасных городов я повидала, хотя бы и мельком, краем глаза, и сколько вслед за ними аэропортов, безликих ничейных территорий, которые, выражаясь шекспировским языком, «внушают ложь», будто мы где-то побывали. Наш удел — душный зал ожидания и бесперебойно работающий телевизор, в таком веке мы живем.

Маттео итальянец. У него за плечами древнейшая история, по крайней мере, он в этом вырос. А остальное от Америки, в этом наша заслуга перед миром. Неудивительно, что я впадаю в экстаз от аромата трав шестнадцатого века, неудивительно, что меня тронула его увлеченность. Как и прочие, я изголодалась без подлинности. То, что кажется подлинным сейчас, — это скорее дисциплина мысли или результат воздействия психотропных лекарств, типа антидепрессантов. В одинокое время живем. Особенно без любви. Лидия знает. Она выросла в Висконсине.


Поздний вечер был кобальтово-синим и прохладным, я сидела в саду, облачившись в свой новый свитер. Закурила сигарету, когда остальные разошлись, — первую за долгие годы, купленную тайком поутру. Она дарила приятное ощущение, будто мне хорошо самой с собой, сигареты это умеют. И почему-то с завершением этого небогатого событиями дня я почувствовала, что чего-то достигла. Чего — непонятно. Но мне было хорошо сидеть одной. Сидеть одной и знать, что в доме есть другие и что меня ждет моя комната.

В дверь постучали. Я с головой ушла в монографию, барахтаясь в стремительном водовороте источников, атрибуций и противоборствующих теорий.

— Да?

— Нел, — позвал Маттео, — пойдем со мной!

Он с ликующим видом дожидался на пороге.

— Уже можно посмотреть! Она бледная, но вполне просматривается, — объявил он.

— Фреска?

— Ну конечно! И она великолепна! — Он заключил меня в объятия, и мы вдруг снова принялись целоваться, только в этот раз поцелуй не успокаивал, а возбуждал. — Нет-нет, пойдем, надо идти!

В комнате с фреской Фабио и Альберто работали маленькими кисточками, стоя вплотную к стене. Когда ворвались мы с Маттео, они расступились, сверкая широченными улыбками.

Я не заходила сюда с того самого первого и единственного раза, когда фрески еще почти не было видно.

Перемены впечатляли.

— Полгода! — воскликнул Маттео. — Полгода штукатурных работ, и ты только посмотри!

Фигура, которая раньше угадывалась лишь частично, теперь показалась целиком, хотя ее по-прежнему укрывала тонкая вуаль штукатурной пудры — самые последние, еще не счищенные слои. Фигура действительно была женской — женщина в бледно-зеленом, почти прозрачном античном одеянии. По груди струился невесомый белый шарф, словно она шла против ветра, хотя на самом деле стояла неподвижно. Голову она держала гордо и спокойно, устремляя взгляд куда-то вдаль. Совсем юная. В темных волосах белел венок, правая рука покоилась на голове сидящего льва, который смотрел на нее снизу вверх, а в левой она держала разворачивающийся свиток. Она стояла на холме у какой-то колонны или стелы, утопая ступнями в цветочно-травяном ковре. Рядом росло несколько тонких деревьев. За спиной девушки раскрывалась долина, обрамленная горами на горизонте. Маленький городок, мост и поля. Однако больше всего потрясало небо с клубящимися тучами, сквозь которые пробивалось солнце, окутывающее девушку золотистым, похожим на нимб сиянием. Краски были мягкие, но сочные, хоть и приглушенные налетом штукатурки.

— Маттео, боже мой!

— Да, в ней что-то есть, а?

— Ты считаешь?

— Не знаю. Намеки угадываются, не говоря уже о том, что исполнение само по себе великолепно.

— А можешь разобрать текст на свитке?

— Нет пока, но скоро прочитаем. Там латынь.

— Люси уже видела?

— Нет. Сейчас пойду, поищу ее.

Оставшись одни, мы с Фабио и Альберто обменялись улыбками, за неимением другого способа пообщаться. Улыбаясь, мы начали показывать на стену. Оба определенно гордились проделанной кропотливой работой по расчистке замечательного полотна. Или фреска не считается полотном?

Маттео привел Люси, которая тут же всплеснула руками.

— Дорогие мои, боже, кто бы мог подумать! Какое великолепие! Богиня! А посмотрите на это небо! Божественное. Какая прелесть! И преданный лев! Такие краски, просто слов нет, какая красота! Боже мой!

— Она дома, — сказала я.

— Да, — согласился Маттео, сияя от восторга, — теперь дома.


Прибыл Рональд. В атмосфере нарастало напряжение. Вместе с Рональдом пришла Лидия. Дело близилось к вечеру. Подготовиться мы особо не успели, надо было бы какие-нибудь вопросы составить. Мы расселись за низким столиком в гостиной, где дожидался приготовленный чай. Никто не решался начать. Лео, навострив уши, пристроился у Люси на коленях. Он не привык к таким скоплениям народа и явно подозревал, что дело нечисто. Пошел обмен светскими любезностями.

— Как там в Риме? — поинтересовалась я.

— Как всегда, прекрасно. И с пользой.

— Вы по своим тициановским делам ездили? — спросила Люси.

— Да, именно. Поговорить со специалистами. — Слово далось ему нелегко.

— Ну что, кто начнет? — Маттео решил взять бразды правления в свои руки. — У нас тут возникли вопросы, и, если можно, мы хотели бы с вами по ним проконсультироваться, но без лишних подробностей. Как вы на это посмотрите?

— Положительно, — ответил Рональд, не поднимая взгляда.

Лидия улыбнулась мне.

— Наши вопросы касаются Джорджоне. Я понимаю, о нем известно не много, но вы по своей специализации наверняка разбираетесь куда лучше, чем мы, в датах, подробностях, новых теориях, если таковые существуют.

— Джорджоне — большая загадка, — протянул Рональд. — Феномен, полный тайн. Насчет споров на его счет вы, полагаю, в курсе?

— Да, — подтвердил Маттео. — Однако я придерживаюсь точки зрения, что он все же существовал и что его картины — дело человеческих рук, а не стилистическая авантюра.

— Согласен.

Как, интересно, он собирается продолжать, не выдавая ключевых фактов? Маттео взял быка за рога.

— Мы обнаружили фреску и нашли один расписанный предмет, ларец — оба в одной манере, — и еще много всякого другого, письма, упоминания. Понятно, что сама идея подобной находки кажется невероятной и немыслимой, но все-таки изображения, как я уже сказал, довольно характерные.

— Понятно, — ответил Рональд.

Что за танец он ведет?

— Он умер, насколько мне известно, в тысяча пятьсот десятом году от чумы?

— Да. По слухам, заразился от своей любовницы. Ему было не то тридцать два, не то тридцать три. Больше почти ничего неизвестно, так, жалкие крохи: место рождения, имена нескольких знакомых и покровителей, то, что он был музыкантом и сильной, притягательной личностью. Он совершил революцию в венецианской живописи, учился у Беллини, но никаких свидетельств его ученичества не осталось; собственную мастерскую он открыл почти перед самой смертью. Некоторые полагают, что он был таким независимым гением, который рисовал мало, но оказывал большое влияние на остальных. Несмотря на скромное происхождение, он вращался в кругах знати и был очень знаменит в свое время. Вазари возводит его на одну ступень с Леонардо. В начале века он был знаком с Тицианом — тот то ли обучался у него, то ли служил подмастерьем, но уж точно взял на вооружение и в каком-то смысле усовершенствовал открытые Джорджоне приемы. Предполагают, что они какое-то время работали в одной мастерской, но первое десятилетие того века покрыто мраком, даже относительно Тициана, о котором известно гораздо больше. Хотя все это вы, должно быть, и без меня знаете.

Рональд излагал, почти не заикаясь.

— Да, — подтвердил Маттео. — «La Tempesta» датируется примерно тысяча пятьсот четвертым годом, а «Портрет Лауры» примерно тысяча пятьсот шестым, правильно?

— Да, мы полагаем, что так.

— И, разумеется, обнаруженное мы пытаемся связать с этим домом, который был частью монастыря Ле-Вирджини. Лидия нас отчасти просветила по поводу находок, разъяснила, что это личные вещи, которые пришлось оставить, когда в тысяча пятьсот девятнадцатом году на монастыри наложили затвор. Конечно, тысяча пятьсот девятнадцатый — это для Джорджоне уже поздно, но там нашелся еще один сундук, не похожий на другие, который могли принести раньше и в котором тоже обнаружились связанные с ним предметы. Некоторые из найденных писем подписаны буквой Z. Очень многообещающе, сами понимаете.

— И еще, Маттео, позвольте мне добавить, — вмешалась Лидия, — в бумагах, которые мы с Нел просматривали, записках Таддеа Фабриани о ее подруге Кларе, упоминается семейство Катена, и брата Клары она называет Винченцо. Ведь Винченцо Катена как раз жил во времена Джорджоне, верно, Рональд? Хотя, конечно, речь могла идти совсем о другом человеке и другой семье…

— Винченцо Катена? Это интересно… Катена происходил из богатого сословия, из семьи не благородной, но зажиточной, они торговали специями или чем-то вроде. Он был признанным художником. Его знакомство с Джорджоне подтверждено документально — на обороте «Портрета Лауры». Там подпись, свидетельствующая, что работа выполнена Джорджо из Кастель-франко, коллегой Винченцо Катены. Джорджо, разумеется, как Zorzi, в венецианской манере, это одно из немногих подписанных им полотен.

— То есть известно, что они знали друг друга? — уточнила я.

— Да, это установлено. На некоторых холстах Джорджоне сохранились с обратной стороны эскизы Катены. Их знакомство — один из немногих известных нам фактов.

— Надо же, — подала голос Люси. — А как фамилия Клары? Катена?

— Видимо, да, — подтвердила Лидия.

— Предположительно у Катены и Джорджоне было что-то вроде делового уговора, — продолжал Рональд. — Какое-то время Джорджоне работал от мастерской Катены. До того, как начал получать крупные заказы. Катена перенял кое-что у Джорджоне, но это было уже позже. Автопортрет Джорджоне, тот самый брауншвейгский автопортрет в образе Давида, как раз был нарисован на использованном холсте из мастерской Катены. И именно в это время, говорят одни, он поменял имя с Дзордзи на Дзордзон, Джорджоне, великий Джорджо, а другие считают, что этой чести он удостоился лишь посмертно. А я думаю, ему казалось, что он поверг титанов в прах своими невероятными талантами. И не зря казалось. Венецианских титанов уж точно.

— Это как? — не поняла я.

— Вазари, как я уже говорил, ставил его на одну ступень с да Винчи. Да, Джорджоне творил под его влиянием, la maniera moderna, но при этом во всех аспектах изобретал что-то свое, будь то техника, сюжет, цвет, восприятие, все, особенно свет. Венецианская живопись изменилась до неузнаваемости. Его влекла пастораль, где невероятно сложное можно поместить в окружение на первый взгляд простого, как точно подметил Эмпсон в отношении литературы. Он был гением, настоящим поэтом, живописцем поэзии, певцом света.

— Как прелестно, — заметила Люси. — Певец света.

— Он был, как вам известно, большим любителем аллегорий, прежде всего интересуясь разумом и духом, стоявшим за изображением. И этим он тоже очень похож на да Винчи. Его собственный аллегорический автопортрет стал первым произведением такого рода в Венеции. В любом случае, если это тот самый Винченцо Катена и если эта Клара, о которой говорит Лидия, в самом деле, его родственница, есть все основания полагать, что она могла знать Джорджоне. Она была монахиней?

— Нет, — ответила Лидия, — но к монастырю отношение имела. Таддеа определенно водила с ней тесную дружбу и тоже знала Винченцо, они все явно происходили из одного круга. Клара родила ребенка и умерла в этом доме, как и Z, кем бы он ни был. Ой, простите, я не слишком разболталась?

— Нет-нет, — успокоил Маттео. — Видите, Рональд, у нас сплошные обрывки, которые просто требуют, чтобы их связали друг с другом. А поскольку исторической подготовкой мы похвастаться не можем, располагаем только тем, что нашлось в доме. Впрочем, нашлось тут порядочно.

Повисла пауза. Неужели Маттео собрался демонстрировать находки?

— Жаль, что не с чем сравнить почерк, образцов нет, — заметила Люси.

— Есть кое-что получше, — возразил Маттео.

Снова пауза. Шкатулка или фреска? Обе?

— Рональд, — понизил голос Маттео, — можно доверить вам тайну? Она очень много для нас значит.

— Можете на меня положиться, — заверил Рональд без малейшего намека на заикание.

— Люси, — продолжал Маттео, — я принесу шкатулку?

— Давайте я, — ответила она. — Сейчас схожу.

Лео отправился следом.

Мы вчетвером сидели молча, пока Лидия не поинтересовалась:

— А если бы они были женаты? Осталось бы какое-нибудь письменное свидетельство?

— Наверное, его бы уже нашли к этому времени, — предположил Рональд.

— Тогда нет ли каких документов семьи Катена, на которые можно было бы взглянуть?

— Ты же сама наверняка знаешь, Лидия, что дочерей часто нигде не регистрировали. Я как-то читал монографию о Катене. Смутно припоминаю что-то о завещании, он, кажется, постоянно его менял. Могу еще раз глянуть. Он дожил до тысяча пятьсот тридцатых, значит, завещание надо искать позже.

— Мы так толком и не посмотрели дневник, — вспомнила я. — Дневник Клары, и, Лидия, есть ведь еще эти монастырские записи. Может, часть их оставили, как раз чтобы скрыть информацию. Наверняка здешние обитательницы сближались между собой, дружили, оберегали друг друга. А сколько их здесь было?

— Можно выяснить, — ответила Лидия, — но, учитывая, как мало их насчитывалось в Ле-Вирджини, здесь должно быть еще меньше. Тесный мирок, ты права. Да и одинаковых сундуков всего четыре, если уж на то пошло. Наверное, они принадлежали самым молодым, в числе которых была и Таддеа, но кто знает? Может, остальных просто перехватили.

— Сундук Клары, наверное, отнесли туда в тысяча пятьсот десятом, когда она умерла, — предположила я. — Может, Таддеа и отнесла. Странно, что его никто не забрал из родных. Может, они от нее отреклись?

— Чума же свирепствовала, — возразила Лидия. — Может, его унесли как заразный, а потом забыли.

Услышав шаги Люси в коридоре, мы все разом обернулись. Она внесла шкатулку, как жрица священную реликвию, и водрузила ее в центре стола, заставив нас замереть заворожено.

Крышка ларца словно светилась. Прекрасная миниатюрная копия большого полотна, те же пропорции, хоть и уменьшенные, не более десяти дюймов в длину, менее проработанная и завершенная, скорее набросок, эскиз, но все же безошибочно узнаваемая. И крошечная Z на маленьком камне с переднего плана, которой на большой картине в Академии, конечно, не значилось. Маттео следил за выражением лица Рональда.

— Бог мой… — прошептала Лидия.

Рональд сперва сосредоточенно осмотрел поверхность шкатулки — прищурился, сдвинул брови, подвигал губами, откинулся назад, отвел взгляд, потом прикрыл рот рукой.

— Не знаю, что сказать, — произнес он, наконец. — Но впечатляет. В этом ларце хранились письма?

— Да, — ответила Люси. — Письма и еще всякое разное, в том числе кисти.

— На заре своего творчества он расписывал мебель, его великолепная «Юдифь» была изначально дверцей шкафа, так что подобная вещь не самый невероятный вариант. Она, конечно, сделана позже, но что если в качестве подарка? В знак признательности? Почему бы и нет. Рука определенно его, никаких сомнений. Трудно даже представить, кто бы еще мог создать такое. В нем заложен прекраснейший тайный смысл, понятный лишь любимой, это наверняка. Да, Маттео, я понимаю вашу дилемму. Когда в руки попадает нечто подобное, да еще с письмами и кистями! — Он рассмеялся. — Неслыханно. По всем признакам должна быть подделка, но тогда этой подделке четыре сотни лет. Ведь на чердак никто не поднимался, правильно?

— Понимаете, Рональд, — ответила Люси, — как уже говорил Маттео, мы предполагаем, что дом вернулся к да Изола во времена затвора монастырей. Может, они сами потребовали свою собственность обратно, я не знаю; они им не особенно дорожили — так, гостевой дом и хранилище старья, ничего особенного. А потом, пятьдесят с лишним лет назад, сюда вселили нас с мужем. Моя экономка знала о существовании этой комнаты на чердаке, но она уж точно не мастер тонких мистификаций, да и все остальное там лежало нетронутым. Неужели если бы кто-то обнаружил все это богатство раньше, он нашел бы в себе силы оставить все как есть? Оно ведь, по крайней мере, больших денег стоит.

— А еще письма, и дневник, и вещи Таддеа — слишком много мороки для фальсификатора, при том, что насладиться плодами своего труда ему так и не доведется, — подхватила Лидия. — Для такой подделки он должен быть не менее талантливым художником, неужели он не нашел бы другого применения своему таланту? Да, местами совпадения переходят все пределы возможного, но случались истории куда более невероятные.

— И фреску вы тоже считаете его произведением? — поинтересовался Рональд.

Ловко, подумала я. Теперь Маттео не вывернуться. Идем до конца?

— Я, конечно, не могу сказать наверняка. Стилистическое соответствие ощутимо. Если не возражаете подождать несколько дней, пока мы окончательно расчистим поверхность, я вам ее покажу, и вы сами рассудите.

— Маттео, — заявил Рональд, — я полностью к вашим услугам. Я прекрасно вижу, каковы ставки, и понимаю ваши опасения. Честное слово, я не пират. Наверное, все мы здесь успели проникнуться к окружающему миру недоверием — мне кажется, в этом мы похожи. — Он бросил взгляд на Лидию. — Но эти открытия целиком принадлежат вам. Я готов подписать официальный отказ, если что. Договоренность.

Он улыбнулся, справившись с нелегким словом.

— Он не шутит, — подтвердила Лидия. — Поэтому мы помолвлены.

— Помолвлены! — воскликнула Люси. — Как замечательно!

— Несколько скоропалительно, — кивнула Лидия, — но бывает и так. Нельзя пасовать перед чудом.

Рональд краснел и улыбался, не поднимая глаз. Лидия тоже зарделась. Теперь эта замечательная пара высоких красавцев напоминала смущенных ребятишек.

Мое буйное воображение тут же кинуло их в страстные объятия, но я успела его остановить, пока оно не слишком разыгралось.

— Молодчина, старик, — одобрил Маттео, впервые показав себя истинным британцем.

— Надо отпраздновать! — спохватилась Люси. — Выпьем шампанского!

Она взяла со стола маленький колокольчик и зазвенела им, приподняв над головой, словно в церкви.

Тут же возникла Аннунциата, прихватившая не только шампанское, но и всяческие закуски: тарелку икры во льду, треугольные тосты, лимон, мелко нарубленное вареное яйцо. Мы рассмеялись и зазвенели бокалами, в один присест управившись с самым роскошным из яств.

— За Рональда и Дзордзона, завидных женихов! — провозгласила Люси, поднимая бокал.

— За великого Джорджо и великого Рональда! — подхватил Маттео.

— И за женщин, которые их любят! — вставила я.

— Да, — согласилась Лидия, — за Клару, за Таддеа, за все светлые души, которым не повезло так, как нам. Помилуй их, Господи.

По щекам ее заструились слезы, но и остальных переполняли чувства после такого напряженного дня.

Мы разговаривали и пили шампанское, заканчивалась вторая бутылка. Поглядев на Маттео, я увидела, что он тоже на меня смотрит. Мы с улыбкой приподняли бокалы в тайном тосте, который остальные, думаю, не заметили. Я почувствовала, как внутри занимается жар. Я что, влюбляюсь в Маттео? Или просто пьяна? Или влюбляюсь во всеобщее ликование и веселье? На заре своей актерской жизни я влюблялась, как водится, во всех своих партнеров по роли. Какие-то из этих влюбленностей я переживала сильнее, но ни одна не выдержала испытания действительностью. Стоило выпасть из зачарованного круга роли, и мы уже не помнили, кто там что к кому испытывал. Потом мне все опостылело, и я бросила это дело. А сейчас? Мы не актеры, но мы, в конце концов, в стране чудес — я, по крайней мере. Стоит ли верить своим ощущениям? Да и впереди одна путаница, ничего общего с упоительными открытиями, которые достались Лидии и Рональду. Маттео наверняка заметил, как я снова погружаюсь в себя. Лицо его было серьезным. Но не обиженным. Наверное, я все-таки слегка захмелела. И явно в этом не одинока.

— Самое время выйти на улицу и пуститься в пляс, — заметила Люси, — но я, пожалуй, откланяюсь. Какой был день! Мы так счастливы за вас и так рады, что вы участвуете в нашем приключении. Везунчики мы, а? Особенно я — собрать вокруг целую плеяду выдающейся молодежи. У нас еще будет что праздновать, и мы обязательно отыщем Клару. Подумать только, что нам, возможно, выпала честь познакомиться с великим Джорджоне! Меня переполняют чувства. И тебя, Лео, тоже, хоть ты и молчишь. Спокойной ночи! — поднимаясь, пожелала она. — Спокойной ночи, дорогие друзья, и удачи нам всем!

Маттео улыбнулся, вставая, и мы последовали его примеру.

Оставшись вчетвером, мы проговорили несколько часов. Аннунциата принесла сэндвичи и еще вина. Не припомню, чтобы за последние годы мне перепадало такое же душевное дружеское общение. У Энтони почти не было друзей, а мои в наш семейный круг общения не входили. Мы — я — жили затворниками: только фанаты, поклонники, персонал и деловые связи. Никаких постоянных друзей, чтобы были такими же интересными людьми, какими казались себе мы, никаких независимых знакомых. Разве что время от времени другие знаменитости, донельзя скучные в большинстве своем. И никаких празднеств, подобных этому. Вообще ничего праздничного. Или я несправедлива?

Мы разговорились о своих детских годах — о Шотландии, об Америке, о Милане и других временах в нашей жизни, о безумствах молодости. У всех присутствующих за плечами уже был опыт брака, хотя я на эту тему не распространялась. Мы говорили о нынешнем мире, о желании жить как-нибудь по-другому, о том, как это трудно. Говорили о том, что молодость на самом деле уже позади; нет, старыми нас, конечно, тоже не назовешь, нам еще и сорока нет, но, может, это лишь нежелание признать очевидное. И, разумеется, в свете помолвки мы не могли обойти вниманием любовь и неожиданное счастье. Мы выслушали всю историю их романа, начиная с обмена взглядами в читальном зале архива, который перерос в обмен сэндвичами, а потом в обмен мыслями, которые оказались удивительно схожими, в совместные прогулки днем и при луне. Влюбленные рады делиться своими историями. Оба из обеспеченных семей, так что ютиться в каморке без горячей воды им не придется. Я оказалась единственной без собственных средств к существованию и единственной отстающей — застрявшей в первом раунде. Но мне все равно было уютно, тепло и спокойно, и под конец мы уже чмокали друг друга в щеки и обещали всяческую поддержку.

Они ушли, и Маттео запер за ними дверь. Мы стояли во внутреннем дворике. Ночь выдалась прохладной, я задрожала, и Маттео обнял меня за плечи. Так мы и стояли в молчании, которое казалось бесконечным.

— Нел.

— Да.

— Тебя не удивляет?

— Кто? Ты, Маттео?

— Это вот. Меня удивляет, если честно.

— Это страна чудес, Маттео. Я думала, мы не задаем вопросов.

— Страна чудес… — повторил он.

— Нет, не та. На самом деле я всегда терпеть не могла и Алису, и ее Страну чудес. Она казалась мне идиотизмом и извращением. Здесь лучше, чем там. Хотя я тоже, по-моему, то вырастаю, то уменьшаюсь. Практически одновременно.

Он снял пиджак и накинул мне на плечи. Я всегда любила эту внешнюю невосприимчивость мужчин к холоду. И кажется, дрожала я уже не только от ночной прохлады.

— Я успел позабыть, как выглядят счастливые, — сказал Маттео.

— Они очень счастливы. Как думаешь, это заразно?

— Нет. Но вдохновляет. Надо же, как все забывается. Начинаешь видеть в этом лишь чужую привилегию, к тебе отношения не имеющую.

Я вытащила свои контрабандные сигареты и предложила Маттео. К моему удивлению, он взял, достал спички, зажег две сигареты и одну отдал мне. С сигаретой он казался похожим на кинозвезду сороковых.

— Ты когда-нибудь был плохим, Маттео? Люси говорит, ты из невозможно правильной семьи.

— В каком смысле плохим? То, что для моей родни кошмарный ужас, для меня — единственно правильная жизнь. Хотя да, думаю, в том смысле, который ты подразумеваешь, я тоже успел набедокурить. Особенно в Риме.

— Ты проказничал в Риме?

— Там я на два года закрутил роман с женой своего преподавателя. Она была старше меня, восхитительная женщина — вроде Люси. Кажется, она открыла мне меня. Если это и называется быть плохим, я все равно не жалею. А потом я вернулся и женился не на той. До сих пор не понимаю зачем. То растешь, то уменьшаешься, а? Может, так все и делается. Наверное, только гению по силам понимать, что он творит.

— А потом?

— Потом? Работа. А потом вот это. Этот дом, Люси, фреска, ларец, все остальное, ты.

— «Я» — в смысле, просто я?

— В смысле, вот это все, чем бы оно ни обернулось. У меня это впервые с тех пор. Что-то же происходит? Явно. Знакомое, как ты говоришь.

— Я понимаю «впервые с тех пор». И «знакомое» понимаю. Но, Маттео, это же все чары, разве нет? Мне кажется, да. Не знаю, что настоящее.

Мы помолчали.

— Хорошо, пусть будет так. Поддадимся чарам.

Он улыбнулся, бросил окурок на землю, затушил, поднял и положил в карман.

— Жаль, я не познакомилась с тобой тогда, в Риме. Сколько, десять лет назад? Как будто в прошлом веке. Я кажусь себе тенью. Тенью у подножия горы. Когда-то я ничего не боялась. — Меня била неуемная дрожь.

— Ты замерзла, — сказал он. — Пойдем внутрь.

Мы вернулись в дом, поцеловались наскоро на лестнице и разошлись по своим комнатам. Сил у меня не осталось.


— Боже, он был прав! — воскликнула Лидия. — Это как иероглифы — красивые и совершенно не поддающиеся расшифровке. И почерк такой бисерный вначале. Потом чуть расходится, но мне кажется, она не предназначала эти записи для посторонних глаз.

Мы обосновались в гостиной. Я достала желтый блокнот и приготовилась конспектировать, однако далеко продвинуться не удалось. Мы сидели за большим столом. На улице сиял лучезарный день. Менялся свет, одно время года перетекало в другое. Сколько дней прошло с моего бегства из поезда? Сколько осталось? Семь? Максимум восемь? Энтони почему-то не проявлялся.

— Посмотрим, посмотрим… — протянула Лидия, поправляя очки на носу и вглядываясь заново в первую страницу красной записной книжицы. — Знаешь, кажется, лучше получается, если не вчитываться, а бегло просматривать и выхватывать общий смысл. Вот, здесь четко видна дата тысяча пятьсот пять, десятое июня. Что-то об отдыхе, о сне? Вот, по-моему, имя Винченцо, плод? Зеленое платье, гроза? Потом одиннадцатое июня, ей пятнадцать, не быть — что? Уничтоженной? Подарки? Снова Винченцо. Очень трудно. Потом двенадцатое июня, запись куда длиннее, что-то про ее день рождения, чудовище, книжка! От Дзуане. Шелковы и кошель от Лоренцо, и кто-то по имени Нукка дарит ей — что? Кажется, шкатулку для рукоделия. Чудовище… о, так это Нукка — чудовище? Непонятно. Кто-то по имени Тонзо, мессир Лука, спасибо Винченцо, хорошие новости. Ох, боже, какой же бисерный почерк видимо, он подарил ей что-то очень желанное. Вот, подожди, тут — я стану… непонятно, непонятно, твоя необыкновенная, по-моему, Клара, счастливое сердце. Ничего не получается…

— Необыкновенная Клара? — переспросила я.

— Да. Она, видимо, пришла в такой восторг от этой записной книжки, что пыталась писать как можно убористее, чтобы она не так быстро закончилась. В любом случае, такие дневники — редкость. Дзуане, Лоренцо и Винченцо — это, подозреваю, ее братья. Винченцо — самый главный. А кто же Нукка? На сестру не похоже. Таддеа что-то говорила о мачехе, может, она? Об отце что-то ни слова. И мачеха, видимо, не из добрых, раз она чудовище. Хорошо, что у нее был Винченцо.

— А чем она занималась?

— Разве поймешь… Получала образование вопреки косным убеждениям мачехи? Шкатулка для рукоделия? Не особенно вдохновляющий подарок. Лоренцо дарит кошель — предмет универсальный, но определенно дорогой, семья ведь зажиточная. Дзуане, видимо, знает девушку лучше остальных и вручает книжку — догадываюсь, что как раз эту, а Винченцо дарит что-то совершенно замечательное. Чувствую, Нукка — по-итальянски, кстати, если убрать одну «к», получится «загривок» — крепко держит девушку за шкирку.

— Сколько там страниц?

— Так… около восьмидесяти. До конца жизни не прочитать. Как думаешь, Маттео разрешит дать этот дневник кому-нибудь, кто сможет осилить? Я бы нашла надежного человека — зато дело пойдет быстрее, а сами мы еще долго ковыряться будем. Перевести-то я переведу, но боюсь увязнуть.

— Думаю, он не будет возражать, если поручиться за сохранность тайны. И конфиденциальность.

— Там переводят сотни разных бумаг. Я знаю, на кого можно положиться. Только надо сперва снять копию, чтобы сама книжка оставалась у нас. Хорошая мысль. Тебе наверняка не терпится ее почитать?

— Еще бы. Услышу, наконец, голос Клары. Она разговаривает так же, как Таддеа?

— Похоже. Две жизнерадостные, блещущие умом девушки. Необыкновенная Клара — трогательно.

— И обеих затягивает в трагический водоворот.

— Да, судя по всему. Но все-таки они живут. Тебя что-то гложет?

— Просто поняла, что мое пребывание истекает. Гадаю, что делать. Была бы у меня докторская степень по историй искусства эпохи Возрождения…

— Еще не все потеряно, время есть.

— Не говори ерунды. В балерины, например, мне уже поздновато. Так же и с искусством — я состарюсь, пока выучу хотя бы половину того, что знаешь ты, Рональд или Маттео.

— Но можно ведь искать себя еще где-то. Нет, правда, Нел, мне кажется, ты можешь заняться, чем пожалаешь. Ты умница.

— Ага, умница, которой путь преградила огромная глыба. Я не про Энтони. Я про то, что мне предстоит. Некоторые вот умеют — просто берут, перечеркивают все одним махом и двигаются дальше. Как говорится мне не дано. Я очень долго выпутываюсь. Тебе не кажется?

— Кажется. Хотя чем дальше, тем легче. Списываешь убытки. Это мой девиз. Жизнь одна, Нел, нудным в ней не место.

— Кто может быть зануднее меня?

— Думаешь, он будет против? Ну, положа руку на сердце?

— Вряд ли.

— Тогда что?

— Слишком много мужества требуется, Лидия, да еще в параллельном мире.

— Так возьми здешний мир с собой. Или меня. Я тебе напомню.

— А как подступиться? По телефону? В Риме? В Нью-Йорке?

— Если уверена, то чем раньше, тем лучше.

— Я не вижу его которую неделю. Мне совесть не позволит не приехать в Рим.

— И? Приедешь. Потом вернешься.

— И что? До конца дней сидеть на шее у Люси? Ходить хвостом за тобой?

— Не знаю. Тебе надо набраться уверенности. Помнишь дурацкую банальность про то, что сперва надо закрыть одну дверь и только тогда откроются другие? Если ты не просто скатишься к старой жизни, что-то обязательно произойдет. Может, будет нелегко, но черная полоса когда-нибудь закончится. Вспомни, в пятнадцать тебе наверняка море было по колено, как нашей необыкновенной Кларе. Неужели ты настолько изменилась с тех пор?

— А что произошло с твоим первым мужем?

— Закрутил с приставучей амбициозной особой из своего отдела. Не увидел разницы. Бедняга, у них уже четверо детей. Я предпочитаю не думать, каково ему живется. Может, он безумно счастлив. Пусть у него все будет хорошо, но, если честно, мне все равно. Меня больше волнует мое безумное счастье.

— Тяжело было?

— Тогда, конечно, тяжело, но теперь оглядываешься — словно на школьной площадке все происходило.

— Лидия, ты меня вдохновляешь!

— Хорошо. Рада, что мои неурядицы кому-то пойдут на пользу. Видишь, Нел, надежда есть — посмотри на меня! — Широченная улыбка.

Если бы с надеждами все было так просто!

Мы с Лидией отправились на поиски магазина, где делают ксерокопии, а потом она ушла отдавать снятый текст переводчику. Надежно упрятав дневник Клары к себе в сумку, я сделала на обратном пути крюк через Сан-Марко, чтобы прогуляться. Воздух был свежий, пронизанный солнечным светом, толпы туристов и стаи голубей наслаждались обществом друг друга.

Интересно, какой была Сан-Марко во времена Клары? Тоже голуби? Еще интересно, где жили Катена и можно ли как-то это выяснить? Пятнадцать лет от роду, пять лет до конца жизни, но ей суждено стать предметом великой страсти, и она строит большие планы. Необыкновенная для того времени девушка. А вот я, в тридцать пять не знающая, чего мне надо. Моцарт до таких лет просто не дожил. Как и Джорджоне. Col tempo, да? Об этом предупреждала «Старуха»?

Я поеду в Рим. И что скажу? «Энтони, давай начистоту»? «Раздельное проживание»? «Я так больше не могу»? Получится ли у меня? Хочу ли я этого?

Внезапно тысяча голубей, оглушительно захлопали крыльями, взметнулась в небо — что-то их напугало. В небе воцарилась кутерьма, какие-то из птиц тут же сели обратно, какие-то полетели делать круг над лагу ной, блестя перьями на солнце. Я в изумлении смотрела в сверкающее небо. «Древний солнечный хаос», как говорил Стивенс. «Нас ввергли в древний солнечный хаос»[29]. Перед ослепительным блеском меркли все мысли. Я вдруг очутилась в восхитительно прекрасном настоящем солнечного дня, мира, жизни. В голове молнии, ничего, кроме стихов, стихи и свет. Внутри и вокруг меня все содрогалось и трепетало. Жизнь одна, сказала Лидия, и вот оно, словно воля вселенной: «Проснись! Подними голову!» Из тени в свет — он дольше не продлится. Пелена спадет, наваждение развеется, когда захлопает крыльями стая испуганных голубей и придут «немногие», как говорил Беккет, слова. Я застыла посреди Сан-Марко, глядя в небо, ошеломленная и преображенная. Мне было все равно, что обо мне подумают и не примут ли за сумасшедшую. Жить! Сейчас или никогда, и я выбираю «сейчас». Я буду жить. Необыкновенная Корнелия! Какой дар! И ты, Дзордзон, певец света, ты все это изобразил!


Глава четвертая | Остановка в Венеции | Глава шестая