home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



LX

Самойлович протиснулся сквозь волнующиеся ряды и влез на сторожевую башню. С высоты ее открылась широкая равнина, охватывавшая могучим размахом Батурин. Хотя еще при тусклом зимнем рассвете из-под полога белесоватого тумана слабо выделялись окрестные дали, но уже глаз мог ясно различить зловещие черные пятна, окружавшие широким, сплошным кольцом и местечко, и замок.

— Ого! Тысяч за десять, напевно! — вскрикнул генеральный судья, окинув опытным взглядом окрестность. — А у нас стрельцов сотни две, да милиции столько же… а на обывателей надия плоха! Ой, зело скверно! — Он прошелся вдоль амбразур и заметил, что редко в которой торчало орудие.

Изумленный, озадаченный, обратился он за разъяснениями к коменданту замка, дававшему пробегавшим кучкам мимолетные приказания.

— Крепость не приведена в боевой порядок, ваша вельможность! — объяснил комендант. — Нет нигде полной арматы, нет на мурах боевых снарядов, не припасено бревен для отражения приступа…

— Но как же такая беспечность? Это ужасно! Это чудовищно! — возмущался Самойлович.

— Кто же ожидал нападения от своих, и так внезапно? От внешнего врага мы бы успели… В мирное время всегда так велось, — оправдывался комендант замка.

— Но ведь мы погибли! Посмотрите, какое сонмище разъяренных мятежников!.. Через час все это бросится на муры и нас численностью затопит…

— Я велел наскоро вооружить бойницы хоть гаковницами1, а армату подвезут и потом…

__________

1 Саженный самопал, висевший в амбразуре на крюке.


— Спешите! Я вам пришлю стрельцов и надежных казаков… Нужно всех поднять на ноги, каждая минута, каждое мгновенье дороги.

— Головы положим! — вскрикнул комендант и кинулся подвешивать на крюк принесенную гаковницу.

Самойлович пошел спешно в замок.

В гетманской приемной он застал уже собравшуюся на раду генеральную старшину.

— Что делать? — обратились к нему все. — Посоветуй, ясный пане судья, как нам спастись от напастей?

— Дело скверное, — заговорил Самойлович. — Сейчас только узнал, что твердыня не вооружена и не приготовлена к обороне, а в таком разе не устоять горсти наших защитников против тьмы–тьмущей наших врагов.

— Проклятье! Как же так сталось? — вскрикнул кто-то среди оторопевших старшин.

— Уже как сталось, а сталось, — продолжал Самойлович, — лодарство и беспечность! Пока не свистнет над головой аркан татарина, то наш брат и рук не поднимет… Да что уж толковать: «Що з воза упало — пропало!»… А теперь нам всем нужно броситься вооружить муры и бойницы; чтоб успеть в том хоть трохи, нужно занять переговорами бунтарей и протянуть время…

— Так, так; разумно твое слово, пане Иване! — послышались одобрительные отзывы старшины.

— Спасибо, — кивнул головой Самойлович, — только все же это до доброго скутку не поведет, и «Абие смущается дух мой!»… Гострый и его дочка–ведьма — заклятые вороги всякой власти, а нашей в особенности; они за гетмана потребуют наши головы… и коли мы не согласимся отдать их, то эти демоны бурею бросятся на Батурин и омоют нашей кровью муры… Без пекельной сечи не обойдемся — я уверен. Так вот, моя рада: пока я буду забавлять бунтарей переговорами, нужно дать знать стародубскому полковнику в Сосницу, где он теперь обретается, чтоб поспешил к нам на выручку…

— Чудесно, именно чудесно! — обрадовался Забела. — Сосницы — рукою подать; к вечеру Рославец прибудет и разметет эту чернь, как уличный сор.

— А как же дать ведомость пану Рославцу, вот что, друже, придумай! — заметил Самойлович Забеле. — Ведь мятежники окружили Батурин сплошными лавами, через которые удалось бы прорваться незамеченным лишь на ведьме верхом!

— Это плохо! — вздохнул Забела.

— А вот разве что, — соображал вслух Самойлович, — в подвалах, кажись, есть под мурами потайной лаз?

— Есть, есть, — отозвался генеральный обозный, — комендант его знает… Только лаз идет не далеко, лишь до колодцев, что в Лисичьем яру… а там теперь ворог…

— Велелепно, — обрадовался Самойлович, — лишь бы выйти не из ворот, — а там, затесавшись в толпу, можно сказаться и хуторянином, наколотить им гороху с капустой. У меня есть такой пройда, что и черта рябого перебрешет, — так я сейчас к коменданту, а Горголю — в лаз. Вам же всем нужно приняться за вооруженье муров и бойниц. Гайда ж, братове! Все наше спасенье в бодрости и отваге!

— Будь головою нам, друже Иване, а мы за тебя своих не пожалеем! — шумно воскликнули собравшиеся старшины и вышли вслед за Самойловичем на майдан.

Между тем подслеповатое утро рассвело в чахлый день, озаривший своим светом и бледные, встревоженные лица защитников замка, и темные массы осаждающих. Последние безнаказанно теснились уже под валами у самых стен замка и захватывали сложенные там бревна. Среди надвигающихся к крепости масс гарцевала на белом коне Марианна и устраивала ряды, направляя и возбуждая повстанцев.

Несколько вдали, на холме, стоял старый полковник Гострый и давал приказы окружавшим его атаманам отдельных ватаг; выбившийся у него из-под черной шапки клок волос казался издали серебристой змеей, повисшей над ухом, а развевающиеся седые усы напоминали трепещущие у могильных крестов длинные, белые хусточки.

Самойлович, отдавши приказания коменданту, начальникам стрельцов и милиции, вышел с хорунжими и есаулами на площадку над главной брамой, где установлены были два небольших единорога. Осаждающая толпа, заметив генерального судью, приблизилась к браме, из ближайших рядов выделилось несколько всадников с Марианной во главе; у одного из них, у Андрея, на конце копья развевался белый платок.

— Где вы подели нашего гетмана? — крикнул вверх зычно Андрей.

— Мы тут ни при чем, — ответил кротко Самойлович. — Видит Бог Вседержитель! — поднял он руку к серому, свинцовому небу.

— А кто же при чем? — повторил Андрей.

— Сами объявляют в универсалах, что схватили гетмана, как изменника, и отправили в Москву, а теперь — ни при чем! — загалдели окружавшие Андрея атаманы.

— Да это он, панове, и выкопал яму нашему батьку, это он и взвел поклепы на несчастного, чтобы свалить его да вырвать из рук булаву! — подняла голос Марианна, указывая рукой на Самойловича. — Это он — Иуда и Каин! Его первого требуйте!

Помертвел Самойлович и почувствовал, как холодные мурашки поползли у него по спине.

— Клянусь вездесущим Господом, клянусь пресветлыми силами херувимов и серафимов, — говорил он дрогнувшим голосом, — что это дело воевод московских, они проведали про сношения гетмана с Дорошенко, про решение Многогрешного пристать вместе с ним к Турции и ночью ворвались в замок с стрельцами, схватили гетмана и вывезли до света из Батурина в Путивль, а оттуда в Москву… Мы только на другой день к полудню доведались, что гетмана нет в замке.

— Отчего же вы за такое бесправье не схватили самих воевод? Отчего же не бросились в погоню за лиходеями? — кричал Андрей, и его громовый голос не только возбуждал наступавшие ряды мстителей, но и смущал высыпавших на муры милиционеров.

— В погоню уже было поздно пускаться, а напасть в Батурине на царских стрельцов не хватило сил, да и было бы то уже явным клятвопреступным бунтом противу царского величества, противу нашего благословенного Богом державца… Как же дерзнули б мы на такое страшное дело без рады всех полков, всего народа и всей Украйны?

— Брешет он все, — крикнула своим отрядам Марианна, — ни одному слову этого аспида верить не можно! Это через его вероломство, клянусь вам, и Многогрешный погиб.

— Что же ты, пане, сваливаешь все пакости на стрельцов да на воевод, — обратилась она снова к Самойловичу, — а сам-то что теперь чинишь? Оправдываешь в универсалах разбой и насилие тем, что якобы гетман был действительно зрадником! Да ведь без громадского суда, по нашим статутам, не можно и простого казака связать, как собаку, и вышвырнуть на погибель, а не то гетмана? Да после этого всех нас будут шквырять батожьем, а вы станете оповещать, что так, мол, и след. Требуйте, братове, — повернулась она круто к своим, — всю старшину на суд, а коли она на суд к нам не выйдет, так разнесем и гнездо этих запроданцев, перевертней!!

— Старшину подавай сюда всю, а не то — всем погибель! — гаркнули на предложение Марианны атаманы, и на этот крик откликнулись перекатным эхом сомкнутые лавы мятежников.

Самойловичу почудилось даже, что и меж рядами защитников замка глухо пронеслось: «Что ж, — это правда!»

— Я передам ваше желание старшине и сейчас же принесу вам ответ, — промолвил он атаманам Гострого и быстро удалился с площадки над брамой.

А Марианна между тем поскакала на своем аргамаке вдоль стен и валов замка, покрикивая:

— Выдайте вашу старшину, выдайте, коли хотите спасти свои животы: старшина вас запродала в неволю!

Эти возгласы производили впечатление на милицию, а главное — на обывателей Батурина, и недовольство старшиной начинало охватывать толпившиеся группы, прорываясь то там, то сям сдержанным ропотом.

Время шло. Собравшиеся перед брамой атаманы повстанцев ждали решения генеральной старшины, а остальные готовились к приступу. Массы строились в густые колонны и надвигались со всех сторон к онемевшей, в ожидании смертельного боя, крепости. В передних лавах виднелись лестницы, наскоро смастеренные из древок копейных; во главе каждого отряда развевался цветной стяг, а по рядам колебались и перекрещивались блестящие линии копий, так что растянутые отряды издали напоминали какие-то ползущие чудовища, покрытые иглистою щетиной.

А внутри замка вдоль стен и бойниц бесшумно строились защитники крепости, обреченные на верную смерть. Многие шептали беззвучно молитвы и крестились нетвердою рукой. В бледных их лицах и в тусклом огне глаз отражалась тупая покорность судьбе; но в иных группах ропот и блуждающие взоры обнаруживали отчаянную решимость на все, ради спасения… Только те, что суетились еще около амбразур и тащили на себе к ним орудия, только те и казались теперь более бодрыми и равнодушными ко всему.

На внутреннем же дворе замка, у самой почти брамы стоял уже, в ожидании страшной минуты, причт церковный с хоругвями и иконами; во главе его находился и замковый священник, в полном облачении и с распятием в руке. Мрачным, погребальным настроением веяло от этих крестов и хоругвей; всякий проходящий преклонял пред ними колени и с оборванным вздохом отправлялся молча к своему посту.

Вот вышел наконец и Самойлович из замка, мрачный, взволнованный, и направился к священнику взять у него благословение и напутствие…

А атаманы Гострого все ждут еще по ту сторону брамы решения старшины. Уже не раз они требовали с угрозами у осажденных ответа и получали на то от них: «зараз»; уже не раз и от Гострого, и от Марианны слышались понукания не медлить и действовать, но они все еще ждали… Наконец терпение истощилось, и атаманы приказали подступившим отрядам: добывать силою замок и разгромить Батурин.

Загудела толпа, заколыхались энергически копья, засверкали обнаженные сабли…

Уже передовые ряды бросились было с бревнами к главным воротам, уже пронесся было вихрем бранный клич: «На погибель!» и отразился слабым откликом с замка: «До зброй!», — как на вышке брамы появился вдруг Самойлович и взмахом платка остановил неприятельское движение.

— Рада генеральных старшин объявляет вам, шановные, любые братья, — заговорил он вкрадчивым голосом, — что она тронута вашей заботой о судьбе гетмана; ее изумляет лишь то, что родные, единоверные братья подходят к своим братьям с дреколием, а не приглашают их любовно на раду? Ведь гибель гетмана — наше общее горе, так давайте его сообща и обсудим — без бранных криков, без бряцанья мечей, без потоков родной и дорогой всем нам крови… А коли окажется кто виновным, то и покараем того, только не сгоряча, а по правде… Запал всегда с кривдой в союзе, и, в конце концов, они несут гвалт и кайданы; а тихая да спокойная рада — вечная подруга правды и святого Божеского суда…

Самойлович перевел дух, а среди притихших мятежников раздались сочувственные отклики: «Добре! По правде! Что и говорить — голова!»

— А за гетмана я еще добавлю, — поднял снова голос Самойлович, — что только что пришло к нам известие: гетман наш оправдался и едет назад к нам с булавой…

Поднявшийся при этом радостный гомон обнаружил, что слова Самойловича произвели впечатление, а он продолжал: — Так вот, мы ворота вам откроем, как нашим друзьям, а вы выберете атаманов и пришлете их к нашей старшине на обсуд, где, когда и про что должна быть общая рада?

— Горазд! — отозвались было некоторые из атаманов.

Но Марианна, слушавшая с непреклонной злобой Самойловича, остановила резким возражением их миролюбивый порыв:

— Не доверяйтесь ни в чем этому лису! Он намастил медом язык, чтоб заманить вожаков наших и замкнуть браму за ними… И о гетмане все он наплел, набрехал!.. Коли по правде, по–братски чинят, то пусть распахнут они настежь ворота и впустят нас сперва в замок, а потом и атаманы наши столкуются с их старшиной, а не то — пусть ихня старшина выйдет за браму и вот здесь побеседует с нашей о раде.

— Верно! Правду говорит панна Марианна! Ее только и слушать! — раздались отовсюду дружные крики и слились в общий гул. — Слава Марианне! Долгий век ей!

Самойлович стоял, как приговоренный к смерти, бледный, с искаженными чертами лица и кусал себе до крови губы. Опять эта ведьма сломала искусно им придуманный план, опять она вдохнула недоверие и злобу в эти смирившиеся было сердца… О, как он ненавидел ее, как призывал все силы ада на ее голову!

В это время из-за синевшего леса эхо донесло до него слабый отзвук далекого выстрела. Самойлович вздрогнул, в глазах его сверкнул злорадный огонь, вокруг тонких губ зазмеилась дьявольская улыбка…

— А! — прошептал он. — Пробрался-таки! — И не будучи в состоянии сдержать клокотавшего в груди бешенства, при виде спокойно и гордо стоящей Марианны, махнул головой стрельцу, что стоял тут же, у единорога.

Стрелец приложил моментально дымящийся фитиль к затравке орудия, и вдруг, неожиданно для всех грянул потрясающий выстрел.

Снаряд направлен был на то место, где стояла Марианна; но она была слишком близко, и ядро, перелетев через ее голову, вырвало лишь из ближайшей лавы трех человек…



LVIII | Руина | cледующая глава