home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава первая

Я смотрела вслед постепенно набирающему ход поезду, осознавая, что поступила опрометчиво. Он уносил по рельсам единственных знакомых мне людей на всю Северную… да что там Северную, вообще на всю Италию. Медоточивый Гвидо, портье в нашем отеле, не в счет. Моего мужа и его не особенно развеселую компанию ждут Верона, Милан, Болонья и так далее, а в самом конце, через несколько недель, — Рим, Вечный город.

А я где?

На узкой платформе никаких опознавательных знаков. Кажется, вторая остановка после Венеции. Прекрасной, губительной, завораживающей Венеции, сотканной из воды и света. Той Венеции, в которой я только что побывала, но так толком и не успела узнать. Вот, наверное, с чего начался спор. С моих сетований. На которые тут же нашлись возражения, потом слово за слово — и вот я здесь, на платформе, а поезд несется вдаль.

О чем был спор? Не помню. Да и неважно, все равно ничего нового. Ведь тот долгий спор, что зовется супружеством, в любом случае — по крайней мере, у невезучих — выдыхается через несколько лет бесплодных попыток кому-то что-то доказать. Из него улетучивается оптимизм, надежда на откровение, все растворяется в клеклой жиже, в струях дождя. Жалкая жизнь. Влага и сырость пропитывают все и вся, потом собираются в тучи и проливаются обычными, едва высказанными упреками, до которых никому нет дела. У обоих супругов не остается ни надежд, ни сожалений, и уже одно это само по себе невыносимо. Так что уже не вспомню, откуда взялись эта отупляющая амнезия и глубинная безнадежность. Мы, кажется, разговаривали, иногда ведь надо перекидываться словами. Помню знакомую тоску, подкатывающую к горлу, и какой-то внутренний зажим, который у меня всегда появляется в этой угрюмой атмосфере, как будто все тело пытается сплющиться, сделаться незаметным. А еще осознание, что от присутствующих помощи не дождешься. Сгущающееся уныние. Так и буду до самой Вероны сидеть в этом горьком тумане. Милая Верона. Обретаемая в горести. Еще один неизведанный пункт.

И тут на меня накатило. Я поднялась, перешагнула, едва не споткнувшись, через вытянутые ноги мужа, стащила с верхней полки свой немудреный багаж и сошла с поезда.

Восемь лет брака — и пять минут, за которые поезд подошел к станции, остановился и снова тронулся. Как так вдруг? Какая задыхающаяся русалочка встрепенулась в моей задавленной душе и, сбросив оковы, полетела за глотком живительного воздуха? Что подумал Энтони? Что я просто пересела в другое купе? Что забилась в вагон-ресторан и дуюсь там на весь мир?

Поезд скрылся вдали. Пустынные пути, безлюдная платформа. Никем не занятая зеленая скамейка рядом со мной. Сплошная пустота кругом, как на необитаемом острове. Собственный чемодан показался мне чужим. В голове звенело, я стояла в растерянности. В воздухе запахло грозой. Даже молния сверкнула.

Я не говорю по-итальянски.

Я представила, как сижу в поезде, которого уже и след простыл, и почувствовала себя призраком.

На что я жаловалась там, в купе? Мы путешествуем — то есть, совершаем туры — по удивительным местам, в нашем маршруте самые красивые города мира. А мы смотрим на них как на какой-нибудь Чикаго или Цинциннати, не делая различий. Везде одно и то же: позднее заселение в какой-нибудь шикарный сетевой отель, пятизвездочный и безликий, без привязки к местности, ужин в номер, спать, завтрак в номер, настройка аппаратуры, концерт, свалиться с ног от усталости — и дальше по маршруту. Или повторить все то же самое на следующий день, возможно, с коротким перерывом на пробежку по магазинам или ланч. С ног от усталости валюсь не я, у меня сплошное безделье. А самой добраться от концертной площадки до города и побродить по нему в свое удовольствие — храбрости не хватает. Хотя очень хотелось бы. Но перспектива бродить одной убивает всякое желание. Раньше, по крайней мере, убивала.

Я не гожусь для одиночных путешествий. Я малообщительная, слишком осторожная, робею, где не надо, и практически никогда не пробовала заранее наметить маршрут, чтобы быстро и без помех посмотреть интересные места в огромном незнакомом городе. И потом, непонятно, в чем, собственно, радость. Вот когда у тебя есть спутник, все понятно. Целый день впереди, чем заняться? Со спутником все становится проще, приятнее, если я правильно помню. Так, по крайней мере, мне мечталось: в путешествиях день наполняется впечатлениями, как нежный бисквит воздухом, и его можно долго смаковать. Дружба. Вот чего мне не хватало на самом деле, маскируясь под нехватку другого рода — когда у тебя отнимают великолепный город, размазывая, как пятно по ветровому стеклу. Так оно, по сути, и случилось. Или это в Брюсселе? Жаль, что было темно.

Жаль, что мы не могли посмотреть город вдвоем.

Конечно, мы не за этим ехали, и я не права со своими эгоистическими претензиями. Это мне можно гулять, сколько влезет, но остальные-то работают. Чем страдать, сидела бы себе дома и занималась чем найдется. Или ехала домой. Жить можно, кредитка-то есть.

Есть кредитка.

Пошел дождь. Не стоять же тут до скончания дня. «Печальной, бледной, одинокой»[1].

В Венеции я не ориентируюсь, но отель «Дворец Гритти» как-нибудь отыщу — или мне кто-нибудь подскажет. Дворец дожа. Подлинный, древний венецианский дворец. Мечта. Заселюсь, потом попрошу ужин в номер, приготовлюсь встретить неизвестность завтрашнего дня и лягу спать. Да, комичность ситуации налицо. Перейдя на противоположную платформу, я села в обратный поезд.


Из салона речного такси Гранд-канал рассмотреть толком не удалось — окна были занавешены шторками да еще запотели изнутри. А через дверь виднелась сплошная вода, вода кругом, сверху, снизу, огромными веерами в обе стороны. Кораблекрушение на полном ходу, подумала я. И тут мы приехали.

Вестибюль отеля «Дворец Гритти» совсем не похож на дворцовые покои, никакой нарочитой роскоши, наоборот, он довольно камерный, уютный, весь отделан деревянными панелями. Но меня все равно не покидало ощущение, что сюда положено вплывать с комплектом дорогущих чемоданов и парой слуг, а не растрепанной одиночкой без предварительной брони. Однако администратор встретил меня приветливо и радушно. Впрочем, мой единственный чемодан выглядел вполне прилично, а сама я была одета в черное — универсальная маскировка. Маскировка чего?

Администратор с сожалением поведал, что свободных номеров почти нет, разве только один или два крохотных, выходящих окнами на стену ремонтируемого соседнего здания. Подойдет, чтобы переночевать? А потом, возможно, меня удастся переселить. Обрадованная участием, я рассыпалась в благодарностях и сунула администратору кредитку, заверив, что меня все вполне устроит и я безмерно признательна за заботу.

Мелькнула запоздалая мысль, что надо бы поинтересоваться стоимостью номера, пусть он даже и самый скромный. Энтони не одобрит. Я представила, как он презрительно кривит губы в кислой усмешке, уродующей даже его прекрасное лицо. Так разгуляться! Если я, конечно, и правда разгулялась. На его деньги. Немыслимо.

Меня провели в номер, и я едва удержалась от хохота. Да это же келья. Крохотная комнатушка с узкой кроватью, наверное, изящно обставленная — суверенностью не скажешь, поскольку единственное окно наглухо закрыто ставнями, а от тусклой лампочки толку мало. Окно можно приоткрыть на дюйм-другой, но ставни с той стороны упрутся в строительные леса. Маленькая пятизвездочная норка. Теперь понятно, почему консьерж так расстарался. Хотя, возможно, он и не соврал насчет переезда — впрочем, какая, собственно, разница? Эта каморка — типичное убежище, а я ведь и есть в бегах. Все мои достижения на данный момент — спонтанное бегство на манер декадентского затворника, желающего скрыться от мира, в крохотную дорогостоящую келью. Я не представляла, что творю.

Матрас оказался жестким — очень кстати. Хотелось стряхнуть дорожную пыль и подумать. Дождь перестал, до вечера еще далеко. Раз уж я тут, надо хотя бы одним глазком глянуть на венецианские улицы, полюбоваться знаменитым светом, но для этого придется выползать наружу, а у меня никакого желания. Я столько времени проторчала в разных гостиничных номерах и каждый раз, откладывая в сторону свою русскую книгу, думала: «Да, я сижу тут одна, но мой завидный супруг где-то здесь, в городе, и он скоро вернется». «Хотя бы переодеться», — иногда мысленно добавляла я. Вопиющее безделье, ожидание, пустота, бессмысленность. Полупарализованное состояние. Есть, кажется, какие-то осы, которые, наевшись, парализуют добычу ядом, чтобы та дожидалась в целости и сохранности, пока оса снова проголодается. И гаремы, думаю, из таких же соображений создаются.

Энтони уже должен быть в Вероне. Его маршрут мне известен, а ему мой — нет. Как он там, тревожится? Злится? Или отложил все чувства на потом, до того момента, как заселится в гостиницу, поработает в спортзале и пообедает? Когда останется в номере один, чего он совершенно не выносит? Наверное, у большинства выступающих на сцене начинается раздвоение личности, но у Энтони оно переходит все границы. На публике он такой ослепительный, заводной, душевный, компанейский, мальчишествует слегка, но не теряя страсти. Человек-прожектор, скользящий золотистым лучом по толпе обожателей. Я и сама, до сих пор, готова пасть жертвой его обаяния, когда смотрю из-за кулис. Буквально на прошлой неделе здесь, в Италии, одного знаменитого писателя, которого пустили во время концерта за кулисы, с трудом удержали от порыва «присоединиться к дионисийским игрищам».

Вне сцены Энтони становится совершенно другим. «Вне сцены» — значит, там, где нет публики, которую можно соблазнять, ни одного незнакомого человека, ни репортеров, ни даже водопроводчика, а только те, хотелось бы верить, доверенные лица, которые знают его по-настоящему. На самом деле никакие они не доверенные, и никто из них — из нас — его по-настоящему не знает. Сходя со сцены, Энтони захлопывается, как задернутая кулиса. Правда, иногда на него вдруг накатывает, и он неожиданно, без всяких видимых причин и личной выгоды делается веселым и обаятельным. Но в основном за успешным покорением сразу наступает равнодушие. Энтони уходит в себя, запаковывается в раковину, огрызается на все попытки сближения и делается дерганым. Погруженный в свои мысли, сосредоточенный, он копит силы для следующего концерта, альбома или тренировки. Так, по крайней мере, подсказывали мне мои наблюдения, а наблюдений у меня, за неимением других занятий, было хоть отбавляй.

Энтони — звезда, крупная и яркая. Он всегда Энтони и никогда Тони, ни при каких обстоятельствах. Он талантливый композитор, непревзойденный исполнитель, пианист, хотя может в принципе играть на чем угодно, и поет он тоже отлично. Многогранный талант. Отсюда и харизма — каким еще быть человеку, наделенному помимо необыкновенного дара еще и внешней привлекательностью. Он начинал с классики, но ослепительная красота и обаяние (а еще первый брак с популярной, хотя и слегка тронувшейся умом кинозвездой) привели его в смежную область. Получив заказы по знакомству, через жену, он написал музыку к нескольким кинофильмам — артхаусным, но успешным, в основном зарубежным. В одном из них он даже снялся, в конце концов, и стал — кем? Любимцем публики, наверное. Похоже на синдром Ричарда Бартона: большой талант разменивается на пустяки, но не угасает. Энтони обрел громкую международную славу, он играл не в камерных концертных залах, а на больших площадках, стал модным и слегка авангардным, однако с классической музыкальной карьерой пришлось распрощаться.

При всей своей эмоциональной непредсказуемости Энтони ненавидит одиночество. Он любит, чтобы кто-то, я например, сидел и дожидался где-то, куда можно позвонить с дороги или из гримерки, пожаловаться на других или, под более радостное настроение, построить совместные планы, которым обычно не суждено сбыться. Планы ему нравятся больше, чем осуществление. Осуществление — это скучно. Это рамки, они сковывают.

Растущее одиночество в нашем осуществившемся браке привело меня к выводу, что основополагающие принципы в нем такие: из близости рождается презрение, а нежность пробуждается разлукой. Отсутствующий, Энтони делался куда приятнее. Но так было не всегда.

Энтони светловолосый, с темными глазами — небанальное сочетание, а я темная, со светлыми глазами, не голубыми, правда, а зелено-карими. Практически противоположности, как позитив и негатив. И это не единственное наше противоречие. Подозреваю, что отчасти в моей тяге к Энтони надо винить возврат к традициям его блестящих предков.

Фредерик Кассой, его отец, обольстительный красавец, был признанным и довольно известным адвокатом по гражданским делам, первым по учебе на своем курсе в Гарвардской школе права. Я лично его никогда не видела, но, по рассказам, он тоже был нарциссом и любимцем женщин, наплодившим кучу не обихоженных детей, которых бросил на бывших жен-невротичек. Первая жена, мать Энтони, была типичной сельской красоткой со Среднего Запада, итальянских кровей, дочерью богатого промышленника, задушившего запертую в глуши дочь своей чрезмерной опекой. Тем не менее, муж казался Кристине принцем, а дети — королевскими отпрысками, особенно одаренный Энтони. В детстве он был неуправляем, школу прогулял почти полностью, баловался наркотиками, а Джульярд[2] годы спустя закончил только благодаря таланту.

Энтони воспитывали в преклонении перед родителем, и он действительно боготворил отца. Хотел стать таким же или, по крайней мере, обрести тот же ореол славы, которым наделяли отца семейные предания. Вот только к Гарварду подступиться не удавалось, пока — оп-ля! — на пути не возникла я, гарвардская выпускница, с плеядой умных, талантливых, веселых однокашников — самая подходящая кандидатура, чтобы исправить промашку в виде первого брака. Ему оставалось только проглотить меня живьем. Не такой уж ошибкой был его первый брак — он прибавил Энтони славы и подарил дочь. За мной таких достижений не числится.

А я? Тоже из спивающейся семьи, но обитающей чуть дальше по побережью, в Балтиморе. Тоже незаурядная, тоже талантливая, однако рядом с показной яркостью уживаются, к моему несчастью, скептический настрой и склонность к замкнутости. В юности я стремилась на сцену, часами инсценировала «Оклахому», «Карусель» и все остальные мюзиклы из родительской коллекции, хотя петь не умела. Стала актрисой, завоевала успех, но внимания публики стеснялась и в общительную актерскую тусовку не влилась — всему виной, разумеется, замкнутость. Благодаря которой, я к тому времени получила ученую степень по английской литературе. И эти две непонятно как уживающиеся личности обе влюбились в блестящего, доброго, остроумного, саморазрушительного гения, необыкновенно самобытного писателя, еще одну гарвардскую звезду, который, написав один прогремевший роман, умер в тридцать три от несчастного случая в походе.

Мы с Энтони встретились на вечеринке в Нью-Йорке, когда Нильс еще был жив, но на эту писательско-актерскую тусовку с разнокалиберными знаменитостями не пришел. Энтони, то ли подшофе, то ли под кайфом, пустился со мной заигрывать. Хотел увести меня с вечеринки, я отказалась. Однако была польщена и, как все прочие, очарована.

Потом мы встретились снова на Лонг-Айленде, в Хэмптонах, уже после несчастного случая с Нильсом и расставания Энтони с Натали. Нам обоим было худо, поэтому мы кинулись друг другу в объятия. Потом поехали в его коттедж, зажгли друидский огонь, священное пламя в ознаменование начала новой жизни. Ночь мы провели вместе, а за ней и все последующие. Нам обоим казалось, как всегда бывает при первом приступе страсти и любви, что мы созданы друг для друга, что мы обретаем друг в друге спасение. Через полгода мы поженились, и я растворилась в муже.

Дороги, дорога, дороги. Город за городом, чемоданы, паспорта, поезда, самолеты, автобусы, лимузины, отели, концертные площадки, скандирующие толпы зрителей. У нас не было настоящего дома, если не считать моей нью-йоркской квартирки. Да и зачем, если есть совершенство гостиничных номеров, дарящих заколдованное уединение. Мы купались в экзотике и блаженстве, паря над обыденностью. Ничто было не властно над нами.

Кроме времени. Вскоре мы почувствовали прикосновение его леденящей длани. Эйфория рано или поздно теряет накал, но как-то надеешься, что она сменится дружбой. Опять это слово. Энтони исполнилось сорок два, он помешался на своей внешности. Принялся истязать себя тренировками, бросил пить, есть, развлекаться. Переродился. Отдалился. Я все чаще и чаще оставалась одна, и дома, и в поездках, а он тешил свою новую страсть. Меня терзало одиночество и унизительное ощущение, что жизнь проходит впустую. Натали неотступно преследовала нас по всему миру телефонными звонками, ругаясь на Энтони за то, что он совсем забросил Лидди. То есть на самом деле ее саму, Натали. Я мрачнела, чувствуя себя такой же заброшенной, и постепенно убедилась, что делиться своими переживаниями с Энтони бесполезно, на нем и так слишком много висит. Так прошло пять лет. Пытаясь поговорить о наших отношениях, спасти, как принято говорить, наш брак, я чувствовала себя побирушкой. Или фанаткой. Кем-то, от кого отмахиваются.


Не знаю, сколько я пролежала на кровати. Успела заказать бутылку белого вина в номер и раздеться. Сквозь ставни сочился узкими полосками сумеречный свет. Но внизу, на улице, прямо под моей кельей, кто-то играл на аккордеоне! Мелодия плыла над водой. Как все-таки живописна Венеция!

Толкнув створки, я приоткрыла окно еще на полдюйма, но дальше ставни не пускали, и я ничего не разглядела. Какой все-таки восторг — серенада! Что же это за песня? Такая знакомая… И тут я вдруг вспомнила. Невидимый менестрель под окном тешил мой слух западающими в сердце переливами «Perfidia»[3], которую так любил исполнять Хавьер Кугат, чьи пластинки я заигрывала в детстве до дыр. Такая пронзительная, такая печальная… «О тебе стонет моя душа, perfidia, стонет моя душа, perfidia, вероломство победило, прощай!» Лет в семь-восемь я исполняла эту песню, вкладывая в нее весь пыл своей души. Нет, это чья-то шутка, это невозможно. Розыгрыш в духе Нильса с его абсолютным чувством абсурда. Неужели это он там за окном перебирает клавиши небесного аккордеона?

Засмеявшись, я села на жесткой узкой постели. Вот что значит оставаться в буквальном смысле в темноте и неведении. И тут меня захлестнуло — весь этот непонятный день, моя непонятная жизнь, вино, песня, все вместе, непонятная полутемная комнатушка, — и я разразилась отчаянным плачем, как перепуганная девчонка.

Полосы света поменяли направление. Меня против воли потащило на поверхность, и тайны глубин отступили перед грубым вторжением яви, заставившей тело и мысли осознать, что я лежу на узкой кровати в непонятной темной каморке. Недосмотренный сон улетучился, ускользая от пристального взгляда, точно рыба, уходящая на глубину. Мне всегда жаль недосмотренного сна. Его тающие клочья еще тут, рядом, но я уже выброшена из обволакивающего уюта и как будто осиротела. Меня выкидывает в обездоленный мир. Что же там такого утешительного, в этом ином пространстве?

Я не привыкла полагаться на действительность. Она кажется мне выхолощенной по сравнению с изобилием, которое дарит подсознание. Конечно, дневные заботы смягчают утрату, а несчастное эго остается один на один со своими злоключениями. Выбрасываешь из головы и маршируешь дальше под грузом планов и обязательств. А я из тех, кто только и ждет, чтобы забыться сном. Лечь, закрыть глаза — непреодолимое эротическое желание. Счастье еще, что от опиатов, которые я попробовала с Энтони, мне делается плохо.

Комната, маленькая темная каморка в Венеции. Пришлось заново проводить рекогносцировку, перебрав в уме цепь событий, которая привела меня сюда: Энтони, поезд, пустынная платформа, катер, «Гритти», песня. Песня. Слезы. Вино натощак. Потом забылась рваным, но долгим сном. Насколько долгим? На часах половина восьмого. Неужели я проспала двенадцать часов? Такое ощущение, будто таблеток наглоталась.

Через щели в ставнях лился приглушенный и рассеянный утренний свет. Кажется, снова будет дождь. «Дождливый сентябрь». «Апрель в Париже». Куда подевался аккордеонист? За окном тишина. Сегодня никаких дразнилок. Несколько подавленная и сбитая с толку, я решила, что пора вставать и идти. Иначе жизнь погрузится в беспросветный мрак из-за этих бесконечных сумерек.

За администраторской стойкой в вестибюле сидел прежний красавчик, копия Гвидо. При виде меня он шумно возликовал.

— Синьорина, buona sera![4]

— Уже вечер?

— Не знаю, долго ли синьорина будет у нас гостить, но завтра я смогу переселить вас в замечательный номер. На canale. С видом! Si?[5]

— Да, спасибо! Сама не знаю, сколько пробуду, но было бы здорово. Я вам сообщу, наверное, завтра.

— Конечно, конечно. Вас все устраивает?

— Да, — с улыбкой ответила я, ощущая легкий подвох в нашем обмене репликами. — Мне нравится этот номер, очень спокойный.

— Да-да, вы правы. Очень спокойно. Несколько веков сплошного покоя.

— Можете отправить для меня этот факс?

— Да-да, конечно. В Верону? Вы хорошо знаете Верону?

— Совсем не знаю.

— Там чудесно.

— Не сомневаюсь.

— Вы на прогулку?

— Да, решила пройтись.

— Погода сегодня неважная. Принести вам оmbrello?[6]

— Да, спасибо, вы так любезны.

— Тонио! Un ombrello для синьорины! Синьорина, а карта у вас есть?

— Да, спасибо.

Карты у меня не было, но полной растяпой выглядеть не хотелось.

Ombrello прибыл, и я приняла его из рук обворожительного Тонио, сверкающего ослепительной улыбкой. Откуда только берутся эти итальянцы? А еще интересно, какими комментариями по поводу моей персоны обменяются Тонио и предупредительный администратор, когда я выйду. Но их внимание меня все же воодушевило. Помахав на прощание рукой, я шагнула за порог, под проливной дождь.

Путеводитель я нашла в ближайшем киоске с туристической литературой. Однако читать под шквальным ливнем было невозможно, поэтому я двинулась к площади Сан-Марко, втянув голову в плечи под напором дождя. Зайдя в одно из старинных кафе, я села за столик и уткнулась в книгу. Хотя сезон и подходил к концу, туристов было еще много, даже, несмотря на дождь. Судя по впечатляющим ценам, контингент «Флориана» не бедствовал, но выглядели все эти богатые туристы просто ужасно. Для меня американский стиль что-то вроде позорного клейма, а этим ничего — вполне довольны собой. Довольны-то довольны, но при всей своей шумной беззаботности прекрасно сознают, что обращают на себя внимание.

Хоть я и не промокла, спасибо Тонио и его ombrello, волосы от всепроникающей влажности все равно распушились, образовав над головой некрасивый ореол. Я убрала их в хвост на затылке, низко склонившись над своим кофе и книжкой. Хотелось бы надеяться, что никто не станет со мной заговаривать. Одета я была по-прежнему в черное — способ отгородиться от чересчур общительных соотечественников. Зря беспокоилась, меня совершенно не замечали. Очень непривычно, после того как поездишь в компании знаменитости, когда каждый встречный норовит тайком удостовериться, что перед ним действительно та самая звезда. Однажды во время трансатлантического перелета, когда Энтони удалился в уборную, ко мне подошла стюардесса и спросила, знаю ли я этого человека. «Нет, — ответила я, — совсем не знаю».

Голова отказывалась воспринимать весь тот обширный пласт истории, который пытался обрушить на меня путеводитель, а на душе было еще слишком муторно, тяжко и одиноко. Столкнуться с той же компанией соотечественников во Дворце дожей или в Академии не хотелось, и я упорно гнала от себя желание вернуться обратно в номер. Решила взять ombrello и все-таки пройтись. Забрести как можно дальше.

С площади я выбралась тем же путем, что и пришла, по узкому переулку. Дождь слегка стих, и можно было оглядеться. Я шла по торговой улице, которую помнила еще по предыдущему приезду, — здесь располагались самые изысканные лавочки с венецианским стеклом, бутики «Прада» и гостиница, где мы с Энтони ночевали позавчера. Бросив украдкой взгляд на ее вестибюль, я пошла дальше. Интересно, Гвидо сейчас там?

Улицы постепенно пустели, гуляющих становилось меньше, но я еще не вышла за пределы туристической зоны. Навстречу попадались собаки, серьезные и целеустремленные, в деловых ошейниках, словно шествующие на ответственное мероприятие. Свободные собаки. Я пересекала площади, переходила по мостам, протискивалась по узким улочкам и шла, шла. Дождь стихал. Я почувствовала, что выбираюсь из сетки истоптанных туристических маршрутов в подлинную жилую Венецию. Идя на голос высокого тенора, исполняющего упоительную арию, я забрела в узкий переулок к музыкальному магазину и добрых полчаса рылась в компакт-дисках. После изрядной доли сомнений я все-таки рассталась с некоторой суммой и купила Вивальди, которого слышала с улицы.

Выйдя наружу, я пустилась зарываться в дебри дальше, чувствуя прилив отваги и вдохновения. Дождь уже совсем прекратился, однако небо оставалось серым. Нет, цвета блеклой лаванды. Венецианский свет! Я чуть не заплясала от радости. Снова площади, плазы — хотя нет, они их здесь не так называют, — снова узкие улочки, и, наконец, передо мной по ту сторону сатро — так, кажется, по-итальянски будет «площадь» — выросло впечатляющее своими размерами здание у самой кромки воды, у Гранд-канала, а может, и нет, но что мне стоит дойти и проверить?

На фасаде красовалась огромная рекламная растяжка: «Мир Казановы».

Величественное отреставрированное старое здание, видимо, дворец, но помещением галереи больше напоминающее современный склад — просторное, не загроможденное, искусно разделенное перегородками и ширмами, универсальное выставочное пространство двадцатого века.

Я купила билет и принялась осматривать экспозицию. Организаторы явно собрали всех мыслимых и немыслимых свидетелей эпохи, в которую жил главный герой выставки. Веера, игральные карты, гребни для волос, миниатюры с изображением Венеции того времени, одежда, которую герой мог бы носить, туфли, кружева, ванны, женские портреты, гондола, табакерки, акварели, запечатлевшие его тюремную камеру, карты с планом его побега, его автографы, ранние издания, письма с упоминанием его имени и, разумеется, все известные его портреты — совершенно не похожие один на другой и не сказать чтобы неотразимые. План побега впечатлял. Абсолютно на первый взгляд невероятное предприятие.

Я прониклась беспрецедентным интересом к жизни Казановы и внимательно все-все-все осмотрела. На целый час я, забыв о своем, перенеслась в Венецию восемнадцатого века, мысленно примеряла платья, купалась в ваннах, знала лично и даже, кажется, любила — разумеется, безответно — Джакомо Казанову. Совершала побег из жуткой тюрьмы. Наконец экспозиция кончилась. Над выходом висела растяжка с цитатой из самого героя:

«Жизнь, будь она счастливая или несчастная, полная удач или неудач, все же единственная радость, которая есть у человека, и тот, кто не любит жизнь, не достоин ее».

В одном из предыдущих залов этот великий обманщик также советовал всем не обманываться.

На неизменном сувенирном прилавке я отыскала небольшую, изящно изданную книжку в простом синем переплете — «Казанова» Стефана Цвейга. Будет что почитать у себя в келье. Шел седьмой час, дело близилось к закрытию, и я, прихватив сверток, шагнула на кампо, под сухое желтовато-розовое небо, гадая, как вернуться в гостиницу. Попытка вспомнить проулок, по которому я сюда вышла, ни к чему не привела — от площади через равные промежутки расходилось несколько одинаковых на вид улочек. Оставалось только выбрать наугад.

Никаких знакомых ориентиров вокруг — но тут их нигде нет. Я шла и шла. Кампо почти не попадалось, мостов тоже. Я надеялась, что если буду все время поворачивать только направо, то, в конце концов, вернусь на прежний маршрут. Как бы не так. Я кружила по лабиринту. Повороты, тупики, повороты, никакого выхода. Свет начал меркнуть, до паники еще не дошло, но тревога уже подбиралась.

И тут в каком-то проулке я увидела собравшихся в кружок мальчишек, школьников, что-то выкрикивающих и приплясывающих. Их возбуждение меня отчего-то насторожило, шестое чувство подсказывало, что это не просто мальчишеские забавы. Кто там, в центре этого жестокого хоровода? Я все равно заблудилась и, повинуясь порыву, кинулась их останавливать. Прекратить это издевательство, или травлю, или что там у них — по поведению ясно было, что в центре приплясывающего кольца несчастная жертва. Я свернула в проулок.

Приблизившись, я разглядела, что под ногами у беснующихся мальчишек действительно мечется какое-то крохотное существо. Оно описывало лихорадочные круги, а парни притопывали и хлопали в ладоши, не давая сбежать. Кто же у них там? Крыса? Сделав еще шаг, я присмотрелась повнимательнее. Коричневый зверек размером чуть крупнее крысы, повизгивая, затравленно кидался на мальчишек, пытаясь выскочить, но топот и хлопки не давали вырваться из пыточного кольца.

— Прекратите! — крикнула я. Подействовало. Мальчишки, их оказалось человек пять, прервали пляску и обернулись. Зверек, тяжело дыша, рухнул на землю. Это оказалась карманная собачка.

— Что вы делаете? — воскликнула я, кидаясь к ним.

Они переглянулись, и по кругу пополз досадливый презрительный смех. Мальчишки хорохорились друг перед другом. Но и я осмелела от злости. Ворвавшись в круг, я подхватила собачку на руки.

— Как вы смеете мучить несчастное животное? — возмутилась я.

Они принялись огрызаться, но я не понимала ни слова.

Их оголтелость меня пугала. Восьмилетние пацаны, совсем не шпана, просто дворовые приятели, но они на взводе и толпой, а я одна, и больше на улице никого. Они обменялись понимающими улыбками — женщина, туристка, что она сможет? Собачка, тяжело пыхтя, прижалась к моей груди.

Я выхватила из кармана горсть сдачи, полученной с крупной купюры, которой заплатила за книгу. Бумажные и монеты. Сколько там, я не знала.

— Берите и отстаньте!

Я швырнула деньги на землю.

Тут же началась потасовка, похоже, сумма оказалась приличной. Я опрометью кинулась по проулку обратно, прижимая к себе собачку, Сначала петлять по переулкам наугад, лишь бы скрыться — из одной узкой улочки в другую, пока шум схватки за спиной не утих.

Наконец я выбралась на кампо. Из прилегающего переулка доносился Вивальди в исполнении высокого тенора. Благословен будь, Вивальди, ныне и присно. Да, да, это она, моя улица! Отсюда налево — и свобода. Укрыв полой куртки обессилевшую собачку, я поспешила туда.

Вот «Прада», вот наша прежняя гостиница, можно расслабиться. Я пробежала, не останавливаясь, мимо «Гритти». Можно расслабиться, но у меня за пазухой собака, и неизвестно, как к ней отнесется администрация. Особенно к бездомной без ошейника, если она действительно бездомная. Поэтому вместо гостиницы я завернула обратно на площадь Сан-Марко.

На пьяцце сгущались сумерки, но толпа и не думала редеть. Во «Флориане» тоже не продохнуть, всего пара свободных столиков. Мне надо было собраться с мыслями. Забравшись в самый дальний угол, я уселась спиной к остальным болтающим и выпивающим посетителям. Возник официант — еще один красавчик, — я заказала кофе и белое вино, хотя так толком за день и не поела. Когда он отвернулся, я достала своего страдальца из-за пазухи и посадила на колени. Да, это оказался мальчик.

Он уже не задыхался, но вид у него был совершенно страдальческий. Такой же становилась Дора, когда заболевала. Знакомо. Песик был совсем крохотный, фунтов шести-семи весом. Коричневый с черными подпалинами на милой мордашке, чистопородный чихуа-хуа и просто красавец. Я накрыла его полой куртки и погладила по голове.

— Бедняжка, — пожалела я мученика. — Бедный мой малыш.

Свернувшись клубочком под курткой, он ткнулся мне в руку со слабым поцелуем. На шее виднелась полоска примятой шерсти — след от ошейника. Значит, мальчик не уличный, а домашний, обласканный. Я украдкой сунула под стол бокал с водой, который принес официант. Песик выхлебал все одним глотком, потом отполз поглубже и почти моментально уснул, поникнув головой. Досталось ему сегодня.

За кофе и вином я размышляла, как быть с гостиницей. И невольно улыбалась. Вот эта выходка точно взбесила бы Энтони — подобрать собаку на улице в чужом городе за границей. Но он далеко, поэтому возразить или помешать мне не сможет. От этой мысли повеяло свободой — и одновременно сжалось сердце. Я не говорила с Энтони уже больше суток. Это впервые.

Я вспомнила, как нашла Дору. Тоже коричневая, покрупнее этого песика, но ненамного, из тех мелких, которых в приютах называют «помесь с чихуахуа». Энтони звал ее крысомордиком и утверждал, что от породы в ней ничего не осталось. Со временем он к ней привязался, но когда я ее только заметила (у забегаловки, где она клянчила еду, без ошейника), чуть не лопнул от ярости. Ему пришлось ждать, пока я куплю ей бутерброд, а потом я, не слушая возражений, забрала ее с собой. Мы тогда всего-навсего остановились перекусить в прилизанном туристическом городке по пути на большую концертную площадку в Колорадо. До этого мы с Энтони несколько дней прохлаждались в спа, а теперь взяли напрокат машину, чтобы доехать до площадки и пересечься с остальной частью группы. Дора была еще совсем щенком, даже года не исполнилось. На улицу ее проситься точно не приучали.

Когда мы вновь уселись в машину, Энтони просто кипел от негодования. Во-первых, собака — это обуза. Мы не договаривались на собаку, а если бы договаривались, то он имел бы право участвовать в выборе породы. Ему нравятся большие собаки. Кто будет выводить ее по ночам? В гостиницу с ней не разрешат (на самом деле в гостиницах исполнялся любой его каприз); у него работа, и ему не до собак; если собака не даст ему спать, отправится туда, откуда взялась; собака наверняка больная. А я просто прижимала ее к себе, мою драгоценную Дору, весь первый день. Он бесился, потому что решение принимала я. Чудесно прокатились.

Потом, в номере, стало лучше и снова хуже. Энтони наконец разглядел, какая она очаровашка, а животных он на самом деле любил. Я сидела на кровати с Дорой на коленях, и он решил с ней поиграть. Навис над ней и зарычал. Дора, уверенная, что на коленях ей ничего не грозит, зарычала в ответ и оскалила идеально ровные белые зубы. Уроки улицы не прошли для нее даром. Она явно выбрала в хозяева меня, а Энтони с трудом выносил, когда предпочтение отдавали не ему. Дору мне послала сама судьба. Когда все и вся — Натали, Лидди, семейство Кассой, группа, менеджеры, агенты, фанаты — плясали исключительно вокруг Энтони, добиваясь его благосклонности, у меня вдруг появилась преданная подруга и соратница.

Подругой она была замечательной. У нее имелся собственный пропуск за кулисы с фотографией, цепляющийся на ошейник. Ею восторгались все, но она не терпела вольностей. И не стеснялась скалить, если что, свои белые зубки. Но все равно она была очаровательной и остроумной в своих реакциях и предпочтениях. Она питала страстную привязанность к частной собственности, ко мне лично и ко всему, что считала своим, включая Энтони, который постепенно привязался к ней и полюбил. Он шутил, что Дору мама наставляла так: «Деточка, твое здесь только то, что сможешь хапнуть и прожевать». Энтони иногда умеет рассмешить. Только интересно, откуда он выкопал эту присказку? Может, его самого так мама учила?

Когда мы с Дорой заселялись в какую-нибудь из бесконечно повторяющихся из тура в тур гостиниц, прибывая на встречу с Энтони, девушки-администраторы за стойкой, завидев нас, радостно кричали: «Ой, Дора приехала!» Под дверью номера скапливались подарки-лакомства. Однажды там обнаружился миниатюрный гамбургер на подносе с салфеткой, цветком розы и сопровождающей запиской: «Божественной Доре от тайного обожателя». Она была звездой сама по себе, без Энтони.

Умерла она от порока сердца около двух лет назад, совсем молодой. Но век выдающейся личности всегда короток, я поняла это после Нильса. «Светлый отрок ли в кудрях, трубочист ли — завтра прах»[7].

Они были так дороги мне оба, и оба меня оставили. Я почувствовала, как под сердцем кольнуло острой иглой. В глазах защипало. Я вскинула голову.

За окнами сгущалась темнота. Хочу я или нет, а в гостиницу идти придется. Заплатив по счету, я подхватила маленькое сонное тельце и осторожно опустила его в сумку — к Стефану Цвейгу и прочему хаосу.

Будь умницей. Сиди тихо-тихо. Ни звука. Постараешься? Si? А потом чем-нибудь поужинаем.

Он посмотрел на меня, моргая, а потом послушно улегся на груде барахла в сумке.

Напустив на себя самый беззаботный вид, мы вошли в вестибюль «Гритти». Там были люди, и я воодушевилась — проскочим. Ключ я получила беспрепятственно и уже подходила к лифту, когда мне вслед раздалось: «Синьорина! Синьорина!» У них что тут, собачьи детекторы? Я шла, не оглядываясь, но меня позвали еще раз, уже тише, не так настойчиво. Звал администратор из-за стойки.

— Да? Что такое? — откликнулась я.

— Простите за беспокойство, синьорина. Вам пришел факс.

Он с услужливой улыбкой протянул мне конверт.

— Спасибо большое.

«Только, пожалуйста, не шевелись и сиди тихо».

— Понравилась прогулка под дождем?

— Очень понравилась, спасибо. Венеция прекрасна.

«Куда я дела ombrello?..»

— Да-да, она невероятно красива.

Повисло неловкое молчание.

— Можно мне заказать что-нибудь поесть в номер?

— Да-да, конечно, разумеется. В любое время.

Приятная улыбка.

Что я говорила?

— Спасибо большое. Вы завтра здесь будете?

— Да-да, синьорина. К вашим услугам в любое время.

— Огромное спасибо, спокойной ночи.

Прибыл лифт, и я шагнула в кабину.

— Buona sera, синьорина!

Дверь закрылась.

Я нажала кнопку, и лифт поехал. Умница, хороший мальчик.

В номере зажжен ночник, шторы задернуты, постель расстелена, на подушке шоколадка. У нас получилось! Радужные переливы счастья и блаженство защищенности. Никаким уличным мальчишкам сюда не попасть.

Сняв куртку, я поставила сумку на кровать и открыла застежку. Там, среди жуткого беспорядка, восседал мой собственный уличный мальчишка. Огромные, слегка навыкате, чуткие глаза смотрели на меня так обалдело, что я немедленно подхватила его на руки и чмокнула в коричневый лоб.

— Вы, молодой человек, отличный конспиратор. Справились на «отлично».

Я поцеловала его еще раз и еще, а потом отпустила на пол. Впервые после той переделки он оказался на твердой земле. Песик замер, оглядываясь и принюхиваясь. Я принесла еще стакан воды, и он охотно его вылакал. Понимая, что через какое-то время вся эта вода попросится наружу, я расстелила в углу утреннюю газету — будем надеяться, он поймет, к чему это. Песик осторожно прошелся по комнате. Оглянулся на меня.

— Уверяю вас, синьор, здесь вам ничего не грозит. Перекусим?

Потом, когда прибыл и удалился официант, доставивший ужин (пока он сервировал столик, мой молодой человек скрывался в ванной), мы по-братски разделили стейк. Стейк я ем не часто. Столик я выкатила в коридор, заперла дверь и подняла малыша на кровать.

— Ну, рассказывай, как ты попал в эту передрягу.

Взбодрившись и освоившись после ужина, мальчик заскакал вдоль кромки кровати, косясь на зияющую пропасть в три фута, потом вернулся и плюхнулся рядом со мной, впервые изобразив какую-то почти человеческую эмоцию. Я бы назвала это улыбкой.

— Ага, понятно, не скажешь, значит? Имя тоже называть не хотим, да?

Уши торчком, весь внимание.

— Нет, так не пойдет. Как насчет Джакомо? Он был мастером побега. Ты ведь тоже?

Голову склонил набок, уши торчком.

— Может, ты не понимаешь по-английски? В общем, я думаю, что ты ангел, посланный небом мне в спутники. Я думаю, ты станешь мне новым лучшим другом.

Лучшим другом. Мама родная, я ведь даже не взглянула на факс, который мог быть только от Энтони. Вскочив, я кинулась искать конверт. Под взглядом Джакомо вытащила послание из единственной строки: «Надеюсь, ты там не скучаешь».

Нет, не скучаю. Надо же.

Утром после сладких снов в обществе Джакомо, примостившегося у меня под боком — какая еще гигиена? — я улеглась в просторную ванну с горячей водой, благоухающей ароматическими маслами, которые безвозмездно предоставлялись в распоряжение счастливчиков постояльцев «Дворца Гритти». Каждая мелочь в этой ванной была произведением искусства, ублажающим то или иное из человеческих чувств. Сама ванная по размеру не уступала основной комнате. Плотно запертое окно покрывалось душистым паром. Я блаженно вздохнула. Джакомо дремал, растянувшись на густом коврике. Даже не подозревая, что он следующий в очереди на купание.

— За красивую жизнь надо платить, — объяснила я ему.

Услышав мой голос, он, не открывая глаз, стукнул хвостом по коврику. Я чувствовала, что оживаю рядом с ним.

«Надеюсь, ты там не скучаешь».

Я попыталась представить, что было бы, если бы это пожелание было искренним: «Надеюсь, ты там не скучаешь? Наслаждайся поездкой, любимая, жаль, что я не могу быть рядом. „Гритти“, наверное, просто сказка? Пусть она длится, сколько захочешь, не торопись. Встретимся в Риме. Я выкрою в конце тура несколько дней, чтобы мы с тобой побыли вдвоем и полюбовались городом в такую замечательную погоду. Где бы ты хотела остановиться? Хотя нет, не говори, я лучше устрою сюрприз. Жду с нетерпением. Скучаю. Люблю. Если подберешь на улице какую-нибудь собачку, привози обязательно!»

Интересно, такое вообще бывает у кого-нибудь? Как-то, когда у нас еще все только начиналось и Энтони ко мне прислушивался, я купила ему «Войну и мир», которые он самоотверженно начал читать. И проникся, ему понравилось. Я подумала, что сейчас завалю его сокровищами, книгами, которые меня в свое время впечатлили и которые он со своим обрывочным образованием упустил. Будем делиться друг с другом. Зачитывать друг другу вслух. У нас будет своя жизнь. Но этот этап продлился недолго.

Из «Войны и мира» он взял на вооружение одну цитату: «Женитьба — это кот в мешке». Она приводила Энтони в восторг. Он трактовал ее по собственному опыту, именно таким его брак представлялся публике и именно таким он был на самом деле. В то время ему казалось, что нашим отношениям это не грозит. А еще у него появилась привычка, тоже взятая у Толстого, крестить мне лоб перед сном, как было принято у русских в девятнадцатом веке. «Нам так повезло, Нел, — сказал он однажды. — Ты береги себя, чтобы дожить до глубокой старости». Он хотел заставить меня бросить курить, потому что курение его раздражало, но при этом он меня любил. Вроде бы. Не могу побиться об заклад. Я его обожала.

Один мой знакомый считает, что жизнь — просто смена состояний, этапов, мы никогда ничего не достигаем. Теория эта мне была знакома и без него, но мне нравилось, как он ее излагает. Я помню, как меня уязвило и потрясло, когда Энтони впервые процитировал про «кота в мешке» при собравшихся — с малоприятным для нас двоих подтекстом. Еще один этап. К сожалению, с каждым последующим мы только сильнее разобщались, и как-то так выходило, что именно Энтони отгораживался, отдалялся, а я не понимала, в чем дело. Как будто следовал какому-то тайному графику или выделял на каждый этап некий ресурс энергии, а когда ресурс себя исчерпывал, мы расходились еще на шаг дальше. Еще одна завеса прохладцы, разделяющая нас, еще один повод для постоянного напряжения. Я пыталась понять, может, и я причастна к тому, что происходит, но вспоминалась только паника. Я начинала осознавать, как плохо его знаю. Я отчаянно хотела, чтобы вернулся прежний Энтони.

Я непрестанно, одержимо разбирала и анализировала его внутреннее «я» в надежде до него достучаться. Я потеряла на этом уйму времени. Выстраивала теории, одна другой заковыристее, и все мимо. В смысле, они не помогали. Я хорошо его знала, я могла без труда предсказать, как он поступит в той или иной ситуации, и практически не ошибалась — и при этом я не знала его совсем. Он унес с собой свою душу, а меня оставил теряться в поступках. Он гасил светильники по одному. Иногда мне казалось, что однажды он переступит через мое бездыханное тело, не заметив и не почувствовав укора совести. Пойдет себе, насвистывая. Для остальных он по-прежнему оставался душкой, а передо мной створки захлопнулись. Почему? Он превращал меня в ту, кем я не была, — для какой надобности? Что за тайный план, о котором я не знаю?

Зазвонил телефон. Джакомо вскочил, навострил уши, посмотрел на аппарат, на меня. Расплескивая воду, я выбралась из ванны и, завернувшись в роскошный халат, услужливо приготовленный «Гритти», кинулась в комнату. Сколько гостиниц пришлось обзванивать?

— Алло?

— Buon giorno[8], синьорина! Это Карло, портье.

— Да? Доброе утро, Карло.

— Если вы у нас остаетесь, синьорина, я могу предложить совершенно чудесный номер. Несколько окон. Вид на canale. Небольшой canale. Si?

— Да, si.

В мои сегодняшние планы входило искупать Джакомо, контрабандой вынести его из отеля, отыскать зоомагазин и прикупить какой-нибудь щегольский ошейник вроде тех, что я видела на других венецианских собаках, и поводок, а потом привести облагороженного пса в отель и сделать вид, что я обрела его в здешнем зоомагазине. Приехала в Венецию, чтобы завести собаку. Я специально посмотрела в буклете отеля, который нашла в ящике стола: мелкие животные постояльцам разрешаются. О переезде в другой номер я и думать забыла.

— О, grazie, Карло. Спасибо огромное.

Буду скучать по своей келье, но любоваться из окна небом и canale будет здорово! Маленький canale. Канальчик.

— Мне надо будет еще сходить по делам, Карло, но думаю, номер мне понравится.

Сколько он стоит, кстати? Я и так из всех возможных рамок вылезла.

— Дорогущий номер, да, Карло?

— Нет-нет, синьорина, цена та же. Мы будем рады устроить вас поудобнее.

— Очень любезно. Я пока соберу вещи.

— Не надо, горничная соберет.

— Тоже спасибо. Тогда я спущусь, и обсудим, хорошо? Где-то через час, ладно?

— Конечно, синьорина.

— Спасибо, Карло, большое спасибо.

Я повесила трубку.

Джакомо во время беседы придется посидеть в сумке. Но Джакомо молодец, не подведет.

Все прошло как по маслу. Благоухающий эфирными маслами Джакомо был паинькой, даже не пикнул. Новый номер обещан к двум, погода чудесная, небо безоблачное и голубое, как у Джотто. Сан-Марко наводнили просохшие и довольные жизнью туристы. Мы отправлялись на поиски зоомагазина, самого лучшего. Джакомо получил разрешение высунуть голову из сумки и дышать свободно. Нас ждал отличный день.

В Венеции можно обходиться и без знания итальянского. Город радушно привечает туристов, и, тем не менее, даже у самого дружелюбного продавца в голосе сквозит легкое пренебрежение. Умела бы я говорить на их языке, ко мне сразу изменилось бы отношение. Я стала бы своей! Я тут же пожалела о своем снобизме и смирилась с обстоятельствами. Однако жизнь со знаменитостью научила меня остро чувствовать своих и чужих. По отношению к себе уж точно. Я не любила звездную жизнь, точнее, не доверяла всему этому антуражу у нас, дома, а может, и повсюду, не только дома, но сейчас мне бы пригодился ключик, пароль, чтобы отомкнуть этот замкнутый город.

Мы с Джакомо поспрашивали в нескольких лавочках, но про зоомагазин никто не знал и слыхом не слыхивал. Наконец я увидела пухлого английского бульдога в роскошном ошейнике, дремлющего у порога перед магазинчиком восточных предметов искусства. Я бы и так не прошла мимо, но сейчас у меня была особая задача. В магазине меня приветствовала ухоженная блондинка средних лет. «Buongiorno!» — поздоровалась она с милой, но по-венециански сдержанной улыбкой. Я старалась даже не смотреть в сторону бронзовых танцующих Шив, художественно расставленных на двух-трех отдельных постаментах, — просветление, убивающее время самым экстатическим способом. Мне же требовались более приземленные сведения.

— Простите, — начала я, — вы не подскажете, где здесь какой-нибудь хороший зоомагазин? У моей собаки, — я продемонстрировала торчащую из сумки голову Джакомо, — порвался ошейник.

— Cheangelo! GuardacomecarinolEfemminaomas-chio? Маленький tesoro[9]. Иди сюда, tesoro, — позвала она, протягивая руки к Джакомо.

Я оставила выбор за ним, но Джакомо и ухом не повел. Тогда я вытащила его из сумки, и восхищенная блондинка взяла крохотную мордашку в ладони и от души расцеловала.

Джакомо стал моим ключом.

— Articoli per cani![10] — воскликнула она.

— Простите?

Грузный бульдог уже вертелся, приплясывая (если эту тяжеловесную джигу можно назвать пляской), у нас под ногами и задирал голову, растянув слюнявую пасть в беззлобной улыбке. Джакомо и на него внимания не обратил, хотя на меня оглянулся.

— «Articoli per cani». У Энрико все костюмчики оттуда. Замечательный магазин! У Энрико есть плащ с маской, рождественский ошейник с колокольчиками и еще куча всего. Вот, смотрите, какой он сегодня мачо.

На Энрико был черный ошейник в заклепках.

— Я сейчас напишу вам адрес — Она полезла в стол за бумагой и карандашом. — Вы как, в Венеции ориентируетесь? Ничего, его несложно найти.

У меня перед глазами встал тупик. Хоровод мальчишек.


Изрядно поплутав — не туда свернули, спрашивали дорогу, перебрались на другую сторону канала, — мы все-таки отыскали «Articoli per cani», крошечный магазинчик, призванный тешить страстную любовь венецианцев к собакам. В городе, где нечего делать другим друзьям человека — коней не запряжешь, коров не выпасешь, свинья грязь не найдет, — собаки царствуют безраздельно. Кошкам приходится труднее, но тоже неплохо. Бездомных, по словам владелицы лавочки, много, но всех регулярно подкармливают в установленных местах — у памятников и на углах улиц — сердобольные граждане. Венецианец всегда придет на выручку земляку любого роду-племени. Кроме, пожалуй, голубей.

В магазине висели собачьи костюмчики на любой вкус и цвет. Я попыталась представить себе гардероб Энрико. Вот такая шерлокхолмсовская кепка наверняка должна быть, бульдог ведь как-никак английский. Плащ с маской у него точно есть, но какая, интересно, маска? Карнавальная, с длинным клювом, как у «чумного доктора»? На Энрико бы смотрелось нелепо. А кожаная косуха к тому ошейнику с заклепками? Дождевик — это наверняка. Ангельские крылья. Оленьи рожки. Все, чего душа пожелает.

Хозяйка лавочки мгновенно растаяла, услышав про Энрико, и тоже несколько раз чмокнула Джакомо в лоб.

В конце концов, мы остановились на элегантном плетеном поводке из коричневой кожи и ошейнике из шотландки в тонах «Черного дозора»[11] — все это ему безумно шло. Экипированный Джакомо был прицеплен на поводок и спущен на пол. Судя по всему, поводок оказался ему не в новинку.

Мы вышли из магазина и отправились вдоль по улице вдвоем. Просто так, куда глаза глядят. На душе стало радостно.

Джакомо, не сбавляя шага, задрал голову и посмотрел на меня, будто мы с ним участвуем в заговоре и сейчас начнется самое веселье. Он даже не шел, а вышагивал важным франтом. Его восстановили в правах, и он гордился собой. «А ведь он может показать мне Венецию, — подумала я, — Венецию глазами коренного жителя», — но тут же вспомнила, что он и сам вообще-то успел заблудиться.

В музеи и церкви нам хода не было, поэтому мы просто гуляли. Несколько часов подряд, кажется. Я постепенно начинала постигать и величие, и скромность фасадов этого диковинного и восхитительного города. Венеция как вещь в себе. Все открытые площадки отдаются на откуп туристам и гостям, а настоящая жизнь протекает внутри, где-то за этими манящими и часто облупленными стенами. Невооруженным взглядом в душу Венеции не проникнуть. Коренные венецианцы отгораживаются куда более плотной завесой, чем в других городах. Хотя, возможно, зимой здесь иначе.

Мы переходили по мостам, удаляясь от воды и снова возвращаясь к ней. Когда Джакомо выдохся, я взяла его на руки. Ланч мы устроили на солнечной террасе в кафе на какой-то дальней сатро. Я взяла салат и сэндвич с ростбифом, но официант принес заодно собачью галету и второй бокал вина — комплимент от заведения. Мы им понравились. Я не удержалась от улыбки при мысли, что вот она и сбывается неожиданно, моя мечта об идеальном путешествии. В компании замечательного друга провести незабываемый день в сказочном месте. К трем часам нас обоих клонило в сон. Новый номер уже, наверное, готов, наше убежище с видом на канальчик. Мы двинулись домой, и я начала мысленно репетировать речь для Карло.

В Венеции домой можно именно что двигаться — надеясь, что угадал с направлением и возвращаешься тем же путем, каким пришел. Несколько раз промахнувшись, мы, в конце концов, вышли к мосту Риальто, а оттуда уже несложно, ориентируясь по указателям, добраться до Сан-Марко, хотя толпа становится гуще. Джакомо шествовал с невозмутимостью коренного жителя, а я уповала на то, что Сан-Марко разрешит любую путаницу. Сан-Марко — это центр притяжения, мимо нее не пройдешь, и мы действительно вынырнули на ее просторы, которые после сумятицы узких улочек показались нам Великими равнинами. Перейти площадь, а оттуда всего пара кварталов до гостиницы и заветного уединения. Или, может, Энтони соизволил передать что-нибудь более многословное, чем вчера.

— Синьорина! Синьорина! — окликнул меня мужской голос.

Нет, это вряд ли меня, разве что Карло уже сменился с дежурства. Или Энтони подстроил, чтобы меня задержали и отобрали кредитку?

Мы с Джакомо пошли дальше, но голос приближался, становясь настойчивее.

— Синьорина! Синьорина! Aspettami! Aspettami, per favore![12]

Я остановилась и увидела, что через площадь ко мне спешит молодой человек лет тридцати, светловолосый, но совершенно не похожий на туриста. Боже, это мне еще зачем? Не хватало мне только вмешательства чьих-то чужих планов. Что ему нужно? Я с раздражением оглянулась в поисках путей к отступлению. Поздно. Вот он, уже передо мной, слегка, правда, смущенный.

— Scuzi, scuzi, — пробормотал он, запыхавшись после стремительной пробежки через площадь.

Я смотрела, ничего не говоря.

— И cane, Signorina, questo сапе, 'e il suo?[13]

— Простите? — переспросила я, не пытаясь скрыть раздражение.

— О, так вы англичанка?

О боже! Венецианец принял меня за итальянку? Маловероятно, видимо, пытается подольститься. Может, я и не похожа на основную массу американских туристов, но уж на итальянку точно не тяну.

— Нет, — сухо ответила я. — Американка.

— Американка, — повторил он.

Мне послышалась эта нотка презрения? Теперь, наверное, он уйдет, не желая связываться. Его, в отличие от Карло, служба не обязывает быть любезным.

Незнакомец откашлялся, собираясь с мыслями. По-английски он изъяснялся хоть и с акцентом, но бегло, скорее с британским выговором, чем с американским.

— Простите за беспокойство, — начал он. — Я просто хотел узнать насчет собаки. Это ваша собака?

Моя?

— Да, это моя собака.

— Простите за назойливость, пожалуйста. Но эта собака, она у вас уже давно?

Что ему нужно? Может, он из службы отлова? Не похоже, конечно, но у Джакомо нет бирки на ошейнике. Кто их знает, вдруг это вопиющее нарушение правил содержания?

— Нет, не очень давно.

— Вот как. Вы, наверное, его нашли на днях?

— К чему эти расспросы? — вспылила я, чувствуя нарастающую тревогу.

— Сейчас объясню. У моей знакомой, хорошей знакомой, пожилой синьоры, недавно пропала собака, очень похожая на вашу, и она себе места не находит. Мы все обыскали, безрезультатно. И тут я вижу вас, с очень похожей собакой. Я надеялся, что, может, вы эту собаку подобрали недавно и тогда наши поиски окончены.

Мы посмотрели на Джакомо. Он, приблизившись, обнюхал ботинки молодого человека, поднял на него глаза и завилял хвостом. На шею от радости не бросился, но явно узнал.

— А когда вы потеряли собаку? — спросила я.

— Два дня назад. И нигде не можем найти. Мы обычно следим за входной дверью, а тут, видимо, рабочий неплотно закрыл. Это было днем. А пес такой маленький, он же пропадет на улице. Синьора ужасно переживает.

— Как зовут ту собаку? — поинтересовалась я.

— Лео. Леонардо. Обожаемый сынок моей синьоры.

Я посмотрела на Джакомо и, только открыв рот, сразу поняла, что игра проиграна. Лео?

Он встал на задние лапы, упираясь передними мне в голень, завилял хвостом и улыбнулся уже знакомой мне улыбкой. Ничего не поделаешь. Я тут же возненавидела белобрысого.

— А вас как зовут? — спросила я.

— Маттео. Маттео Клементе. Я сейчас работаю в доме синьоры да Изола.

Я пожала протянутую руку.

— Корнелия Эверетт.

На сердце набежала первая тоскливая волна.

И снова мы шли по улицам, переходили по мостам, сворачивали за углы. Уютный номер с видом уплывал все дальше с каждым шагом. Джакомо, то есть Лео не поспевал за нами, и я снова взяла его на руки, прижимая крохотное тельце к груди. На душе рос страх. Я чувствовала, что несу в руках свои надежды, которые вот-вот придется отдать кому-то чужому. Мой наперсник, мой спутник. Когда я успела его так сильно полюбить? Мы с ним, как когда-то с Дорой, прибились друг к другу в беде, и наша встреча казалась назначенной свыше, подарком судьбы, нежданной милостью небес. Наверное, в глубине души я вообразила, что он послан утолить мои печали, что вместе мы преодолеем разочарования и обретем свободу. Такие встречи не на каждом шагу случаются. В жизни не так много чудесных спасений.

Ускоряя шаг, Маттео Клементе почти бегом преодолел узкий мостик, ведущий на такую же узкую улочку. Здесь, вдали от центра, стояла безлюдная тишина. Первое же здание справа, видимо палаццо, обрамленное с двух сторон каналами, выходило на улицу. Я насчитала на фасаде, обращенном к каналу, четыре горизонтальных ряда стрельчатых темных окон. Каменные ступени вели к причалу для гондол, но вход в здание с воды был наглухо заколочен.

Уличный фасад выглядел не таким нарядным. В глаза бросалась прежде всего огромная старинная дверь, вся в потеках. Маттео остановился перед ней и, вместо того чтобы воспользоваться тяжелым латунным кольцом, свисавшим из львиной пасти, нажал анахронистическую белую пластмассовую кнопку звонка, прилепленного на стену рядом с дверью.

— Вот и пришли, — с довольной улыбкой объявил он.

Прибить бы его на месте. Или сбежать с Джакомо за пазухой. Он ведь не знает, где мы остановились, как он нас найдет? Я залягу на дно, а потом уеду из города. Почему я раньше не сбежала?

Дверь открыла старуха. Сморщенная, высохшая, как ведьма, вся в черном. Не меняясь в лице, она посмотрела на Маттео и бесстрастно отступила в сторону. Я заметила, как ее взгляд скользнул по Джакомо, потом уткнулся в меня. «Виновницу поймали с поличным», — говорил этот взгляд. В нем отражались века публичных казней — очень теплый прием.

— 'E lei? Dov'e?[14] — спросил Маттео.

— Su[15].

Мы прошли в просторный внутренний двор с резным колодцем посередине и стенами тыквенного цвета и ажурной зеленой филиграни, подозрительно напоминающей плесень. В дом со двора вели одна или две двери на первом этаже и лестница на второй этаж, на галерею. Мы втроем двинулись вверх по ступенькам. Я оглянулась. Вход с улицы закрыт, ведьма исчезла.

Лестница привела нас к расписной двери, от которой вправо и влево тянулась галерея. Хотя краски на рисунке поблекли, я разглядела какой-то религиозный сюжет: вроде бы ангелы, ведущие и несущие на руках детей. Маттео постучал.

— Entra![16] — негромко откликнулись изнутри.

Маттео открыл дверь, и после глухого внутреннего дворика в глаза тут же бросилось обилие окон — свет, отражавшийся от красных стен, наполнял просторную, элегантно обставленную комнату розоватым сиянием. Освещенная со спины ослепительная фигура приподнялась из глубокого белого кресла у окна и раскинула объятия почти оперным страстным жестом. Вся в белом, как спустившийся с небес ангел.

— Саго, дорогой мой, любимый, — пропела она.

Всю жизнь я ждала подобной встречи, но, увы, буря эмоций предназначалась не мне.

Джакомо завертелся у меня на руках, пытаясь спрыгнуть. Промчавшись через всю комнату, он кинулся к хозяйке в объятия — да, это была она, хозяйка — и покрыл ее лицо поцелуями. Такими же, какие дарил и мне.

— Ох, Лео, Лео, — запричитала хозяйка. — Я чуть не умерла! Наконец-то ты дома, дома, мой дорогой. Grazie aDio! Grazie, grazie[17]. Мой мальчик, сынок мой! — Снова последовал обмен страстными поцелуями.

Мне стало неловко, что я стала свидетелем семейной сцены. Вторглась в чужую жизнь. От смущения и неудобства мне хотелось провалиться, исчезнуть, не видеть всей этой взаимности. Я растерялась, и к горлу подступили рыдания. Моя партия отыграна, роль кончилась. Мне нет места в этом воссоединении и слиянии душ. Я хотела сбежать.

— А вот и наш герой, — наконец вмешался Маттео, с улыбкой глядя на меня. — То есть героиня. Ангел-хранитель Лео.

И хозяйка, немолодая, но эффектная и даже отчасти внушающая трепет женщина глянула на меня с явной враждебностью — тут же, правда, одернув себя.

— Мы безмерно вам благодарны, — сказала она.

— Я обожаю собак, — зачем-то сообщила я. А потом спросила сквозь подступающие слезы, сдавленно: — Как же так вышло, что Лео потерялся?

Заметив мое расстройство, она смягчилась.

— Мы не знаем. Наверное, все из-за того тупицы рабочего. Они такие невнимательные. Убьют и не заметят.

Голос у нее оказался чарующий, с мягким певучим акцентом. Аристократический голос. Лет ей было где-то около восьмидесяти, но она отлично сохранилась. Надо лбом вздымался валик белоснежных волос, заколотых сзади большими черепаховыми гребнями. Белый шелковый халат походил на одеяние певчих из церковного хора, а дополняли этот наряд вышитые шлепанцы.

— Корнелия, — представил нас Маттео, — это синьора Лукреция да Изола. Синьора, это Корнелия… — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Эверетт, — подсказала я шепотом.

Синьора, не выпуская Лео из объятий, протянула мне руку.

— Простите, я вся испереживалась. Мы все с ума сходили от отчаяния. Если бы не Маттео, мы бы погибли. Хотите чашечку чая? Или, может, выпьете вина?

За окном тускнели краски дня и небо затягивалось тучами. Я почувствовала полную беспомощность и безынициативность. Мой взгляд то и дело возвращался к Джакомо, улыбающемуся мне из крепких объятий синьоры. Я представила, как в одиночку буду отыскивать обратную дорогу в гостиницу. Представила номер с видом на canale, счастье, ожидавшее меня там прежде, и одинокую ночь, которую предстоит мне провести там теперь. Я перестала понимать, на каком свете живу. Перестала понимать, где я. Пол вдруг встал на дыбы, а потом наступила пустота.

Сквозь темноту и спеленавшее меня коконом забытье пробивалось какое-то настойчивое ощущение. Я усилием воли сосредоточилась на глазах, и они начали медленно и плавно открываться. Словно издалека я, увидела Джакомо в клетчатом ошейнике, который, лежа рядом, лизал мне руку. Я улыбнулась. Неужели мы снова в нашем номере? Как мы туда добрались? Какой он просторный… Сознание постепенно возвращалось, я вроде бы припоминала эту комнату, но не могла вспомнить, какое она имеет ко мне отношение, если я лежу горизонтально. И тут в голове резко прояснилось. Глаза распахнулись, и я рывком села.

— Нет-нет, лежите, не вставайте, — раздался негромкий голос.

Я послушно легла обратно.

Ах да, точно, синьора. Я посмотрела на нее в растерянности, пытаясь восстановить в уме события, которые привели к этой странной мизансцене: я полулежу на подушках, на длинной кушетке, синьора восседает на пуфе у изголовья и смотрит на меня с тревогой. Что-то произошло. Я попала в другую жизнь? Что я пропустила?

— Все в порядке, Корнелия, ушибов нет.

— Нел. Зовите меня Нел.

— Хорошо. Вот, глотните.

Крепкий бренди прошиб нос и обжег горло. Тут же стало теплее. Только теперь я осознала, что мерзну, несмотря на мягкий серый плед, которым меня укрыли. Еще глоток, и можно задать вопрос.

— Что случилось?

— Наверное, перенервничали. Вы сомлели.

Я сперва даже не поняла последнее слово. Я — что? А, видимо, я упала в обморок. Со мной такое уже бывало. Школьная медсестра, снимающая с меня бинт, вдруг расплывается и пропадает. На репетиции хора перед рождественским концертом в квакерской школе для девочек — мне шестнадцать, и я валюсь на стоящую ступенькой ниже хористку как раз под «что плачет, изгнан, одинок». И потом, в бостонском аэропорту, когда везла тело Нильса из Мексики и дожидалась, пока гроб выгрузят из самолета.

Разумеется, моим первым порывом было извиниться.

— Простите, — сказала я.

— За что? Вы ведь ангел-хранитель Лео. Смотрите, как он вас обожает.

Джакомо свернулся калачиком на одеяле, уложив голову мне на живот. Веки у него отяжелели, он клевал носом — больших трудов ему стоило вернуть меня из небытия. Лео. Джакомо. Две совершенно разные аллюзии, призванные передать характер этого очаровательного пса. Наверное, в каждом из нас таится целый калейдоскоп ролей, в которых нас видят или хотят видеть окружающие и в которых мы видим или хотим видеть самих себя. Так, например, в глазах влюбленного мы расцветаем, обретая невиданную прелесть в проекции чужого желания. А наш образ во многом зависит от того, под кого мы пытаемся подстроиться. Только потом они перестают хотеть, чтобы под них подстраивались, и что в итоге? Наверное, так можно исчерпать всю палитру образов и остаться бессловесным белым листом. Вот что такое отчуждение — когда теряешь волну, становишься никем, пустым местом. Для Джаком-Лео отчуждение кончилось, он грелся в лучах любви. Переглянувшись, мы с синьорой дружно смотрели, как его смаривает сон. Умилительная картина.

— Мне пора, — сказала я, возвращая бокал с бренди. — Спасибо за доброту, мне очень неловко за причиненное беспокойство. Надеюсь, вы меня простите. Надо еще добраться до гостиницы.

— Если бы мы знали, где вы остановились, Маттео бы уже позвонил. Вы должны остаться, переночуете здесь — не дело вам сейчас одной бродить по людным местам. Аннунциата принесет легкий ужин. Смотрите, на улице уже стемнело. Поужинаете, переночуете. Так правда будет лучше.

Маттео отошел от окна и, пройдя через комнату, встал рядом с синьорой.

Я вдруг смутилась — лежу тут в томной позе, как изнемогающая прерафаэлитская нимфа. Я попыталась приподняться, разбудила Джакомо-Лео, и мы оба запутались в одеяле.

— Нет-нет, я и так вас слишком стесняю. Со мной уже все в порядке.

— Как называется гостиница? — спросила синьора.

— «Гритти».

— «Гритти», Маттео. Мисс Эверетт гостит у знакомых, вернется утром.

Мне отвели комнату с окнами на маленький канал. Но я осталась в одиночестве. Джакомо в инкарнации Лео удалился почивать вместе со своей растроганной любящей мамочкой. Комната мне очень понравилась.

Скромная, небольшая, беленые стены без украшений — если не считать деревянную рамку, очерчивающую небольшой кусок стены. Внутри помещался квадрат старого слоя штукатурки с проступающей фреской. Ложилась я уже в темноте, поэтому рассмотреть изображение получше не вышло. Аннунциата, которая совершенно преобразилась, прислуживая за ужином, — непрестанно кивала и улыбалась подозрительно ласковой морщинистой улыбкой, — проводила меня наверх по узкой внутренней лестнице, бормоча: «Avanti! Avantil», жестом приглашая следовать за собой. С такими же кивками и улыбками она принесла мне чудесную льняную ночную рубашку, а мою одежду забрала — думаю, чистить. Я сломала какой-то неведомый барьер.

Вытянувшись на мягких льняных простынях и уложив голову на подушки, опирающиеся на изголовье, разрисованное розами — невероятным обилием роз, целой розовой клумбой, — я смотрела на темную громаду здания напротив, тоже готического, со стрельчатыми окнами, и размышляла о прошедшем дне, который теперь казался мне сном наяву. Очутиться в этом доме, в этой комнате — событие не рядовое, не из обычной жизни.

После аперитива мы уселись за круглый стол у самых окон и поужинали запеченной курицей со спаржей, приготовленной на гриле, под бутылку отличного белого вина. Беседа сперва напоминала дежурный обмен светскими любезностями, но хорошее вино и вкусная еда сделали свое дело, и разговор потихоньку начал клеиться. У меня сложилось впечатление, что гостей в этом доме принимают не часто. Синьора живет в палаццо уже пятьдесят пять лет, дом достался ей от мужа, графа да Изола, ныне покойного — давно покойного. Она сама не венецианка, а римлянка. Римлянка, поскольку ее родители-британцы перебрались в Рим в начале двадцатых и она там родилась. Мне лично она показалась самой настоящей итальянкой, возможно, все дело в монастырском образовании и воспитании. Сквозь изысканные манеры и доброжелательность проглядывала какая-то потаенная печаль — неуловимая, но глубинная, пронизавшая ее насквозь.

Маттео обитает здесь уже полгода. Очевидно, когда-то палаццо было женским монастырем и в пятнадцатом веке, во времена чумы, использовалось как лечебница. В большой, ныне пустующей комнате на верхнем этаже, прямо над той, где мы ужинали, на стене начала крошиться штукатурка, обнажив скрытую под толстыми слоями фреску. Пригласили экспертов, роспись вызвала интерес — она оказалась какой-то нетипичной, Маттео объяснял, но я толком не поняла, запутавшись в технических тонкостях. Маттео прислали из фонда как специалиста по охране памятников культуры, чтобы вести наблюдение за реставрационными работами и определить потенциальную значимость находки.

Маттео меня заинтриговал. Он очень увлекательно рассказывал про свою профессию, но при этом держался отчужденно, слегка неприступно, отгораживаясь барьером холодной учтивости. Никакого флирта. Хотя, может, я ошибаюсь. Может, просто непривычный для меня склад характера. И потом, он европеец. Присмотревшись, я решила, что ему должно быть лет тридцать пять — блондин с вьющимися волосами, голубоглазый североитальянский типаж. Благородное лицо. Тоже не венецианец. Его мать, британка, вышла замуж за архитектора-миланца, который бежал в Англию во время войны. Как и синьора, он получил образование в Италии, поскольку у отца за время вынужденной ссылки на острове выработалась стойкая неприязнь к британцам — за исключением жены. Неудивительно, что Маттео с синьорой легко нашли общий язык, обладая настолько схожим прошлым. Я чувствовала, что вторжение незваной гостьи в это тихое прибежище родственных душ их несколько тяготит.

И все-таки атмосфера за столом царила оживленная и благожелательная. Со мной охотно делились рассказами об обитателях дома, о побеге Лео, о реставрационных работах в верхней комнате. Я поведала о хулиганах, о подробностях спасения, о ночевке в гостинице, о купании. Мы засиделись за столом чуть не до полуночи. После своей почти преступной, как мне казалось, выходки я вдруг очутилась в уютной и теплой гавани. Меня окружили гостеприимной заботой — даже не знаю, чем я такое заслужила. Я просто поддалась внезапному порыву. Дважды. Когда в последний раз мне выпадала такая возможность? Конечно, завтра эта сказка кончится — Джакомо, интересные люди, палаццо, все и сразу. Венеция. «Окончен праздник»[18]. Я вернусь в «Гритти», отыщу скитальца Энтони. Какая тоска… Только Карло и будет до меня дело. Энтони, может, ненадолго. А может, и нет.

Энтони. Я представила пустующий номер в гостинице. Шоколадку на подушке, задернутые шторы, маленький canale под окнами. Пустота. Разрывал ли тишину этой опустевшей роскоши звонок телефона? Можно гадать до бесконечности. А если Энтони звонил, что он подумал? Сердился? Я прогнала горькие мысли. Завтра буду прокручивать эту заезженную пластинку, у меня на это будет уйма времени. А сейчас я в сказке, в совершенно невероятном доме, и мне хорошо. Я в сердце Венеции.


Кэтрин Уокер Остановка в Венеции | Остановка в Венеции | Глава вторая