home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава шестая

Владычица тверская

«-Счастливый брак благополучно состоялся, молодые благоразумно решили жить подальше от дворца.

— Скорее, так решил император. Судя по всему, он приобрел не только зятя, но и отличного генерал-губернатора, чуждого русскому менталитету со всеми его прелестями.

— Но теперь Марии будет труднее наблюдать за происходящим.

— Она должна опекать великую княгиню, теперь уже герцогиню Ольденбургскую. А если верить тому, что писали историки, сия дама имела огромное влияние на императора.

— Но согласитесь, идея о том, чтобы возвести на трон сестру с супругом, вместо младших братьев…

— Имеет свои положительные и отрицательные стороны. Народ может не принять императора-иностранца, а институт принцев-консортов в России, по-моему, неприемлем. Фавориты при императрице — совсем другое дело.

— Ну, Екатерина-то вряд ли заведет себе фаворитов. При таком образцовом муже.

— Я тоже так полагаю. Но вернемся к насущным делам. Мария должна сделать все возможное, чтобы предотвратить вторжение Наполеона в Россию. То есть соответственно настроить свою подопечную, поскольку сам император вовсе не хочет войны и склонен в этом скорее прислушиваться к Сперанскому, а не к ура-патриотам.

— Будем надеяться… Но существует еще вдовствующая императрица, которая имеет огромное влияние практически на всех своих детей.

— Кроме Екатерины. Та не может забыть маменьке ее выкрика после смерти императора Павла.

-„Я тоже хочу царствовать!“?

— Да, именно этот. Екатерина Павловна желает царствовать сама, причем — в России. Но она достаточно умна для того, чтобы видеть все препятствия на пути к этой цели.

— И достаточно честолюбива и тщеславна, чтобы этого добиваться. Мария сообщает, что великая княгиня полна грандиозных планов превращения Твери если не во второй Санкт-Петербург, то уж точно — во вторую столицу.

— Москва в расчет не принимается?

— Абсолютно. Москва — это как Реймс во Франции. Исторически определившееся место для коронации самодержавцев. И — центр православной церкви. Пока Екатерине совершенно неинтересны ни то, ни другое предназначение Москвы.

— А вам не кажется, что поспешный брак Екатерины может быть воспринят Наполеоном, как пощечина. И что маховик войны уже запущен?

— Не думаю. Ходят слухи о том, что младшая великая княжна Анна тайно влюблена во французского императора и мечтает стать его супругой. Если австрийская избранница по каким-то причинам станет неугодна… или неудобна…

— Вряд ли стоит на это рассчитывать. Слишком серьезные исторические события, чтобы на них можно было хоть как-то повлиять. Вот поддержка Сперанского и оттягивание начала военных действий — это реальнее.

— Мне кажется, войну мы не предотвратим.

— Скорее всего. Но можно предотвратить Бородино и пожар Москвы. А это спасет для России немало ценных людей. Можно ведь выиграть кампанию, не жертвуя при этом Первопрестольной. Вторая мировая война — вполне реальный пример. Немцы были у самой Москвы, но город устоял и уцелел, а война покатилась обратно на запад.

— Посмотрим. Время еще есть.

— У нас — да, а у Марии.

— И у нее, мне кажется, его пока достаточно.

— А информации?

— Ей наверняка будет доступна вся переписка великой княгини, включая послания императора. А обладание информацией, сами знаете, дает огромные преимущества…

— Тому, кто сумеет правильно ей распорядиться.

— Уверен: Мария сумеет».


В конце августа великая княгиня Екатерина Павловна и принц Ольденбургский выехали в Тверь водным путем через Шлиссельбург по Неве, далее по Ладоге. Это было одновременно и свадебное путешествие, и… служебная командировка. Новый директор путей сообщения хотел лично осмотреть состояние вверенной ему системы, в том числе, Ладожского канала.

— Ты не против, душа моя? — спросил он молодую супругу, когда начались приготовления к отъезду. — Поездка будет долгой и не слишком веселой.

— Я хочу быть с тобою, Жорж, — твердо ответила Като. — Всему свое время. Еще повеселимся, когда будем праздновать новоселье.

Так, практически одновременно, начались и семейная жизнь, и деятельность нового генерал-губернатора, под начало которого была отдана огромная территория, в десятки раз превышавшая размеры его родного герцогства.

Екатерина Павловна, в жизни не видевшая ничего, кроме Санкт-Петербурга и его ближайших окрестностей, была потрясена красотой открывавшихся перед ней пейзажей. Корабль медленно плыл вдоль покрытых пышной зеленью берегов, и в этой зелени уже кое-где вспыхивали желтые и красные искорки приближающейся осени. А Като не расставалась со своим альбомом, который быстро заполнялся набросками и эскизами.

На северо-западе Тверского края берут свои начала три великие европейские реки: Волга, Днепр и Западная Двина. Верхневолжские просторы — эталон русского пейзажа в его идеальном классическом толковании: легкая холмистость просторов, небо, играющее причудливыми облаками, манящие дали, леса и луга, голубые поля льна, берёзовые рощи, безмятежные озёра и вечерние туманы над чистыми реками.

Верная Мария, кладезь всяческой информации, не уставала рассказывать своей высокородной подруге-повелительнице историю того края, который должен был стать родным для Екатерины.

Первым среди героев Тверского края был великий князь Михаил Ярославич Тверской — неутомимый объединитель русских земель, трагически погибший во время одной из своих поездок в Золотую Орду. За тридцать лет до Васко да Гамы тверской купец Афанасий Никитин, отправившийся из Твери по Волге, открыл европейцам путь в Индию, блестяще продемонстрировав тверское умение путешествовать, совмещая полезное с приятным и оставив своим последователям поучительные записки «Хождение за три моря».

— Я должна их прочесть! — воскликнула Екатерина. — Почему я ни разу не слышала об этой книге?

— Наверное, графиня Ливен не считала подобное чтение уместным для великих княжон, — уклончиво ответила Мария. — Как сказал один из великих русских мыслителей, мы ленивы и нелюбопытны, и больше интересуемся историей других народов, чем своей собственной.

— Как тонко подмечено, — прошептала Екатерина. — Мы знаем о Трое, о Риме, о крестовых походах, но почти ничего о своей земле…

— О крестовых походах тоже нужно знать, — заметила Мария. — Но во вверенных вам губерниях есть город Осташково, вблизи которого на Столбном острове озера Селигер, в пещере двадцать семь лет прожил в неустанных молитвах отшельник Нил Столобенский. Его именем назван основанный в 1594 г. близ города Осташкова мужской монастырь Нилово-Столобенская пустынь…

— Откуда вы все это знаете, Мари? — с изумлением спросил незаметно подошедший к ним принц Георг.

— Меня всегда интересовала русская история, ваше высочество, — присела в реверансе Мария. — К тому же я много лет была чтицей… Но это все пустяки, скоро вы увидите места сказочной красоты, еще никем, увы. по достоинству не оцененные и не воспетые.

— Похоже, нам повезло, — заметил принц Георг, нежно целуя руку жены. — Что может влиять на душу благотворнее прекрасных пейзажей?

— Вы правы, мой друг, — отозвалась Като. — Но мне кажется, нам повезло не только с пейзажами…

Мария тактично удалилась, оставив молодую чету наедине.

В своё время Екатериной Великой Твери была уготована роль образцового города для провинциальной России. Именно с нее императрица начала модернизацию облика страны. Почин амбициозному проекту положил хоть и не исключительный по тем временам, но вполне драматический случай: от грандиозного пожара, возникшего в архиерейском доме, сгорел древний белокаменный красавец-кремль и близлежащие к нему посады.

«Благодаря» такому печальному обстоятельству образовалась большая свободная территория для нового строительства, и Тверь получила невиданную доселе в российской провинции регулярную трёхлучевую планировку центральной части, стройную «единую фасаду» волжской набережной, типовые проекты каменных частных домов и прекрасный дворец, выстроенный по заказу императрицы Петром Романовичем Никитиным. Екатерина II была горда своим творением и считала, что «город Тверь после Петербурга наиболее красивый город Империи».

Про «свежеиспечённо»-старинный город пошла добрая слава, с него стали брать пример другие, а о Твери сложили стишок: «Тверь-городок, Петербурга уголок»; горожане же выложили городской герб цветами на клумбе в центре Восьмиугольной (Фонтанной) площади — одной из четырёх площадей, нанизанных на знаменитое тверское трёхлучие.

Но по приезде в Тверь, новому генерал-губернатору первоначально было не до того, чтобы любоваться окружающей природой и архитектурными чудесами. По-немецки педантичный, принц Ольденбургский вникал в совершенно новое для него дело скрупулезно и с неподдельным рвением. Он много ездил, посещал уездные города, осматривал строительство внушительных водных систем, возводившими под наблюдением генерал-инженеров Леонтьева, Деволана, Бетанкура.

При нем было построено около четырнадцати тысяч верст новых и усовершенствовано и обустроено старых водных и сухопутных дорог. Пожалуй, ни один генерал-губернатор впоследствии не сделал столько, сколько успел супруг Екатерины Павловны.

По единодушному мнению современников, принц Ольденбургский был человеком чистой и возвышенной души, честным, добрым, воспитанным в понятиях долга и обязанностей, которые он исполнял по велению сердца.

А обязанностей у него были очень много. Екатерина Павловна, со свойственной ей энергией помогала мужу во всем. Она старалась быть с ним неразлучной. Когда принц был вынужден объезжать вверенные ему губернии великая княгиня всегда сопровождала его в этих поездках.

Находясь в Твери, принц обыкновенно работал в кабинете, который был устроен рядом с комнатой Екатерины Павловны. Дверь в кабинет всегда была полуоткрыта. Когда он уставал от бесчисленных бумаг, докладов, чувствовал, что начинает раздражаться, то громко звал:

— Катенька!

Екатерина Павловна сразу же отвечала:

— Я здесь, Жорж, — и своим приветливым голосом снимала напряжение и раздражение мужа. Принц опять погружался в дела.

О том, что великая княгиня старалась всегда быть полезной мужу, была в курсе его дел, которые были интересны и ей, вспоминали многие современники, в том числе, и личный секретарь принца:

«Всего приятнее было, что великая княгиня редкий день не входила в кабинет к принцу при мне и не удостаивала меня разговором с нею… Богатый, возвышенный и быстрый, блистательный и острый ум изливался из уст Ее высочества с чарующей силой приятности ее речи. С большим интересом она расспрашивала и хотела иметь самые подробные сведения о лицах, но не прошедшего века, а современных. Замечания ее всегда были кратки, глубоки, решительны, часто нелицеприятны».

Свободные от дел часы супруги проводили вместе в прогулках по обширному дворцовому парку и в беседах. Они много читали произведений немецких писателей, которые так хорошо знал принц. Екатерина Павловна, в свою очередь, помогала мужу усовершенствовать его русский язык.

Кроме того, в Твери Екатерина вернулась к постоянным занятиям живописью, которой увлекалась с самого детства. Принц Георг тоже был любителем живописи, переписывался с известным тогда художником Тишбайном, который много работал при дворах немецких князей, в том числе и при дворе герцогов Ольденбургских.

Екатерина Павловна помогала мужу не только в делах, поддерживая его в минуты усталости и разделяя с ним его заботы.

Самой своей обходительностью и умением очаровывать людей на способствовала тому, что сразу после приезда в «милую Тверь», в «тихую любезную Тверь», как она называла этот один из самых красивых тогда губернских городов, к новому губернатору прониклись доверием и любовью все сословия. Что во все времена было в России чрезвычайной редкостью, если вообще было.

Вот как описывал в письме вдовствующей императрице, своей покровительнице, сенатор и литератор Ю. А. Нелединский-Мелецкий, находившийся в сентябре 1809 г. в Твери, один из балов, устроенных в городе в честь приехавших туда на житье принца и великой княгини:

«Великую княгиню уже обожают в этом крае. Вы бы вы видели ее на бале, данном купечеством! Как она была хороша! Приветлива! Внимательна! Между прочим, она велела подвести к себе для полонеза представителя купеческого общества (его главу). Он был с бородою, одет по-русски. Этот человек был в восторге от такой чести, которой его удостоили, и никак не мог осмелиться держать великую княгиню за руку, тик что танец для них заключался в том, что они несколько раз прошли по зале один подле другого. И все, что делает великая княгиня, она делает так, как будто больше всего удовольствия от этого получает именно она».

В Твери прошли самые счастливые, хотя и недолгие годы семейной жизни Екатерины Павловны и герцога Георга 0льденбургского. В том, что он был счастлив с женой, нет никакого сомнения. Артистическая душа принца-поэта отозвалась на это строками одного из последних его стихотворений «Настоящее»:

Меня не тянет к лучшим временам —

Меня манит любви святое счастье.

О. если б мог его я удержать

Хотя на миг в его полете быстром!

Что мне все прелести волшебных стран,

О коих нам твердят в старинных сказках,

И без того блажен я, как младенец,

Когда передо мной моя жена

Со взором светлым, с чистою душой!

Стихи, естественно, были написаны по-немецки, но даже прозаический их перевод дает полное представление о том, что происходило в душе поэта. И, конечно, не оставили равнодушной Екатерину, ровная привязанность которой к мужу постепенно перерастала в самую настоящую любовь, сотворив маленькое чудо: счастливый брак любящих друг друга высокородных особ. Такое в России случалось тогда не часто, исключений не было ни в одном из сословий.

— Ты только послушай, Мари! — то и дело восклицала она, читая написанные четким готическим почерком принца листки. — Как это прекрасно!

— Ваше высочество, я же почти не знаю немецкого, — ласково улыбнулась Мария.

— Тут не важно знать, важно чувствовать. Хочешь, я переведу?

— Конечно, ваше высочество.

Екатерина начала читать по-русски, переводя на ходу и почти не затрудняясь поиском нужного слова. Все-таки русский она знала отменно. Мария подумала, что дал бы Бог ее воспитаннице еще и поэтический талант, она бы несомненно затмила многих своих поэтов-современников.

— Ваше высочество, — сказала она, — когда Екатерина закончила чтение. — Это нужно издать. Такие прекрасные стихи должны быть доступны не только вам.

— Издать? — растерянно переспросила Екатерина. — Как это?

— Очень просто. Как издают другие книги. Если вы еще соблаговолите поработать над оформлением… Нарисовать заставки, подобрать шрифт…

Глаза Екатерины вспыхнули неподдельным энтузиазмом:

— А почему бы и нет? Сделаем Жоржу сюрприз…

Небольшая книжечка стихов принца Ольденбургского была издана в 1810 г. в Москве и вышла очень скромным тиражом только для раздачи друзьям в качестве подарка. Виньетки, которые украшали поэтический сборник, нарисовала Екатерина Павловна, искусно владевшая карандашом.

Кое-кто из высшей аристократии посмеивался, но вдовствующая императрица Мария Федоровна, со своей истинно немецкой сентиментальностью, превозносила стихи и их автора до небес, так что смешки прекратились почти мгновенно.

По свидетельству современников, в частности графа Жозефа де Местра «образ жизни Великой Княгини Екатерины в Твери поистине поразителен. По вечерам дом ее похож на монастырь; известный литератор, г-н Карамзин, читает там лекции из русской истории… и особы, которых она удостаивает своим приглашением, не имеют никакого другого развлечения… Принцесса сама учит мужа своему русскому языку и служит посредницей меж ним и простым народом… Доброта и обходительность Великой Княгини несравненны. Будь я живописцем, прислал бы вам изображение ее глаз, дабы вы видели, сколь благая природа вместила в них ума и доброты… Сия юная принцесса в большом фаворе у своего брата Александра, который осыпает ее богатствами и всяческими знаками внимания. Она очень образована и очень умна; русские даже преувеличивают в ней сие последнее качество… Это голова, способная задолго предвидеть многое и принимать самые решительные меры».

При Дворе же о Великой Княгине говорили: «Смесь Петра Великого с Екатериной II и Александром I».

При всей занятости генерал-губернатора текущими делами, сразу же после того, как в Твери поселилась герцогская чета, в город, лежащий на самом оживленном пути из одной столицы в другую, зачастили гости. Приезжали члены императорской семьи, ученые, художники, писатели… К принцу приезжали немецкие профессора из Московского университета, их допускали к нему беспрепятственно и без излишних церемоний.

Церемонии были скорее слабостью Екатерины Павловны, которая, прекрасно управляя своим придворным штатом, преимущественно состоявшим из русских служителей, пристально следила и за порядком, и за соблюдением этикета. В Твери никогда не делали никаких скидок на то, что двор Екатерины Павловны невелик и не имеет официального статуса: в нем все должно было походить на величественный императорский двор Петербурга.

Но современники утверждали, что «тверской двор» отличается от столичного в лучшую сторону хотя бы подбором придворных. Среди фрейлин Екатерины Павловны была Е. И. Муравьева-Апостол, сестра будущих декабристов, а гофмейстериной в Тверь сам император Александр назначил статс-даму «большого» двора А. Н. Волконскую, мать тоже декабриста князя Сергея Волконского.

Посол Коленкур, и после отъезда из столицы свой несостоявшейся императрицы, не упускавший случая вызнать что-либо «этакое» о жизни великой княгини, явно с удовольствием сделал язвительную запись:

«В обществе потешаются над этикетом Тверского двора: лица, отъезжающие в Москву (следуя в нее из Петербурга) или приезжающие туда, и даже только лишь приглашаемые к обеду или ужину, должны испросить и получить по форме две аудиенции — одну для представления, а другую — чтобы откланяться».

Кстати сказать, сами гости ничего смешного в этом не видели, скорее наоборот. Ибо среди гостей Екатерины Павловны были и видные иностранные государственные деятели, такие, например, как приглашенный в Россию Александром I прусский министр, знаменитый барон Штейн. На пути в Москву он провел в Твери два дня и потом писал в своих воспоминаниях, давая восторженную оценку великой княгине:

«Разговор ее выказывал необыкновенно образованный ум и возвышенную душу».

Бывали в Твери и менее знатные, но более желанные гости. Как-то, в один из редких приездов великой княгини с супругом в Москву, граф Федор Васильевич Растопчин устроил в честь их приезда пышный бал с роскошным ужином. Роскошный особняк графа сиял тысячами свечей, отражая блеск дамских бриллиантов и золотых аксельбантов, на хорах пока еще негромко играла музыка, а гости отдавали дань уважения герцогской чете, почтившей своим визитом «Златоглавую».

Екатерина Павловна глазам своим не поверила, когда перед самым началом бала в распахнутые двустворчатые двери белого с позолотой зала вошел… сам император. Александр хотел сделать сюрприз сестре, и это ему удалось.

Первым порывом великой княгини было броситься брату на шею, но она была уже не той импульсивной девушкой, что год тому назад. Величаво подплыв к императору, Екатерина Павловна склонилась перед ним в предписанном этикетом реверансе, и только потом, подняв сияющие глаза, одними губами произнесла:

— Саша, я счастлива.

Эта прекрасная пара и открыла бал — полонезом. Александр прекрасно танцевал, но не слишком любил это делать. Екатерина же просто растворилась в величественной музыке и торжественности момента. Позже она призналась Марии, своей верной наперснице, что ей казалось: она императрица российская, а не герцогиня Ольденбургская.

Когда торжественные танцы закончились, хозяин дома подвел к императору и герцогу с супругой статного мужчину средних лет с мудрыми глазами и ранней сединой на висках.

— Разрешите, ваше императорское величество и ваши светлости представить вам моего родственника — Николая Михайловича Карамзина, восходящее светило словесности российской.

Император приветливо наклонил голову, а Екатерина Павловна протянула Карамзину руку для поцелуя и произнесла своим чарующим голосом:

— Счастлива видеть автора «Бедной Лизы». Каким еще произведением вы нас порадуете?

— Боюсь разочаровать вас, ваша светлость, но от романтической прозы давно отошел, а ныне пишу труд сугубо исторический.

— О чем же? — любезно осведомился император.

— Книга называется «История государства Российского», ваше императорское величество.

Александр ограничился неопределенной улыбкой и тут же отвернулся к другому жаждущему общения с монархом. Но принц Георг и особенно его супруга проявили неподдельный интерес к новой книге.

— Это именно то, что нужно России! — с энтузиазмом воскликнула Екатерина Павловна. — Помните, друг мой, мы обсуждали это совсем недавно?

— Конечно, — отозвался принц. — Господин Карамзин, мы были бы рады видеть вас в нашей тверской резиденции. Моя супруга большая поклонница истории.

— Я хотела бы, чтобы вы сидели за ужином рядом со мной, — безапелляционно заявила Екатерина Павловна и жестом подозвала к себе хозяина дома.

Граф Растопчин был несколько озадачен таким экстравагантным жела ние, которое, к тому же, серьезно нарушало строго продуманный план размещения гостей за столом. Но… Император отнесся к желанию своей сестры с явным благоволением, а монаршья воля — закон для верноподданного.

— Ты, Николай, баловень фортуны, — улучив момент, шепнул он родственнику. — И супруга твоя сегодня очень кстати прибыть не смогла. Я не успел спросить: не занемогла ли Катерина Андреевна?

— Спасибо, Катерина Андреевна вполне здорова. Младший, Андрюша, что-то простыл. Да ты же ее знаешь: не любительница она развлекаться, за любой предлог ухватится, лишь бы дома посидеть.

— Ну, и хорошо, ну, и ладно. Хотя при ее-то красоте… А ты не тушуйся: понравишься великой княгине — карьер твой при дворе в момент откроется.

— Не льщусь я этим… — начал было Карамзин, но его собеседник уже ускользнул к другим гостям.

За роскошным ужином все заметили, что великая княгиня ела мало, а говорила со своим соседом много. О чем? Догадки строили самые разные, в том числе, и не слишком приличного содержания, но эти, последние, моментально как бы растворялись в воздухе. Всем была известна нежная привязанность великой княгини к своему супругу и ее безупречная верность ему, и все знали, что ее собеседник женат на одной из самых красивых женщин своего времени, и что их брак тоже безупречен. Тогда — о чем?

Впрочем, даже самые заядлые сплетники вскоре были куда больше увлечены богатым столом, за которым сидели. К счастью, можно не напрягаться, отыскивая по старинным книгам меню пышного пиршества. Это после приема у графа Растопчина уже сделал единственный в истории России чисто «кулинарный» поэт Василий Филимонов. Вряд ли по собственным впечатлениям, но…

Впрочем, судите сами:

Тут кюммель гданьский разнесли,

За ним, с тверскими калачами,

Икру зернистую, угрей,

Балык и семгу с колбасами.

Вот устрицы чужих морей,

Форшмак из килек и сельдей,

Подарок кухни нам немецкой,

Фондю швейцарский,

сюльта шведский,

Англо-британский welch-rabbit,

Анчоус в соусе голландском,

Салакушка в рагу испанском,

Минога с луком «по-аббатски»

И кольский лабардан отварной.*

Быка черкасского хребет,

Огромный, тучный, величавый;

-

* Кюммель — польская тминная водка, «сюльт» — шведский холодец, «welch-rabbit» — крольчатина по-уэльски и «лабардан» — норвежская треска. Ко всему этому добавить можно только одно: картофеля тогда в России почти не знали. Очень редко картофелем гарнировали лишь блюда английской кухни.

Вот буженины круг большой

С старинной русскою приправой;

Под хреном блюдо поросят,

Кусок румяной солонины,

И все разобрано, едят…

Вот, в жире плавая, большая,

В чужих незнаема водах,

Себя собой лишь украшая,

На блюде — стерлядь: ей

Не нужны пышные одежды.

Шекснинской гостье — цвет надежды.

Зеленых рюмок двинут строй.

Вот сырти свежие из Свири,

И вот пельмени из Сибири.

Вот гость далекий, беломорский,

Парным упитан молоком,

Теленок белый, холмогорский,

И подле — рябчики кругом,

Его соседи из Пинеги,

Каких нет лучше на Руси,

Налим с сметаной из Онеги,

С прудов Бориса — караси.

Вот из Архангельска — навага,

Вот жирный стрепет с Чатырдага,

С Кавказа красный лакс-форель,

С Ильменя сиг и нельма с Лены.

Из Рима, а-ля бешамель -

Кабан. Вот камбала из Сены.

Мы, здесь чужим дав блюдам место,

Средь блюд, любимых на Руси,

Запьем свое, чужое тесто

Иль шамбертеном, иль буси.

За таким сказочным столом, естественно, забывалось все остальное. К тому же, Москва отличалась не только хлебосольством, но и тем, что сами москвичи любили вкусно и разнообразно поесть, а многие богатые вельможи были истинными гурманами.

Вставая из-за стола, Екатерина Павловна повторила свое приглашение посетить их в любое время. И Карамзин, впервые приехав в Тверь в начале 1810 года, прогостил у Екатерины Павловны шесть дней. Все эти дни он обедал во дворце, читал княгине и ее супругу отрывки из еще не опубликованной «Истории».

«Они пленили меня своей милостью, — написал Карамзин потом брату. — Великая княгине умна и деликатна одновременно, а ее супруг уже прекрасно понимает по-русски, хотя в разговоре предпочитает более привычный для него по дворцовой жизни французский. Если же и сам император заинтересуется моим скромным трудом, то можно будет считать, что жизнь моя была не напрасной. Ее императорское высочество простерло свою любезность до того, что пригласила меня приехать снова, уже с супругой…»

— Вы совершенно очарованы господином Карамзиным, — заметила Мария после отъезда писателя. — Точнее, его талантом. Осмелюсь сказать, это, пожалуй, лучшее из того, что я читала по русской истории.

— Почему же вы не сказали это самому Карамзину? — с улыбкой спросила Екатерина.

— Вряд ли мое мнение хоть что-то для него значит, — пожала плечами Мария. — Мне вполне достаточно того, что довольны вы.

— А я очень хочу, чтобы с сочинением ознакомился мой брат. Право, ему это пойдет только на пользу.

— Поэтому вы пригласили господина историка приехать в следующий раз с красавицей-женой?

— Что ты имеешь в виду?

— Его императорское величество — знаток женской красоты, и мадам Карамзина может быть самым лучшим предисловием к историческому труду ее супруга.

— А вы не слишком циничны, мадемуазель Алединская? — сухо спросила Екатерина.

Великая княгиня терпеть не могла, когда кто-то раскрывал ее потаенные замыслы, а Мария, как всегда, попала в самую точку.

— Нижайше прошу прощения, ваше императорское высочество, — смиренно склонилась в реверансе Мария. — Я действительно забылась.

Долго сердиться на свою наперсницу Екатерина никогда не могла. Да и события развивались не совсем так, как ей хотелось бы. Императора не было в Твери, когда Карамзин приехал туда во второй раз вместе со своей супругой. Так что красота — бесспорная, чисто русская, чуть холодноватая красота — Катерины Андреевны привела в восхищение лишь тверской двор.

Но мадам Карамзина держалась так просто и естественно, словно понятия не имела о своей привлекательности. Пять дней, в Твери, в гостиной собирался избранный кружок, обсуждавший вопросы, касающиеся русской жизни, — начиная от литературы и заканчивая внутренней и внешней политикой. И Катерина Андреевна, хотя и была молчалива, время от времени делала весьма умные и тонкие замечания.

Екатерина Павловна не любила женской дружбы, делая исключение разве что для своей ближайшей фрейлины, но на всю свою жизнь сохранила к супруге Карамзина теплое и уважительное отношение, как к эталону сочетания ума и женственности.

В середине зимы, перед началом Великого Поста Екатерина Павловна сообщила супругу о том, что ожидает ребенка. Радость принца была безграничной: его любовь к жене приобрела новый оттенок, в ней явственно виделось преклонение перед той, которая должна будет продлить древний род. А в том, что родится мальчик, оба супруга были абсолютно уверены.

Здоровьем Екатерина Павловна явно пошла в мать, беременность переносила необыкновенно легко и практически ни в чем не изменила привычного уклада жизни. Да и фасон платьев тех времен позволял скрывать положение по крайней мере первые полгода.

Летом 1810 г. принц Ольденбургский с женой отправились из Твери в Петербург водным путем. Избранный способ путешествия позволял директору Ведомства путей сообщения осмотреть систему каналов, а также избежать нежелательных для великой княгини неудобств при передвижении в карете: Екатерина Павловна была на последних месяцах беременности.

Екатерина Павловна поселилась у матери в Павловске, чтобы рожать в ее присутствии и в окружении, к которому она привыкла с детства. Александр прежде не часто баловал мать своими визитами — и из-за большой занятости государственными делами, и из-за нелюбви к ее шумному двору (Мария Федоровна любила окружать себя фрейлинами, устраивать разного рода развлечения). Но с тех пор, как там поселилась великая княгиня, император от двух до трех раз в неделю бывал в Павловске.

Восемнадцатого августа 1810 г. Екатерина Павловна родила своего первого сына — Фридриха-Павла-Александра. Император Александр хотел дать родившемуся племяннику титул великого князя императорского дома, если бы ребенок был крещен по обряду православной церкви. Но неожиданно воспротивилась Екатерина.

— Старший сын в роду должен следовать вере отца и деда, титул которых он наследует.

— Като, — продолжал настаивать Александр, — мальчик может унаследовать совсем иной титул…

— Тогда и поговорим о перемене веры, — отрезала Екатерина. — Не спорь со мной, Саша, в нашей семье уже было несколько странных смертей. Я не позволю рисковать жизнью своего ребенка.

Как ни настаивал Александр, его любимая сестра твердо стояла на своем, не объясняя даже того, что называла «загадочными смертями». И не призналась брату, что действует по совету своей фрейлины-наперсницы, которая и высказала идею, что переменить веру никогда не поздно, а маленький принц-лютеранин никому не будет казаться соперником в делах престолонаследия.

В отличие от Александра, принимавшего самое живое участие в радостном для семьи Екатерины Павловны и принца Ольденбургского событии, императрица Елизавета Алексеевна не выказывала особого внимания к невестке и не преминула осудить ее за то, что она отвергла столь милостивое предложение императора.

Царствовавшая императрица даже отложила на три дня свое возвращение в Петербург из загородной резиденции, чтобы избежать первой недели после родов великой княгини Екатерины, и обязательных по этикету поездок в Павловск. Сама она полгода назад потеряла долгожданного новорожденного сына, который прожил всего несколько дней и скончался, по мнению врачей, «от родимчика».

Тогда же Мария Алединская и начала периодически беседовать со своей госпожой о том, что нужно обеспечить престолонаследие Ольденбургского дома и не давать никому повода заподозрить великую княгиню в иных замыслах. Тщеславие в данном случае уступило у Екатерины место природному здравому смыслу, тем более что она не сомневалась: младенец был отравлен.

— Если бы злоумышленник знал то, что знаем только мы с братом, ребенок остался бы жив, — сказала она как-то Марии. — Тебе и теперь могу сказать: Елизавета забеременела не от законного мужа. Отец ребенка — один из ее придворных.

— И его величество знал об этом? — поразилась Мария.

— Александр не хотел скандала и огласки. Несмотря на то, что отношения с императрицей у них давно прохладные, чтобы не сказать больше, он рассудил, что если отправить Елизавету в монастырь и добиться развода, то придется искать новую императрицу… Ему же вполне хватает мадам Нарышкиной, да и к престолу он становится все равнодушнее.

Очень скоро после того, как ее первенец был окрещен, Екатерина переехала в Санкт-Петербург, в Зимний дворец, устав от требований и придирок вдовствующей императрицы. А спустя полтора месяца после родов вернулась в Тверь, где чувствовала себя куда комфортнее и безопаснее, чем в столице и ее окрестностях. Очень скоро жизнь вошла в свою колею, и «тверской двор» засиял прежним блеском.

Карамзин после очередного визита в Тверь сообщал писателю И. И. Дмитриеву о своих впечатлениях:

«Только в нынешнюю ночь возвратились мы из Твери, где жили две недели как в волшебном замке. Не могу изъяснить тебе, сколь великая княгиня и принц ко мне милостивы. Я узнал их несравненно более прежнего, имев случай ежедневно говорить с ними по нескольку часов во время наших исторических чтений. Великая княгиня во всяком состоянии была бы одною из любезнейших женщин в свете, а принц имеет ангельскую доброту и знания, необыкновенные в некоторых областях».

Великая же княгиня, удостоверившись в способностях Карамзина и чувствуя в нем единомышленника, вознамерилась приблизить его к Твери. Ей хотелось иметь рядом умного собеседника, с которым можно было бы общаться постоянно.

— Почему бы вам не стать гражданским губернатором Твери? — спросила она как-то Карамзина. — Вы очень облегчили бы жизнь моему дорогому супругу и украсили мою.

— Ваше императорское высочество, — растерянно ответил тот, — я благодарен вам за высокую милость, но вынужден отказаться.

— Отчего же? — искренне удивилась Екатерина.

— Боюсь, что не смогу сочетать обязанности государственного служащего с трудом историка.

— Да полно вам!

— Нет, право, я или буду худым губернатором, или худым историком.

— Вы неподражаемы! — рассмеялась Екатерина Павловна. — Что ж, оставайтесь историком, только не лишайте меня вашей дружбы.

Карамзин с подчеркнутым почтением поцеловал край платья великой княгини и тихо сказал:

— Я не могу называть себя вашим другом, ваше императорское высочество. Вы — полубогиня, а я — простой смертный.

При всех своих несомненных достоинствах, Екатерина Павловна была слишком женщиной, чтобы не ценить комплименты и даже откровенную лесть, особенно если льстили с таким тактом, как Карамзин.

А он… Он очень высоко ценил отношение к себе Екатерины Павловны, почитал ее и действительно за глаза называл «Тверской полубогиней».

Сама же Екатерина Павловна в письмах называла Карамзина своим учителем. Тем не менее она писала ему почти всегда по-французски, то ли не рискуя выражать свои мысли на языке, который все-таки не был для нее основным, то ли подчеркивая, что не хочет вторгаться в ту область, где царил русский писатель, один из основателей нового литературного языка, ясного и выразительного.

Дружба Екатерины Павловны с писателем и историком была искренней и долгой: они не раз встречались, а потом поддерживали переписку до самой смерти великой княгини. К тому же она не раз потом была посредницей между ним и императором, в чем ее всегда очень энергично поддерживала верная Мария, тоже ставшая большой поклонницей Карамзина и уже не скрывавшей этого.

А влияние на Александра увлекающаяся, страстная и энергичная, Екатерина Павловна имела действительно большое; он советовался с ней по самым различным вопросам внешней и внутренней политики и посвящал ее в такие планы и мысли, которые оставались тайной даже для ближайших его сотрудников. Все в ближайшем окружении императора знали, что она была его любимой сестрой. Екатерина Павловна прекрасно знала о своем влиянии на брата, о том, что этому внутренне очень одинокому человеку так нужен близкий человек, понимающий, сочувствующий, готовый помочь если не делом, то советом.

По мнению современников, Великая Княгиня Екатерина Павловна содействовала отставке графа и Андреевского кавалера Михаила Михайловича Сперанского и возвышению графа Федора Васильевича Ростопчина.

Сохранилась обширная переписка между Александром I и его сестрой, из которой видно, что они обсуждали самые разные вопросы — от личных до государственных. В годы вынужденной дружбы с Наполеоном, которая так тяготила Александра, Екатерина Павловна, со своим умом, пылким патриотизмом и в то же время с тонким женским чутьем, была брату особенно необходима. Она была его ближайшим другом и советчиком и пользовалась его полным доверием.

Именно у Екатерины Павловны император искал поддержки в тяжелые минуты сомнений, зная, что она разделяет его мысли. Поэтому Александр не раз навещал сестру в Твери, а когда находился в Петербурге, ездил по России или был в Европе, то поддерживал оживленную переписку.

В один из таких приездов Александр внезапно признался сестре:

— Като, меня очень беспокоит то, с позволения сказать, воспитание, которое получают мои младшие братья.

— Почему, Саша? — искренне удивилась Екатерина. — Они воспитываются при маменьке, а ее величество и мне, и моим сестрам дала прекрасное образование…

— Для женщин, — перебил ее Александр. — К тому же воспитывала вас не она лично, а другие люди, очень удачно избранные среди прочих. Учителя же моих братьев люди вполне достойные, но…

— Малообразованные?

— Нет. Слабохарактерные. А великие князья строптивы, капризны, и испытывают крайне мало интереса к наукам вообще. А я хотел бы видеть их впоследствии выпускниками какого-нибудь университета. Посмотри на своего мужа — вот образец, которому следует подражать.

— Это правда, — нежно улыбнулась Екатерина. — Мой Жорж — совершенство во всех отношениях. Но ведь еще не поздно сменить наставников и подготовить братьев к учебе в университете, пусть даже и в России.

— Я бы хотел, кроме этого, ослабить влияние на них двора вдовствующей императрицы. Точнее, пресечь его.

— Тогда нужно отдать их в пансион, — пошутила Екатерина. — Жаль, что великих князей нельзя доверить иезуитам, говорят, они дают своим питомцам блестящее образование и воспитание в полной изоляции от общества.

— Пансион… — задумчиво произнес Александр. — Я подумаю над этим. И прикажу подумать другим.

— Сперанскому, например, — с явным сарказмом предположила Екатерина.

Александр внимательно взглянул на сестру.

— Знаю, ты его недолюбливаешь. Но у него бывают очень здравые идеи…

— Мне как-то ближе идеи Карамзина.

— Мы подумаем над этим, — решительно подвел итог Александр. — Я напишу тебе о результатах. И ты подумай… вместе с господином Карамзиным.

Через некоторое время Екатерина действительно получила обширное послание от брата, где, в частности, говорилось:

«Я приказал составить для меня записку с соображениями относительно подготовки великих князей в университет. Посылаю тебе мнение Сперанского (прошу тебя отнестись к нему беспристрастно) и графа Разумовского, который все-таки министр просвещения. Оба они считают необходимым отвлечь великих князей от маршировки и дворцовых привычек и изъять из рук угодников-кавалеров, заведующих их воспитанием. Должно для них учредить особое училище, русское, которое князья будут посещать, как и другие ученики. И из этих-то учеников со временем образуются помощники по важным частям службы государственной. Дело, как видишь, важное и совершенно новое…»

Екатерина прочла «соображения» Сперанского об учреждении особого воспитательного учреждения под названием «лицей». Молодые люди туда брались из разных состояний; их испытывали в нравах и первых познаниях. Они составляли одно общество, без всякого различия в столе и одежде, преподавание велось на русском языке; в их образе жизни и взаимном обращении наблюдалось совершенное равенство. Они никогда не являлись при дворе.

Тут Екатерина прервала чтение и иронически улыбнулась. Мария, находившаяся в этот момент в кабинете своей госпожи, вопросительно взглянула на нее.

-«Попович» прислал проект нового учебного заведения, — пояснила Екатерина, жестом подзывая наперсницу поближе. — Есть дельные мысли, но…

«Поповичем» великая княгиня, а вслед за нею и ее приближенные называли Сперанского, сына сельского священника и бывшего семинариста.

— Но ваше высочество, как может Сперанский рассуждать о воспитании особ царской фамилии?

— Рассуждать никому не возбраняется, — пожала плечами Екатерина. — Но я сомневаюсь, чтобы маменька согласилась на несколько лет расстаться с сыновьями. Она наверняка захочет, чтобы этот самый лицей был непосредственно при дворе. А Сперанский предлагает обучать в этом лицее представителей всех сословий.

— Несовместимо, — согласилась Мария.

— Вот и «попович» так полагает, — кивнула Екатерина и вернулась к прерванному чтению.

Сперанский считал, что возраст воспитанников должен быть таким же, как у великих князей. Изучив литературу, историю, географию, логику и красноречие, математику, физику и химию, право естественное и народное и науку нравов, постепенно переходя от одного к другому, они своими силами постигали все. Великие же князья, заразясь примером сверстников, делались со временем добродетельны, если и не даровиты. Телесные наказания исключались, как унижающие достоинство.

С разумом ясным и открытым, лишенные косных привычек их отцов, выходили из этой школы для служения государству и отечеству молодые люди, умные и прямые. Главные места в государстве заполнялись ими.

Таким образом, великие князья будут воспитываться в полном равенстве с детьми всех российских состояний, а по окончании поступят в университет. В осуществление проекта Сперанский предлагал назначить директором Малиновского, человека опытного, и рекомендовал в профессора молодого ученого геттингенца, лично ему известного, Куницына.

«Я пока еще не имею никакого собственного взгляда на это, — читала далее Екатерина собственно письмо императора, — но мысль отдать братьев в университет и так отдалить их от армии мне понравилась, хотя одновременно кажется абсурдною. Единственное, что я уже решил — это месторасположение будущего лицея. Флигель, который занимали вы с сестрами в Царском Селе, ныне пустует, осмотром его я остался доволен, хотя требуется ряд перестроек. Флигель на виду и одновременно как бы вне дворца, надзор за учениками легок… Но я прекрасно представляю себе первую реакцию императрицы матери.

Кстати, об ее императорском величестве. Като, маменька только что изволила прислать мне письмо, естественно, о себе она пишет в третьем лице, как было принято при старом прусском дворе для лиц подчиненных, хотя знает, что я не терплю этой манеры. Напоминает, что через неделю будет годовщина смерти отца. Как будто я могу забыть об этом! Като, это право невыносимо и грубо…»

Екатерина снова оторвалась от чтения и вздохнула: она прекрасно понимала настроение брата. День гибели императора Павла был теперь всегда днем торжества вдовствующей императрицы и совершенно невыносимым для Александра не только по воспоминаниям. Шла бесконечная служба в Петропавловской крепости. Мать на особом возвышении стояла рядом с могилою отца, а император и все остальные внизу. Это был род спектакля, для Александра кошмарный, как бы его публичное унижение. Бедный, бедный Саша, взваливший на себя крест воображаемой вины за смерть отца!

Приложенную записку графа Разумовского, министра просвещения, Екатерина пробежала за несколько минут: ничего интересного этот сын бывшего свинопаса, благодаря причудам фортуны ставший вельможей, предложить не мог. Кроме того, он находился под сильным влиянием графа де Местра, который полагал, что знания для России не нужны вообще. Для России, как страны воинственной, вообще науки не только бесполезны, но и вредны. Они лишают мужества.

Лучшие воспитатели — священники, разумеется не русские, полуграмотные. Новые воспитательные учреждения должны быть устроены по образцу иезуитских: у юношества не должно быть никаких сношений с внешним миром. Они должны жить как бы на острове. Главное предназначение лицея — подготовка юношей из среды знатнейших фамилий для занятий важнейших мест государственных.

— Удивительно, с каким презрением иностранцы относятся к стране, давшей им приют в тяжелые времена, — сказала Екатерина, обращаясь к Марии. — Взгляни на этот бред: будущих русских государственных деятелей должны воспитывать католические священники! И это мнение разделяет министр просвещения!

— Вы имеете в виду Разумовского? — осведомилась Мария. — Насколько мне известно, он интересуется российским просвещением ничуть не больше, чем богословием или фортификацией. Напыщенный старый индюк, который ненавидит даже собственных детей…

— Мари, Мари! — засмеялась Екатерина. — Вы, право, безжалостны. Разумовский — муж отменного разума, хотя, конечно, изрядный эгоист. Во всяком случае, я бы предпочла, чтобы брат был ближе с ним, нежели с этим ужасным Аракчеевым или несносным Сперанским…

— С Аракчеевым? Думаю, государь с ним не столько близок, сколько ценит его, как преданного пса и старого слугу отца…

— Вы правы. Тем не менее, именно с ним император обсуждал мундиры для еще несуществующего лицея. Хотя Саша обожает все эти штучки: фасон, цвет, галуны…

— А сам ходит в черном сюртуке, — тихо заметила Мария. — И не признает золота и прочей мишуры в отделке собственных покоев. Так что за форму они выбрали?

— Однобортный кафтан, темно-синий, с красным стоячим воротником и такими же обшлагами. На воротнике по две петлицы: у младших — шитые серебром, у старших — золотом. Если не ошибаюсь, это форма какого-то давно отмененного полка…

— Литовский татарский полк, душа моя, — раздался голос принца Ольденбургского, незаметно появившегося в покоях жены. — С моей точки зрения, довольно удачный выбор. Так что пишет государь о лицее? Простите, ангел мой, я слышал часть вашей беседы с мадемуазель Мари.

— О, Жорж, как ты кстати! — обрадовалась Екатерина. — Я как раз собиралась прочесть окончательное решение императора. Образование великих князей он намерен ограничить лицеем, который был бы сравнен в правах с университетами. Товарищи избираются из отроков дворянского происхождения. Числом не менее двадцати и не более пятидесяти. Каждому воспитаннику отводится отдельная комната, под особым номером.

— Весьма разумно, — кивнул принц. — Это окончательное решение?

— Что касается императора, то, по-видимому, да. Но вот что скажет матушка…

— Думаю, мы скоро узнаем об этом. Вы не забыли, душа моя, что мы хотели осмотреть строительство нового здания в центре города?

— Разумеется, нет, Жорж. Я даже одета для выхода.

Принц подал руку супруге и они вышли из комнаты, оставив Марию, которая теперь могла спокойно и вдумчиво ознакомиться с посланием императора…

Принц не в первый раз лично инспектировал строительство в столице своей губернии. Благодаря его попечению, а также неподдельному интересу и энтузиазму его супруги, архитектурный облик Твери постепенно становился образцом высокого строительного искусства.

Частные дома, градостроительные ансамбли областного центра и уездных городов, загородные усадебные комплексы, церкви и монастыри здесь строили Растрелли, Казаков, Кваренги, Росси, Бове… Кстати, блистательная карьера Растрелли начиналась именно в Твери, и лишь позже он создал свои великолепные архитектурные ансамбли в Санкт-Петербурге.

В это же время заканчивалась застройка набережной — уникальная в архитектурном смысле. Принц и его супруга завершили то, что было начато Екатериной Великой, при которой придворный деятель Иван Бецкой составил «Мнение», где излагал свои соображения по поводу застройки города Твери:

«Регулярство, предлагаемое при строении города, требует, чтобы улицы были широки и прямы, площади большие, публичные здания на способных местах и прочее. Все дома, в одной улице стоящие, строить надлежит во всю улицу с обеих сторон, до самого пересечения другой улицы, одною сплошною фасадою».

Действительно, дома, стоящие на набережной, невзирая на свое разнообразие, имели как бы общий, один сплошной фасад. Создавался уникальный памятник градостроительства, подобный которому проблематично было отыскать в России. Город радовал глаз «тверской полубогини» и, естественно, тешил ее тщеславие, которое с годами не становилось меньше…

Неделей позже Екатерина Павловна получила новое письмо от императора, прочитала его быстро и на сей раз молча, после чего накинула мантилью и вышла в сад, отмахнувшись от предложения Марии сопровождать ее. Ничего нового в этом не было: великая княгиня порой любила погулять в полном одиночестве, особенно если ей нужно было что-то обдумать.

Она и представить себе не могла, что Мария письмо прочтет. Причем почему-то вслух, хотя и очень тихим голосом. А потом фрейлина села у окна к неоконченному вышиванию, но продолжала говорить сама с собою, благо никто не мог ее услышать.

«Император был в Павловске, где сейчас живут императрица-мать, великие князья Николай и Михаил и великая княжна Анна. Двор вдовствующей императрицы по-прежнему представляет собой толпу старых немок, верховодят которыми графиня Ливен и графиня Бенкендорф. Обе эти дамы практически не отходят от вдовствующей императрицы, точно телохранительницы.

Раздражение императора тут же вызвал сам облик его матушки, которая упрямо придерживается моды, принятой при дворе ее покойного супруга: туфли на высоких, толстых каблуках, которые увеличивают и без того немалый рост ее величества, на голове ток со страусовым пером, на голой шее ожерелье, а у левого плеча черный бант с белым мальтийским крестиком. Платье не по возрасту короткое, туго зашнурованное, с высокой талией и короткими рукавчиками, руки — в лайковых перчатках выше локтя.

Более часу прошло в обычных прогулках по парку, где все напоминало императору отца, и незначащих разговорах. Братья сначала находились неподалеку, затем опередили мать и брата и стали о чем-то громко беседовать. Это вызвало еще большее недовольство императора, который, как известно, глуховат и не терпит, когда чего-то не слышит.

На воспитателей — дряхлого, с морщинистым лицом немца Ламсдорфа и русского кавалера Глинку — великие князья не обращали никакого внимания. Николай несколько раз прерывал брата в разговоре, говорил резко, забывшись, вдруг громко и грубо захохотал. Михаил был, видимо, обижен и говорил плаксиво и собираясь заплакать. Императрица и ее свита беседовали с императором, стараясь его занять, а он прислушивался.

Графиня Ливен подбежала к великим князьям. Император слышал, как она быстро сказала что-то братьям по-немецки, видимо забыв, что этикет требовал французского языка, а они отрывисто и капризно ей ответили. Из чего Александр сделал единственный возможный вывод: братья невоспитанны и грубы.

Позже император спросил Ламсдорфа, как учатся братья. Воспитатель ответил, что успехи заметны, последнее сочинение было задано на тему о превосходстве мирного состояния над войною. Император одобрительно кивнул и спросил у великого князя Николая, что он написал о важном вопросе. Вместо него, помолчав, вдруг ответил Ламсдорф:

— Ничего.

Император молча посмотрел па него и па брата и вдруг отвернулся, словно никогда не задавал вопроса. Действительно, великий князь Николай не написал ни строки, выказав этим свою отроческую строптивость. Недовольство императора было слишком явное. Императрица, густо покраснев, тотчас выслала всех. Они остались одни.

Император спросил мать, не находит ли она нужными какие-либо изменения в воспитании и образовании ее сыновей. Он рассказал ей об открывающ ееся в Царском Селе особен ное заведе ние под названием лицей, состоящее под его личным покровительством. Все это потому, прибавил он, что случайностей предугадать невозможно, и неизвестно, кому придется впоследствии занять трон.

Последнюю фразу он прибавил намеренно, хотя вопрос о наследнике в разговорах со вдовствующей императрицей он всегда обходил. Брат Константин, который был моложе его всего на два года, был человек невоздержанный, мать его ненавидела и мечтала, чтобы наследником престола был объявлен Николай, ее любимец.

Император слышал также, что мать втайне надеется пережить его и стать регентшей при младшем сыне. Намек о том, что Александр, возможно, назначит наследником Николая, мог ее убедить. На деле он не собирался этого делать, во всяком случае в близком будущем. Наоборот, он написал своей сестре в этом же письме совсем о других планах престолонаследия.

Как и следовало ожидать, вдовствующая императрица ответила, что не видит необходимости менять что-то в воспитании великих князей, и тут же перевела разговор на свои планы относительно замужества младшей дочери, великой княгини Анны.

Тем не менее, император решил, что Лицей, который был основан для пребывания и обучения в нем великих князей, должен будет открыться, хотя великие князья останутся по-прежнему при императрице.

Это еще больше укрепило его в мысли о том, что наследником престола он специальным манифестом назначит принца Ольденбургского, с которым, правда, должен предварительно обсудить вопрос о перемене вероисповедания. Император просит великую княгиню деликатно подготовить почву для этого разговора, но пока не говорить супругу ничего конкретного.

Таково содержание письма, полученного Екатериной Павловной. Думаю, что решение все-таки открыть лицей вызвано тем горячим участием, которое приняла в этом проекте великая княгиня, так что наши с ней разговоры оказались не напрасны».

Вернувшаяся в свои покои Екатерина Павловна застала фрейлину за вышиванием, точно в том же положении, в каком оставила.

В январе 1811 года было обнародовано постановление об учреждении лицея. Об этом великая княгиня не замедлила уведомить своего «учителя» — Карамзина. Постоянное общение с ним привело к тому, что Екатерина Павловна попросила историка письменно высказать свои мысли о состоянии России и о тех мерах, которые предпринимало тогда русское правительство по реформировании государственного устройства.

Кроме того, Екатерину Павловну, чей двор слыл центром русского патриотического духа, очень беспокоило влияние на брата-императора энергичного реформатора М. М. Сперанского, и ей хотелось противопоставить ему не менее сильное влияние, помимо своего собственного.

— Мой брат должен знать ваши соображения о состоянии России, — сказала она Карамзину, прощаясь. — Жду вас с новым произведением в ваш следующий приезд и надеюсь, что он не заставит ждать себя долго.

Так появилась известная «Записка о старой и новой России в ее политическом и гражданском отношении», которую Карамзин повез ее в Тверь в феврале 1811 года, и которая произвела глубочайшее впечатление на Екатерину Павловну и ее супруга. Историку же она сказала:

— Знаете ли, Николай Михайлович, что я вам скажу, — «Записка» ваша очень сильна.

Она оставила ее у себя, намереваясь впоследствии показать брату. Но предварительно ей надо было подготовить для этого почву: содержание «Записки» могло не понравиться императору в силу некоторых принципиальных разногласий историка и Александра во взглядах на роль России. Едва познакомившись с ее содержанием, Екатерина Павловна поняла это и тем не менее посчитала необходимым довести до брата мнение патриотически настроенной части общества.

Через И. И. Дмитриева Карамзину дали понять, что император желает познакомиться с ним поближе. Екатерина Павловна опять пригласила писателя к себе, куда он приехал со своей «Историей», которую предполагал читать Александру. Император приехал в Тверь в середине марта 1811 года. В кабинете великой княгини ему снова представили Карамзина, о котором он, естественно, давно уже забыл.

В течение следующих дней они встречались за обедом во дворце, и лишь к третьей встрече Карамзин в комнатах царя в течение двух часов читал ему главный труд своей жизни. Вероятно, только после этого более близкого знакомства императора с историком Екатерина Павловна и решила отдать брату «Записку». Это было накануне его отъезда. А утром в день отъезда Александр п ростился с Карамзиным с явной холодностью. Это свидетельствовало о том, что он прочел его соображения о роли России и ее значении в истории.

Впоследствии Екатерине Павловне удалось изменить к лучшему отношение Александра к писателю. Но еще до этого императорской семье пришлось пережить крайне неприятное событие.

Свекор Екатерины Павловны, герцог Петр-Фридрих-Людвиг, правивший этим небольшим княжеством в западной части северогерманской равнины, был вынужден незадолго перед тем вступить в созданный Наполеоном Рейнский союз со всеми вытекающими отсюда последствиями. Наполеон, относившийся к немецким князьям, членам этого союза, как к своим вассалам, предложил герцогу Ольденбургскому уступить Франции свои владения взамен на город Эрфурт и некоторые другие земли. Ольденбург, в стратегическом смысле удобно расположенный на побережье Северного моря, был необходим Наполеону в его планах по осуществлению континентальной блокады Англии.

Но герцог Петр-Фридрих-Людвиг с гордостью отверг эти притязания на их родовые земли. Тогда Ольденбург был взят Наполеоном силой. Герцогу пришлось искать убежища в России весной 1811 г.

О б этом событии есть упоминание в записной книжке французского посла в Петербурге. Коленкур пишет и о реакции русского кабинета: «Потихоньку идут разговоры об отъезде герцога Ольденбургского из его владений. Говорят даже, что все его владения в Голшгинии конфискованы… Это крайне оскорбляет русских…»

Еще бы не оскорбляло! Русская императорская фамилия не могла отнестись равнодушно к тому, что покушаются на достояние их родственников. Это было похоже на вызов. И это был первый шаг к войне с Францией.

Но Александр прилагал все усилия, чтобы не допустить разгореться большому пожару из-за в общем-то небольшого инцидента: мало ли тогда было обиженных Наполеоном! Тем не менее ему пришлось выдержать немало резких обвинений императрицы — матери за его якобы равнодушие к тому, что произошло в Ольденбурге. Чтобы отвлечься от всех этих огорчений и, по-видимому, объяснить свою позицию, Александр поехал в Тверь к сестре. Ему надо было отдохнуть около нее душой, почувствовать понимание, получить нравственную поддержку в столь мучительной для него ситуации.

Вскоре после этого, получив сведения о том, что ее свекор герцог Петр-Фридрих-Людвиг из Германии подъезжает к Петербургу, Екатерина Павловна поехала ему навстречу, чтобы поддержать его морально, несмотря на просьбы брата и матери не делать этого. Великая княгиня не была бы самой собой, если бы не поступила по-своему. Кроме того, ей, в отличие от брата-императора, можно было этим поступком выразить свое отношение к действиям Наполеона.

Герцог Петр Ольденбургский прибыл в Петербург в мае 1811 года. До роковой даты в истории России оставалось чуть больше года — и самые светлые умы государства это понимали. И лучше всех, пожалуй, ситуацию понимала Екатерина Павловна с ее острым умом, помноженным на женскую проницательность и интуицию.

Но что она могла сделать?


Глава пятая Счастливый принц | В тени двуглавого орла, или жизнь и смерть Екатерины III | Глава седьмая Перед грозой