home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава четвертая

Блуждающие короны

Вечерний полумрак надежно скрывал то, что происходило в густых садах Павловска. Только во дворце еще негромко играла музыка: вдовствующая императрица устраивала очередной вечер для избранных. Но аллеи были пусты: мелкий, непрекращающийся дождь отпугнул от вечерней прогулки даже самые романтические парочки.

Поэтому никто не видел, как две фигуры в длинных, темных плащах одна за другой скользнули в беседку над озером. Они практически сливались с окружающим полумраком, и только подойдя почти вплотную, можно было услышать негромкий разговор двух женщин.

— Что-нибудь можно сделать, чтобы избежать бракосочетания Наполеона с Екатериной?

— А стоит ли избегать? Екатерина — идеальная пара для нового французского императора, она будет ему очень сильной поддержкой. Да и о продолжении династии можно будет не беспокоиться: прямые потомки Наполеона и Екатерины наверняка смогут занять практически все троны в Европе.

— Именно этого мы и опасаемся. Аналитики просчитали, что таким путем можно будет избежать только вторжения Бонапарта в Россию. Но зато вместо Европы будет колоссальная французская империя, которая поглотит практически все государства. Австро-Венгерское «лоскутное одеяло» — детские игрушки по сравнению с тем, что может быть создано.

— Опять же не понимаю, чем это плохо.

— Мария, вы слишком давно живете здесь. Вы забыли, что чем больше насильственно созданное государство, тем страшнее взрыв, с которым она заканчивает свое существование. Мы не можем позволить себе так вмешиваться в историю. Не имеем права.

— А жаль… Моя воспитанница была бы наверху блаженства, получи она такую корону. Но пока что речь идет о ее браке с австрийским императором…

— В это можно не вмешиваться. На ком бы ни женился этот монарх, его наследники уже определены, и их слишком много. К тому же шансы на успешное заключение этого союза мизерные. В отличие от Наполеона.

— Хорошо. Я постараюсь, если речь зайдет о сватовстве французов, не допустить создания брачного союза. Возможно, удастся сделать Екатерину императрицей иным путем… если того допустит ее маменька.

— Мария Федоровна так влиятельна?

— Больше, чем принято было всегда считать. Кроме того, она, по-моему, мечтает о российском троне для одного из своих младших сыновей. И Александр бессилен: она не подпускает его к младшим братьям. Хотя те получают из рук вон плохое образование и даже слабо представляют себе, в какой стране живут.

— Подскажите вашей воспитаннице идею создания конкурента иезуитскому колледжу в России, специально для того, чтобы там могли обучаться и даже жить младшие великие князья.

— Да, самое время. Если они окажутся в сфере влияния Александра и особенно Екатерины, они могут измениться к лучшему. А это важнее всего.

— Александр по-прежнему истязает себя мыслями о вине в насильственной гибели отца?

— Увы, да. Екатерине удалось заронить в его душу некоторые сомнения, но это привело только к тому, что он стал по возможности избегать личного общения с матерью. Кажется, он многое понимает, но этот «русский Сфинкс», как всегда, молчит.

— Да, и последнее. Удалось что-нибудь выяснить относительно странной гибели князя Долгорукого? Столь своевременной для членов царской семьи…

— Удалось выяснить только то, что он был убит выстрелом из пистолета. А шведские позиции были расположены слишком далеко для такого выстрела.

— Значит, заказное убийство?

— Почти наверняка. И не нужно долго ломать голову над тем, кто был заказчиком. Исполнителя, разумеется, не искали и никогда не найдут. Мне не удалось обнаружить ни малейшей зацепки.

— Но это вряд ли наш таинственный отравитель, не так ли?

— Пожалуй. Но смерть молодого офицера от апоплексического удара была бы… странной. Пошли бы нежелательные разговоры…

— Вы правы. Мне пора. Вот лекарства, о которых вы просили: вам нельзя болеть в условиях местной медицины. И новая «ладанка». Думаю, наша следующая встреча произойдет скорее, чем обычно бывает: события развиваются слишком стремительно. Берегите себя, Мария.

— Удачи вам всем, Анна…

Темные фигуры беззвучно исчезли в окончательно наступившей ночной темноте. Путь одной из них еще можно было бы проследить, но вторая точно воспользовалась шапкой-нивидимкой: исчезла мгновенно и совершенно беззвучно…


Екатерина Павловна достигла восемнадцатилетнего возраста, когда — уже в который раз! — возник вопрос о ее замужестве, на этот раз с австрийским императором. Несмотря на возражения Александра I, указывавшего на недостатки Франца, как жениха, великая княжна, отказавшись от своих романтических планов брака по любви, и оплакав несостоявшегося возлюбленного, потянулась к австрийской короне со всем своим пылом и упрямством.

Вдовствующая императрица оказалась в двойственном положении. С одной стороны, она очень скоро после отъезда в Веймар великой княжны Марии почувствовала, насколько она нуждается в поддержке и дружбе старшей из оставшихся с ней дочерей. С другой стороны — перспектива увидеть Екатерину в короне одной из самых блистательных в то время империй. Трудный выбор.

Саму же Като с годами стали отличать более чем яркая индивидуальность, характер ее становился все более определенным и твердым, здравый ум и трезвая оценка окружавших ее людей выдавали в ней уже зрелую женщину. Причем женщину, предназначенную явно для блестящего поприща, достойного ее высокого происхождения.

Через некоторое время, к тому же, свойственное ей тщеславие проявилось в полной мере: романтическая девушка, влюбленная в благородного офицера и готовая пожертвовать всем ради этой любви, превратилась в расчетливую и холодную девицу, озабоченную исключительно вопросами высокой политики.

Как ни оттягивала Мария Федоровна решение этого вопроса, но возраст великой княжны неизбежно заставил императрицу-мать заняться поисками достойных претендентов на руку дочери. Благодаря своим высоким духовным качествам, блестящему воспитанию, царскому происхождению, Екатерина Павловна, которую за ее красоту уже открыто называли «красой царского дома», «красой России», была в то время самой желанной невестой для титулованных женихов.

Теперь эти поиски стали одной из самых важных забот Марии Федоровны. И исполнение своих замыслов по поиску достойных кандидатов она поручила князю Александр Борисовичу Куракину. В то время он был назначен послом вАвстрию, с которой у России после их совместного поражения под Аустерлицем в конце 1805 г. были прохладные отношения.

Во что бы то ни стало нужно было привлечь Австрию на свою сторону. С этой целью в Вену и был направлен вместо графа Андрея Кирилловича Разумовского, признанного Александром I не совсем подходящим для этой миссии, князь Куракин. И хотя война закончилась, причем Россия летом была вынуждена подписать крайне невыгодный для нее мирный договор с Францией, поездка князя Куракина в Вену не была отменена.

Мария Федоровна могла быть вполне откровенна с князем в своих планах относительно возможности породниться с императорским домом Габсбургов. Дело в том, что князь Куракин был очень близким человеком Павлу I и его жене. Еще в детстве маленький великий князь и Куракин, племянник воспитателя князя, вместе учились, играли.

Во времена Екатерины II князь Александр Борисович даже закладывал свои деревни, чтобы достать денег для Павла, которому всегда не хватало средств, в частности, и потому, что приходилось помогать многочисленным родственникам Марии Федоровны. Причем делать это приходилось тайно: Екатерина II, стремительно обрусевшая, не желала знать и собственную родню, а уж приваживать и прикармливать родственников невестки и вовсе не собиралась.

Когда князь Куракин выехал из Петербурга к новому месту службы, Мария Федоровна дала ему поручение наводить справки обо всех подходящих к роли жениха Екатерины Павловны европейских принцах, а также передать письмо Александру I о своих соображениях относительно устройства брака дочери с австрийским императором.

Состоялся у князя и приватный разговор с самой Екатериной Павловной.

— Имейте в виду, князь Александр, — заявила великая княжна самым непререкаемым тоном, — что бы там ни напридумывала маменька, я желаю видеть своим супругом только самого императора Франца. Так что не пытайтесь сватать меня какому-нибудь нищему бедолаге, хоть бы и с гербом герцога.

— Но Ваше высочество, нельзя же ограничиваться только одним вариантом, — попытался возразить Куракин. — Любой дипломат…

— Я не дипломат, — отрезала Екатерина Павловна, — и если не могу выйти замуж по любви, то стану женой только самого видного государя Европы. Если можете сосватать меня королю Англии — я возражать не буду.

— Во-первых, король Англии женат, — осторожно начал Куракин, — и уже в достаточно преклонном возрасте. И принц Уэльский, его наследник, тоже является супругом и отцом. К тому же англичане не примут королеву чуждого вероисповедания.

— Веру можно и поменять, — спокойно заметила Като.

Куракин потерял дар речи. Услышать такое от российской великой княжны… Положительно, мир перевернулся или сошел с ума. Или… Екатерина Павловна еще не вполне оправилась от своей потери. Как бы то ни было, князь постарался как можно деликатнее свернуть разговор и откланяться.

— Сегодня я чуть было не довела милейшего князя Куракина до удара, — сообщила вечером Като своей наперснице фрейлине Марии. — Старик не сразу нашел двери, чтобы выйти.

— Вы шутите, ваше высочество? — осторожно спросила Мария.

— И не думаю. Речь зашла о том, что ради блестящей партии я готова сменить веру, вот и все.

— Вы готовы… что?

— Перейти из православия хоть в католицизм, хоть в протестанство, и не вижу в этом ничего особенного. Моя почтенная матушка, выходя замуж, сменила веру, то же самое сделала моя покойная августейшая бабушка. Так почему русских невест из царского дома ставят в какое-то особое положение? Это только мешает выгодным бракам.

Мария даже не сразу нашла, что ответить своей слишком уж вольнодумной воспитаннице. Хотя, если вдуматься, ее покойный батюшка тоже относился к вопросам религии крайне легкомысленно, и чуть было не заслужил проклятие православной церкви. С другой стороны, мелкие немецкие принцессы, с легкостью необыкновенной переходящие в другую веру при выходе замуж, делают действительно блестящие партии. Один пример Екатерины Великой чего стоит.

— Вы шокированы, Мария? — усмехнулась Като. — Вижу, вижу. Но если условием моего брака с австрийским императором станет переход в католичество, то я это сделаю. Как говорится, Париж стоит обедни.

— Париж — возможно, — довольно спокойно возразила Мария, — особенно когда при этом становишься абсолютным монархом. Но при всем уважении к вашему высочеству, я не вижу особых выгод для вас в браке с императором Францем.

Като недоуменно вскинула брови.

— Да-да, не вижу, — уже более эмоционально заговорила Мария. — Вы станете третьей супругой человека в летах, у которого, к тому же, целая куча наследников от второй супруги. Ваши же дети станут теми самыми «мелкими» принцами и принцессами, к которым вы относитесь с таким презрением. И потом…

— Что еще? — надменно спросила Като, которая была заметно озадачена поданной ей абсолютно новой мыслью.

— Мне было видение…

Вот тут глаза Като загорелись от любопытства. Видения ее наперсницы почти всегда сбывались, какие бы фантастические вещи она ни говорила.

— И какое на этот раз? — с деланным безразличием спросила Великая княжна.

— Австрийский император скоро женится в третий раз, но и эта его супруга скончается молодой, а главное — бездетной.

— Все это ерунда и суеверия, — отмахнулась Като, чувствуя внутри неприятный холодок. — Хотя вы сами говорили, что я умру коронованной особой…

— Но при этом у вас будут дети, — мягко закончила Мария. — Будьте же рассудительной, ваше высочество, не ставьте все на одну карту. Европа велика…

— Посмотрим, — неопределенно ответила Като. — Если Богу будет угодно, чтобы я стала австрийской императрицей, я ею стану. Жаль, что во Франции упразднили монархию. С еще большим удовольствием я стала бы французской королевой.

— Думаю, монархию там восстановят, — тихо сказала Мария. — Так что тем более не спешите, Ваше высочество. Вы еще так молоды…

Екатерина Павловна больше всего хотела бы в эти дни побеседовать со своим братом, но Александра I тогда не было в Петербурге, он путешествовал по Европе. Куракин ехал не прямо в Вену, а на встречу с императором через Ригу и Мемель. Они встретились, и князь передал Александру письмо императрицы-матери. А ей в письме от 3 июня 1807 г. сообщил о состоявшемся разговоре:

«Из немногих слов, сказанных государем, я вижу ясно, что он не находит предполагаемое положение приличным для ее высочества своей сестры. Он думает, что личность человека, с которым ей предстоит соединиться, довольно неприятна, что человек этот никак не может ей понравиться и сделать ее счастливой; но государь добавил при этом, что оставляет семейные дела полностью на усмотрение Вашего Величества».

Александру, к тому же, хотелось знать, как будет воспринято в обществе такое предполагаемое родство, да и возможно ли оно в силу некоторых обстоятельств. Дело в том, что тогда петербургский и венский императорские дома были связаны двойным родством, правда уже прошлым.

Первой женой императора Франца была сестра Марии Федоровны — принцесса Елизавета Вюртембергская. Принцессу Елизавету привезли в Вену в 1782 г., где она шесть лет прожила невестой тогда еще эрцгерцога Франца, привыкая к новой стране, новой семье. Выйдя, наконец, замуж, она недолго жила в своем «политическом» браке, скончавшись после родов. Младенец пережил свою мать всего на несколько часов.

Было прекрасно известно, что Елизавета не была счастлива с человеком, который, по единодушному отзыву современников, был гораздо ниже супруги по своему развитию. Эрцгерцог Франц вырос малоразвитым туповатым юношей с нерешительным характером, трусоватого, легко поддававшегося влиянию женщин и монахов. Его мелочность впоследствии развилась в невероятную скупость. И внешне он никак не подходил красивой, статной супруге.

Второй родственной линией между Веной и Петербургом было недолгое пребывание старшей сестры Екатерины Павловны — Александры — замужем за братом императора Франца — эрцгерцогом Иосифом, палатином венгерским. Странно, но Австрия оказалась одинаково несчастливой для тетки и племянницы— обе они очень скоро умерли там при подозрительно сходных обстоятельствах.

Это двойное родство и странное совпадение могло смутить общество, если бы дел дошло до брака Екатерины Павловны и австрийского монарха. Понимала это и Мария Федоровна, поэтому написала письмо митрополиту Петербургскому Амвросию, стараясь узнать его мнение и заполучить разрешение на будущее:

«Преосвященный митрополит Амвросий! …Я обращаюсь к вам с сими строками и прошу вас с соответственною сим чувствованиям откровенностью сказать мне ваше мнение о предмете, близком материнскому моему сердцу… Как по приключившейся кончине императрицы австрийской легко может статься, что супруг ее возымеет мысль просить себе в супружество дочь мою Екатерину Павловну. то желательно мне быть предварительно совершенноудостоверенной, могут ли бывшие, но смертию разрушенные союзы сего государя, который имел в первом супружестве родную мою сестру, и коего брат эрцгерцог Иосиф был женат на моей дочери, препятствовать сему новому браку… Само собою разумеется, и вы, конечно, сами в том наперед уверены, что по истинной и неограниченной преданности и привязанности моей и дочери моей к православному нашему закону она навеки остается оному предана…»

Воистину, во все времена родители совершали одну и ту же ошибку, наивно полагая, что знают души и помыслы своих детей лучше, чем кто бы то ни было. Мария Федоровна понятия не имела о том, что «преданная православию» ее дочь готова в любой момент сменить веру предков на ту, которая вознесет ее как можно выше.

Не догадывался об этом и митрополит, хотя, отвечая вдовствующей императрице, посчитал возможный брак непредосудительным.

Но Александр I не разделял мнения матери о выгодности такого брака. Как писал князь Куракин из Тильзита, где находился тогда император, приехавший для переговоров с Наполеоном, «государь все-таки думает, что личность императора Франца не может понравиться и быть под пару великой княжне Екатерине. Государь описывает его как некрасивого, плешивого, тщедушного, без воли, лишенного всякой энергии духа и расслабленного телом и умом от всех тех несчастий, которые он испытал; трусливого до такой степени, что он боится ездить верхом в галоп и приказывает вести свою лошадь на поводу.

Государь лично наблюдал сию сцену во время Аустерлицкой битвы. Я не удержался при этом от смеха и воскликнул, что это вовсе не похоже на качества великой княжны: она обладает умом и духом, соответствующими ее роду, имеет силу воли; она создана не для тесного круга; робость совершенно ей несвойственна; смелость и совершенство, с которыми она ездит верхом, способны вызвать зависть даже в мужчинах!»

Но не только внешнее и духовное несоответствие его любимой сестры и австрийского императора вызывало несогласие Александра I с проектом матери, которую, судя по всему, поддерживал и князь Куракин (пока уже в Вене не убедился сам в том, о чем говорил Александр):

«Государь не согласен со мной в том, что этот брак может быть для нас полезен в политическом отношении… Он утверждает, что ее высочество его сестра и Россия ничего от этого не выиграют, и что наоборот отношения, которые начнутся тогда между Россией и Австрией, будут мешать нам выражать как следует наше неудовольствие Австрией всякий раз, когда она поступит дурно, а так она часто поступала. Он утверждает еще, что великая княжна испытает только скуку и раскаяние, соединившись с человекам столь ничтожным физически и морально».

Опытный царедворец, князь Куракин не сказал императору о вольнодумных высказываниях Екатерины Павловны относительно религии, умолчал он об этом и в письмах вдовствующей императрице. Тем более что брачные переговоры, как таковые, еще не начинались, так что не было смысла вызывать недовольство венценосных российских особ необузданными мечтами молодой особы. Пока «австрийский проект» обсуждался только в узком кругу особо посвященных. Но как обсуждался!

Излагая сыну свой план попытаться выдать Като за австрийского императора, Мария Федоровна написала письмо, удивительное по откровенности относительно достоинств трех ее зятьев:

«Я очень признательна за ту нежность и деликатность, с которой Вы выражаетесь по поводу проектов о браке нашей Катиш… Мое сердце желает только одного ее счастья и я основываю свою надежду видеть ее довольной и удовлетворенной, дорогой Александр, на прямоте и честности характера императора. Чтобы мои дочери были счастливы, надо только, чтобы их супруги имели сердечные качества.

Можно ли быть более ничтожным, более лишенным здравого смысла и способности, говоря между нами, чем принц Веймарский? Но у него доброе сердце, он честен, и Мария счастлива с ним, и он нежно любит ее. Елена любила Мекленбургского, который был вовсе не любезен, но добр; одна только Александра имела счастие соедининить в своем супруге надежного человека и отличный характер.

Счастье, радость и спокойствие моей жизни зависят от присутствия Като. Она мое дитя, мой друг, моя подруга, отрада моих дней: мое личное счастие рушится, если она уйдет от меня, но так как она думает, что найдет счастье свое в этом браке, и так как я надеюсь тоже на это, я забываю себя и думаю только о Като».

Видимо, Александр I в ответном письме выражал свое отношение к императору Францу I весьма определенно, причем настолько, что Мария Федоровна вынуждена была написать:

«Право, дорогой Александр, надобно быть не столь строгим и более снисходительным к другим; император был прекрасным мужем для моей сестры, которая нежно любила его, таким же он был и по отношению к императрице Марии-Терезии. К чести императора надо сказать, что он сделал ее счастливой, хотя она была ревнива и некрасива… Конечно, это не совсем то, чего бы я желала, но и это не безделица».

Разумеется, не безделица — австрийский трон! Вдовствующая императрица еще могла рассуждать о каких-то душевных и моральных качествах потенциального зятя, но сама Като давно уже отказалась от таких сентиментальных оценок потенциального супруга. Она жаждала трона, блеск короны австрийской империи ослеплял ее, давал шанс стать подобной своей великой бабке, чье имя она носила. Тщеславие незаурядной женщины, которой хотелось самого-самого…

Когда вдовствующая императрица наконец решила откровенно поговорить с дочерью и передать ей сомнения императора относительно некоторых качеств потенциального будущего мужа, то встретила не просто непонимание, фанатичное упрямство, живо напомнившее ей покойного супруга.

— Твой брат находит, что император слишком стар… — осторожно начала Мария Федоровна.

— В тридцать восемь лет? — фыркнула Като. — Это возраст расцвета для мужчины, особенно для монарха.

— Он… не слишком красив.

— Вы сами говорили, что красота для мужчины совершенно необязательна. Главное — в душе.

— Но он… Твой брат пишет, что…

— Что еще пишет мой мудрый брат? — иронично осведомилась Като.

— Что император Франц неопрятен! — выпалила Мария Федоровна.

— Я его отмою, — усмехнулась Като. — К тому же, это, кажется, не слишком смущало его первую супругу, мою покойную тетушку. Да и вторая супруга родила ему тринадцать детей.

— У него очень сложный характер.

— Великолепно! Значит, он похож на папеньку, упокой Господи его душу. А ведь вы любили его маменька, правда? В общем, я считаю, что этот брак достоин меня и послужит на пользу России. А брату я напишу сама.

Тем же вечером в своем будуаре Като писала брату-императору свою «жизненную программу», вкладывая в быстрые строки весь свой незаурядный темперамент и умение убеждать:

«Вы говорите, что ему сорок лет, — беда невелика. Вы говорите, что это жалкий муж для меня, — согласна. Но мне кажется, что царствующие особы, по-моему, делятся на две категории— на людей порядочных, но ограниченных; на умных, но отвратительных. Сделать выбор, кажется, нетрудно: первые, конечно, предпочтительнее… Я прекрасно понимаю, что найду в нем не Адониса, а просто порядочного человека; этого достаточно для семейного счастья».

В ответ Александр писал сестре:

«Никто в мире не уверит меня в том, что этот брак мог бы быть для вас счастливым. Мне хотелось бы, чтобы вам хоть раз пришлось провести с этим человеком день, и я ручаюсь чем угодно, что у вас уже ни другой день прошла бы охота выйти за него замуж».

Император знал, о чем писал: он неоднократно встречался со своим союзником, хорошо изучил его и составил об этом человеке твердое мнение. Понимал он также, что его сестра, мечтающая о блестящей судьбе, ослеплена возможностями, которые дает положение императрицы, но вовсе не представляет, при всем своем трезвом уме, какова истинная жизнь при венском дворе. Поэтому Александр всячески старался перевести в сферу реальности то, что родилось в честолюбивом воображении его любимой сестры.

К тому же Александр вовсе не был уверен в том, что с политической точки зрения — это удачный выбор. К несчастью, в поле его зрения не было монарха, ищущего себе супругу, а все остальные потенциальные претенденты на руку прекрасной Като не могли по блеску титула и по положению соперничать с императором Францем. И — что было самое главное — он отлично знал, какое магическое значение с детских лет имело для Като слово «императрица», и какой ценой дался ей отказ от возможности стать императрицей русской.

Но Александр был не менее упрям, чем его сестра, хотя куда более изворотлив и уклончив. Пока шла переписка между августейшими особами, пока Александр надеялся переубедить сестру исключительно доводами здравого смысла, князь Куракин продолжал выполнять деликатное поручение императрицы-матери — искал и других возможных претендентов на руку великой княжны. Александр знал об этом, но не препятствовал: ведь официально австрийский император пока еще не просил у него руки Великой княжны.

Из Тильзита, куда съехалось немало немецких принцев, князь Куракин писал в Петербург:

«На днях я познакомился в доме императора Наполеона одновременно с наследным принцем Баварским и принцем Генрихом Прусским. Они оба оказали мне множество учтивостей; оба они заики. Принц Генрих больше ростом и красивее, заикается меньше, чем наследный принц. Что касается последнего, то его наружность весьма невыгодна: рост его средний, он рыжеволос, ряб, заика и, как уверяют, туг на ухо. Но он кажется весьма кроток, добр, твердого и превосходного характера— в этом ему отдают справедливость даже французы… Откровенно сознаюсь Вашему Величеству, что, по моему мнению, ни один из этих принцев не достоин руки ее высочества великой княжны Екатерины и что она не может быть счастлива ни с тем, ни с другим».

Вдовствующая императрица сочла возможным ознакомить дочь с этим письмом, и вечером, традиционно беседуя перед сном со своей наперсницей, Като с изрядной долей сарказма пересказывала ей содержание послания князя, снабжая его весьма едкими комментариями:

— Нашим правителям, право же, недостает здравого смысла. Все эти принцы состоят едва ли не в четырехкратном родстве друг с другом, все немецкие княжества, мне кажется, заселены исключительно близкими родственниками. В результате кто-то хромает на ногу, а кто-то на голову, кто-то туг на ухо, а кто-то заикается, и все, как на подбор, уроды.

— Вы слишком уж категоричны, ваше высочество, — еле заметно усмехнулась Мария. — Возможно, по мужской линии дела обстоят не блестяще, но почти все женщины — красавицы. А уж прусская королева Луиза…

— Да, ее прусское величество действительно необычайно хороша собой, — согласилась Като. — Но ведь она не умна, и не способна поддержать даже самый простой разговор, если только речь идет не о ее божественной красоте. А покойная австрийская императрица? Самая настоящая уродина, к тому же злобная и мстительная. Думаю, дети у нее не станут исключением из общего правила.

— Говорят, что старшая дочь императора очень недурна собой.

— Ты имеешь в виду мою будущую падчерицу?

— Не спешите, ваше высочество, — довольно смело отозвалась Мари. — Австрийский император пока еще не сделал вам предложения.

— Интересно, — задумчиво произнесла Като, — что ему мешает?

— Скорее — кто. Не думаю, чтобы австрийский двор был сильно заинтересован в появлении умной императрицы с незаурядным характером и силой воли. Известно ведь, что император Франц крайне подвержен любому влиянию извне. А повлиять на вас… простите, это почти нереально.

Два претендента, выпали из списка подходящих на роль жениха. Князь Куракин двинулся дальше, в Вену, откуда сообщал Марии Федоровне все, что могло заинтересовать ее в намеченном плане. Вскоре он уже писал ей о своем мнении относительно императора Франца:

«Не я один, но я из первых полагал, что император Франц, овдовев, представляет самую лучшую и самую блестящую партию для великой княжны Екатерины Павловны. Обаяние почестей, блеск престола одной из древних и могущественнейших держав в Европе поддерживали во мне это убеждение.

Но, приехав сюда, приблизившись к императору Францу и увидев его, тщательно разузнав все, что касается его качеств, привычек, способа жизни с покойной императрицей и штатного содержания, ей ассигнованного, осмеливаюсь сказать откровенно Вашему Величеству, что это не есть партия, желательная для великой княжны. К тому же при дворе начали много говорить о значении вероисповедания будущей императрицы, а это, как нам, к сожалению, уже хорошо известно, дурной знак».

Через месяц Куракин пишет из Вены, окончательно отказавшись от мысли об этом браке:

«Нам остается только обречь на совершенное забвение само существование прежнего проекта на брак с Францем».

И тут же сообщает Марии Федоровне о трех других принцах, которые могут быть достойными кандидатами в женихи Екатерине Павловне, обещая при этом собрать о каждом самые подробные сведения.

Среди этих принцев — два эрцгерцога австрийских, Фердинанд и Иоанн. Куракин пишет об эрцгерцоге Фердинанде, красивом, храбром, но «всего лишь втором в третьей ветви своего семейства… не имеет ни состояния, ни удела, у него нет иных средств, кроме службы, и он не может иметь притязаний на такое положение, как эрцгерцоги, братья императора».

Посол признается, что другой эрцгерцог, Иоанн, «составляет предмет моих желаний, ибо по впечатлению, которое он произвел на меня, когда он дал мне аудиенцию, я убедился, что его мужественная красота и его любезность могут тронуть сердце великой княжны в той же мере, как он достоин ее руки по рождению и по заслугам».

Но и эти принцы не стали серьезными кандидатами в мужья русской великой княжны, и тут было несколько причин, от них не зависящих. Из-за скудности состояния, подчиненности воле императора и невозможности принимать самостоятельные решения эти младшие принцы австрийского дома не могли удовлетворить высокие требования русского царского дома.

Тем не менее Мария Федоровна, не желая отказываться от возможности «австрийского брака», дала поручение предложить одному из принцев переселиться в Россию и обещать, что за это «ему будет дана рука моей дочери и предоставлено ему с потомством его такое выгодное и блестящее существование, о каком ему в Австрии никогда нельзя будет и мечтать».

Предлагалось также тому из принцев, который станет женихом Екатерины Павловны, в будущем звание фельдмаршала, управление какой-либо из губерний, капитал в пользу будущих детей и приданое для каждой дочери…

Мария Федоровна, давая эту инструкцию послу, нисколько не стеснялась тем, что посулы такого рода иноземному принцу за счет богатств своей страны могут выглядеть предосудительными. Возможно, так можно считать с позиций сегодняшнего времени. А тогда такое «доение» России, находившейся в полном распоряжении императорской семьи, было делом не просто обычным, а весьма распространенным. Достаточно сказать, что многочисленные братья императрицы, принцы Вюртембергские, немало поживились за счет страны, в которую была выдана замуж их старшая сестра.

И не только поживились — некоторые из них оставили после себя недобрую память, показав свою неблагодарность государству, где не по заслугам получали то, чего не имели русские подданные царя, служившие ему с молодых лет. Об одном из этих братьев Марии Федоровны речь будет впереди, поскольку его жизнь оказалась связана с судьбой Екатерины Павловны.

А тогда в Вене не дали разрешения ни одному из младших эрцгерцогов даже просто поехать в Россию якобы попутешествовать. Причиной было нежелание императора соглашаться на возможный брак одного из эрцгерцогов с русской великой княжной.

Вот как писал об этом князь Куракин:

«Подобный брак дал бы младшим эрцгерцогам положение, возбуждающее зависть старших… По этим и другим причинам император не считает, чтобы он мог или должен согласиться на „русский“ брак своих братьев».

Все эти уловки, недоброжелательство и уклончивость венского кабинета очень осложняли миссию русского посла. Его главные задачи были, конечно же, политического свойства, тогда как «брачные» заботы императрицы оставались для Куракина лишь побочной причиной головной боли. Устав от традиционно лицемерной политики австрийцев, посол писал в Петербург:

«Признаюсь, что происходящие от этого огорчения и досада внушают мне отвращение к Вене и ко всем тем, с кем мне приходится в ней поддерживать служебные отношения».

Тем не менее князь Куракин успел сообщить Марии Федоровне о результатах своих «изысканий», касающихся еще одного принца, сына старшего из ее братьев: «Ваш племянник принц Вильгельм Вюртембергский из всех троих (имеется в виду он и два эрцгерцога) имеет самое блестящее положение; хвалят его наружность, но не могу предположить, что в своих вкусах и правилах он был столь же чист и строг, как оба эрцгерцога. Страсть, которую он питает к девице Абель, упорство, с которым он настаивал на браке с нею, не совсем правильное его поведение относительно короля, его отца, внушает мне это мнение. Кроме того, брак с ним слишком бы отдалил великую княжну от родины и не был бы столь согласен с политическими интересами России…»

Судьба любит пошутить. Через несколько лет этот принц-племянник станет вполне желанным зятем своей тетки-императрицы. Но до этого должно пройти много времени, случиться много всевозможных событий, а кроме того, до неузнаваемости измениться самой Европе — как географически, так и политически.

Миссия князя Куракина по поиску женихов в Вене закончилась полным провалом. Так и не испросив официально руки Великой русской княжны, император Франц выбрал себе в супруги принцессу Беатрису Моденскую, свою двоюродную сестру. И об этом Куракин по долгу службы докладывал:

«До меня дошел слух о выборе императора супруги, а именно о его двоюродной сестре, младшей дочери покойного дяди императора, как уверяют, красавице и очень хорошо воспитанной… Я узнал, что этот брак окончательно решен, что его окружают величайшей тайной до получения разрешения от Папы… Это будет один из семейных браков, столь обычных в австрийском доме…»

Принцесса Мария-Людовика-Беатриса д'Эсте Моденская действительно была очень привлекательной, хрупкой женщиной, с выразительными черными глазами. Разрешение Папы на родственный брак было получено, свадьба состоялась. Но пробыла императрицей Австрии Беатриса совсем недолго: всего семь лет. Третья по счету супруга императора Франца скончалась, не дожив и до тридцати лет и не оставив потомства.

Сразу после этого князь Куракин был отозван из Вены: император Александр был скорее доволен, что «австрийский проект» провалился, и про него можно благополучно забыть. В полном отчаянии была только несостоявшаяся императрица, Великая княжна Екатерина Павловна, причем даже не считала нужным скрывать свои досаду и раздражение.

— Жениться на собственной кузине! Почему бы не на сестре, та, по крайней мере, больше подходит ему по возрасту, — изливала она свои горести наперснице. — Нет, правда, Мари, я была бы идеальной австрийской императрицей. И я не верю вашим мрачным прогнозам относительно недолгой жизни третьей супруги Франца.

— Я могу и ошибиться, ваше высочество, — смиренно ответила Мария, — но какое это сейчас имеет значение?

— Никакого, конечно, но… Право, досадно: точно мне судьбой предназначено оставаться старой девой. В моем возрасте сестры уже были замужем…

«А две — в могиле», - могла бы добавить фрейлина Алединская, но, разумеется, промолчала.

Конечно, она была любимицей, наперсницей, можно сказать, подругой великой княжны, но очень хорошо знала ту грань, которую ни в коем случае нельзя было переступать в их отношениях. К тому же она могла косвенно предупредить свою покровительницу о том будущем, которое ее ожидает. Более того, она должна была это сделать… и боялась. Слишком серьезные последствия мог иметь будущий блистательный, казалось бы, брак Екатерины Павловны.

Между тем фантастический, на первый взгляд, очередной вариант замужества четвертой дочери покойного императора Павла стал приобретать вполне реальные черты. И началось это с абсолютно невинного действия: смены французского посла в России. Вместо слепо преданного Наполеону, но ограниченного, чтобы не сказать, недалекого Роже Савари в Петербург прибыл совершенно новый человек.

Граф Арман Огюстен Луи де Коленкур был одним из немногих представителей старинной французской аристократии, ставших убежденными соратниками и сподвижниками Наполеона Бонапарта. Приезд в Санкт-Петербург такого человека было крайне благосклонно воспринято императорским двором, всегда относившимся к «выскочке» Савари, имевшему несчастье родиться в семье мастерового, с плохо скрытым высокомерием.

Это был не первый приезд графа в Россию: в 1801 году старый друг его отца и сторонник генерала Бонапарта Тайлеран поручил ему миссию в Санкт-Петербурге — отвезти поздравления Наполеона, ставшего первым консулом Франции, Александру I с вступлением последнего на трон.

Коленкуру удалось снискать расположение русского царя и, тем самым расположение Бонапарта. Для начала он, вернувшись в Париж, стал одним из адъютантов Бонапарта, а очень скоро получил чин бригадного генерала. Так началась блистательная карьера Коленкура.

Впрочем, были в ней и не совсем достойные страницы. В 1804 году генерал Коленкур был направлен все тем же Талейраном к курфюрсту Баденскому с посланием, требовавших роспуска военных формирований эмигрантов на территории Бадена. Фактически, это, на первый взгляд вполне невинное поручение, послужило ширмой для организации похищения герцога Энгиенского, основной надежды роялистов на восстановление во Франции законной монархии.

Как известно, герцог Энгиенский, кстати, весьма далекий от политики человек, был казнен по непосредственному приказу Наполеона Бонапарта. Европа ужаснулась очередному несправедливому кровопролитию, и впоследствии, сам факт участия Коленкура в этом деле, несмотря на то, что он был всего лишь рядовым исполнителем воли Бонапарта, нанес непоправимый урон его репутации. Его уцелевшие во время революционного террора родственники были близки к дому Конде и стали считать графа одним из главных виновников преступления.

Хотя говорят, что на смертном одре Коленкур прилюдно заявил:

— Не лгут перед лицом смерти. Клянусь честью, что я не имею совершенно никакого отношения к аресту и смерти герцога Энгиенского.

Скорее всего так оно и было, но даже косвенная причастность к этому сомнительному делу мучила Коленкура всю жизнь и фактически сделала его изгоем в собственной семье. Прекрасно осведомленный об этом Наполеон, говорил:

— Если Коленкур скомпрометирован, тут нет большой беды. Он будет служить мне еще лучше.

Действительно, в одной из военных кампаний Коленкур однажды заслонил своим телом Наполеона от разрыва пушечного ядра. Фактически за это он получил титул герцога Винченского, был награжден Большим Орлом ордена Почетного Легиона и всячески обласкан своим сюзереном.

Что и говорить, Наполеон неплохо разбирался в людях и в совершенстве постиг науку управления ими. Впрочем, иначе он никогда не достиг бы тех высот, которых ему удалось достичь.

— Наконец-то у нас появился достойный представитель несчастной Франции, — заявила вдовствующая императрица в разговоре со своей дочерью после представления послом верительных грамот. — Аристократ до мозга костей, прекрасно воспитан, искренне расположенный к России и ее повелителю.

— Кажется, брат тоже благоволит в герцогу Винченскому, — небрежно заметила Като, на которую новый посол не произвел особого впечатления. — В любом случае, это гораздо лучше, чем иметь дело с неотесанным солдафоном Савари.

— Герцогом! — фыркнула вдовствующая императрица. — Он только компрометирует себя, принимая выдуманный титул от несносного корсиканского выскочки. Граф де Коленкур и без того находится в родстве с королевским домом Конде.

— Вы заметили, маменька, что и этот посол прибыл к нам без супруги? — поинтересовалась Като. — Как будто все приближенные Бонапарта дали обет безбрачия…

— Не удивлюсь, если так оно и есть. Но Буонапарте, говорят, распоряжается личной жизнью своих подданных в зависимости от минутной прихоти, а любимцам позволяет даже жениться на своих многолетних любовницах. Правда, гражданским браком, но все же. Хотя я слышала, что временами первый консул бывает невыносимым ханжой.

— Он? Это удивительно!

— Да-да. Сам живет со своей супругой Жозефиной, кстати, кажется, креолкой, в невенчанном браке, а бедному графу де Коленкуру запретил жениться на любимой женщине только потому, что она, видите ли, разведена. Первый консул даже не пожелал терпеть эту несчастную, маркизу де Карбонел де Канизи, при дворе, хотя она принадлежит к высшей аристократии и была фрейлиной Жозефины. Маркизу отлучили от двора, хотя граф де Коленкур умолял не делать этого.

«Как это похоже на покойного батюшку, — подумала Като. — Значение имеет только его воля, а желаний всех остальных просто не существует. Слава Богу, что он не дожил до этого унизительного „австрийского проекта“: даже представить трудно, каким был бы его гнев. Скорее всего, он начал бы войну с Австрией… Победил бы, сверг бы с престола этого ничтожного императора Франца с его сворой детей, сделал бы императором одного из эрцгерцогов, а меня — императрицей…»

— О чем вы замечтались, дочь моя? — вырвал ее из мира грез властный голос матери.

— Я вспоминала батюшку, — правдиво ответила Като, — упокой, Господи, его душу.

— Да, иногда поступки первого консула напоминают мне моего дорогого Паульхена, — поднесла к повлажневшим глазам кружевной платочке Мария Федоровна. — Оба они мужчины с сильными характерами, который окружающие принимают за тиранию.

Като сочла за благо промолчать. Логика ее матери таинственным образом давала сбой, когда речь шла о покойном супруге, а истинно немецкая сентиментальность тут же заставляла плакать и сожалеть о безвременной кончине «дорогого Паульхена», от «сильного характера» которого она достаточно натерпелась в свое время. К тому же Като имела некоторые основания считать, что определенную роль в безвременной кончине своего обожаемого супруга Мария Федоровна все-таки сыграла.

Собеседницы не знали, что граф де Коленкур вовсе не хотел ехать послом в Петербург и долго отказывался, но Наполеон уговорил его, дав туманное обещание, что его дела, связанные с женитьбой «устроятся гораздо лучше на расстоянии, чем вблизи». Это был шантаж, вполне, впрочем, невинный в глазах Наполеона. Герцог Винченский во что бы то ни стало был нужен ему в России в этот непростой период.

Все пять лет, проведенных Коленкуром в Санкт-Петербурге, он пытался предотвратить назревающий конфликт между двумя людьми, которых искренне любил и которыми восхищался — Наполеоном и Александром, но так и не сумел этого добиться. Не решила ничего и устроенная Коленкуром личная встреча императоров в Эрфурте осенью 1808 г.

Более того, не подозревая о последствиях, Коленкур сам познакомил царя со своим давним другом и покровителем Талейраном, в лице которого Александр I приобрел тайного союзника и личного шпиона при французском дворе.

А главное, несмотря на прямые указания Наполеона, его посол принципиально не желал использовать свои личные взаимоотношения с царем для политических уловок. Он искренне считал прогрессирующую напряженность между двумя державами цепью досадных случайностей, и пытался настроить Наполеона на мирное решение проблемы. В результате, Наполеон пришел к выводу, что Александр I намеренно обворожил французского посла, и наконец-то, в мае 1811 г. удовлетворил давно подаваемое Коленкуром прошение об отставке.

«Искренний и прямой человек» — так говорил о Коленкуре сам Наполеон. «Склонный более к настойчивости, чем к лести…» — писал о нем один из современников. В одном из частных разговоров о Коленкуре Александр I заметил: «В его душе есть что-то рыцарское, это честный человек».

Вероятно в этих схожих высказываниях людей, хорошо знавших Коленкура, и лежит ключ к разгадке неудач герцога Винченского на дипломатическом поприще. Честность и откровенность, неумение хитрить и изворачиваться — сами по себе чрезвычайно ценные качества характера — сыграли с ним дурную шутку — Коленкуру так и не удалось потушить в зародыше пожар начинающейся войны.

Но это произойдет много позже. Пока же Наполеон, возложив на себя императорскую корону (что интересно — собственноручно), и короновав мимоходом свою гражданскую супругу, вдруг спохватился, что основал династию без будущего. Как ни любил он Жозефину, обманываться насчет того, что она родит ему наследника новоиспеченный император не мог. А передать корону пасынку, сыну Жозефины, было не самым разумным решением.

Во-первых, Евгений де Богарне вовсе не отличался от остальных аристократов, не блистал ни умом, ни воинскими доблестями, словом, был просто пасынком великого человека, который мог потерять престол достаточно быстро, и тем самым свести на нет все усилия нового императора.

Во-вторых, Евгений к тому времени женился на дочери баварского короля и выкупил у вечно нуждающегося в деньгах тестя герцогство Лихтенштейнское вместе с титулом. Это отнюдь не прибавило к нему уважения ни со стороны бонапартистов, ни со стороны роялистов, тем более что сам Наполеон раздавал титулы направо и налево, в том числе, и самые высокие.

Нужна была новая, настоящая императрица, абсолютно голубых кровей, чтобы хоть наполовину разбавить «простонародную» кровь Бонапартов, разумеется, молодая, желательно, красивая, и, главное, способная к деторождению. Жениться на какой-нибудь немецкой принцессе, как это делали почти все коронованные особы Европы, Наполеон не мог: не тот уровень. А «австрийская модель» родственного брака была тем более совершенно неприемлема.

После долгих раздумий, во время очередной встречи с российским императором Александром и подписания мирного договора, французского императора осенило: в российской царской семье есть две дочери на выданье. Правда, младшая, Анна, еще совсем подросток, и с деторождением могут возникнуть нежелательные осложнения, но великая княжна Екатерина подходила по всем статьям: признанная красавица и умница, прекрасно образованная, да к тому же, по слухам, уже имевшая довольно сильное влияние на своего августейшего братца.

Министр иностранных дел Франции хитроумный Талейран по поручению своего властителя намекнул русскому царю, что было бы неплохо закрепить государственный союз союзом брачным. Выгоды такого союза были налицо: две великие державы в Европе, породнившись, поделили бы между собой все поровну и подарили бы измученным войной народам долгожданные мир и процветание.

По своему обыкновению, Александр ушел от прямого ответа, ссылаясь на то, что в их семье судьбы дочерей решает только их мать, вдовствующая императрица. Сам же немедленно направил ей против обыкновения пространное письмо, в котором перечислял как положительные, так и отрицательные стороны такого союза. Впрочем, отрицательных было только две: «низкое» происхождение коронованного жениха и… естественно, католическое вероисповедание.

Наполеон тоже направил в Россию срочную депешу, адресованную послу Коленкуру, в которой возлагал на новоиспеченного герцога почетную и щекотливую миссию устройства «русского брака». Как ни странно, на сей раз Наполеон действовал не столь решительно, как обычно: он не сделал Александру открытого предложения о браке с его сестрой и даже не использовал для этого официальные каналы, предпочитая сначала произвести «глубокую разведку в тылу».

Коленкур, принадлежавший к числу наиболее преданных Наполеону сподвижников, вел нечто вроде дневника, который впоследствии превратился в мемуары. Там, в частности, был описан и его разговор с Наполеоном о брачных планах.

«Император задал мне несколько вопросов о великих княжнах и спросил, что я о них думаю.

— Только одна из них, — ответил я, — достигла брачного возраста, но надо вспомнить, что произошло с вопросом о браке с принцем из шведского дома: на перемену религии они не согласятся.

Император возразил, что он не думает о великих княжнах, не принял еще решения и хочет лишь знать, будет ли одобрен его развод, не оскорбит ли такой акт взгляды русских и, наконец, что думает об этом император Александр. Он рассчитывал, — так мне казалось, — что эта идея может понравиться петербургскому правительству, что она окажется, может быть, увлекательной приманкой для России и что он намерен действовать в соответствии с тем, как отнесется к этому Россия.

Император, который очень легко мог бы направить разговор со своим союзником на эту тему, добивался и настаивал, чтобы император Александр первый заговорил с ним об этом. Он бесспорно надеялся, что Александр облечет этот предварительный шаг в достаточно красивые и любезные формы для того, чтобы он мог впоследствии найти в нем хотя бы косвенный намек на его сестру. Не могу умолчать, что мои замечания по поводу вопроса о религии и о Швеции встретили плохой прием. Они явно не понравились императору, который пожатием плеч и выражением лица дал мне понять, что между Тюильри и Стокгольмом не может быть никакого сравнения.

Талейран говорил с императором Александром после меня. Нам нетрудно было добиться от него обещания поговорить с императором Наполеоном о той мере, которая была в наших интересах, а вместе с тем, внося успокоение, в такой же степени соответствовала интересам Европы, как и интересам Франции. Он сделал это со всей той любезностью, которую ему внушала его приязнь к нам, но, как он мне сказал, ограничился лишь общей формулировкой тех соображений, которые политическая мудрость и интересы будущего должны были бы внушить Наполеону».

Но Коленкур обманулся в деле, которое ему было поручено, — содействовать браку Наполеона с сестрой русского императора. На придворных приемах, куда посол по рангу всегда получал приглашения, ему оказывали знаки внимания, которые Коленкур принимал за завуалированное благожелательное отношение к возможному в будущем династическому союзу.

В своей депеше в Париж посол сообщал:

«Думают, что великая княжна так благосклонна к французскому послу потому, что ее брак — дело решенное. Император будто бы лично будет сопровождать ее во Францию… Императрица-мать будто бы очень довольна, этим объясняется ее милостивое отношение ко мне».

В своем дневнике Коленкур записал, что, когда императору Александру стали выражать сожаление, что ему придется расстаться и с этой сестрой, присутствовавшая при разговоре Екатерина Павловна ответила:

— Когда дело идет о том, чтобы сделаться залогом вечного мира для своей родины и супругой величайшего человека, какой когда-либо существовал, не следует сожалеть об этом.

На самом деле все обстояло не так гладко и безмятежно, как представлялось французскому послу. Получив письмо сына о брачных проектах новоиспеченного французского императора, вдовствующая императрица сначала испытала нечто вроде шока. Она привыкла считать Наполеона «корсиканским людоедом» и «исчадием революции». Выдать свою обожаемую Като за это чудовище? Да она умрет от отвращения, услышав такое.

Плохо же знала Мария Федоровна свою дочь! Поняв — не без труда — то, что намеками пыталась объяснить ей маменька, Като вспыхнула и почувствовала, что сердце неистово забилось в ее груди. Вот он, ее звездный час! Ради того, чтобы надеть горностаевую мантию и императорскую корону, она готова была выйти замуж хоть за Синюю Бороду, хоть за Соловья-Разбойника. Великая жена великого мужа…

— Успокойся, дитя мое, — сказала Мария Федоровна, превратно истолковав волнение дочери. — Мы с твоим братом предпочли бы видеть тебя в монашеском клобуке, чем в объятиях этого кровавого выскочки.

— Вы преувеличиваете, маменька, — постаралась взять себя в руки и успокоиться Като. — Чудовище, о котором вы говорите, исчезло много лет назад. Теперь это такой же монарх, как и многие другие. Любая династия начинается не так, как потом хотелось бы ее потомкам.

Мария Федоровна на секунду от изумления потеряла дар речи.

— Но ведь он католик! — воскликнула она наконец. — А Папа Римский никогда не признает брака католического властителя с принцессой иного вероисповедания.

— Значит, нужно будет принять католичество, — легко заявила Като. — Париж стоит обедни, маменька, не так ли?

— Вы обезумели, дочь моя! — закатила глаза Мария Федоровна. — Ваш батюшка перевернулся бы в гробу, сотвори вы такое.

— Не думаю, — уже вполне серьезно ответила Като. — Батюшка, упокой Господь его душу, довольно либерально относился к религии и, между прочим, был, кажется Гроссмейстером Мальтийского Ордена. Католического.

— Думаю, Бог и покарал его за это, — поднесла платочек в враз повлажневшим глазам вдовствующая императрица.

— Но вы же переменили веру, когда выходили замуж, — привела еще один довод Като.

— Я не была великой российской княжной!

— Зато стали российской императрицей. А я стану императрицей французской!

— Велика честь после черномазой потаскушки Жозефины! Кстати, до меня доходили слухи, что ей тоже оставят титул императрицы после развода. Вы будете в прекрасной компании, дочь моя!

На глаза Като навернулись слезы досады и злости:

— Мы еще посмотрим, маменька, что скажет братец. Вы уже сватали меня императору австрийскому, ничего хорошего из этого не вышло. Пусть попробуют другие.

— Да, и не будьте слишком уж любезны с французским послом. Это могут превратно истолковать.

— Посмотрим, — повторила Като.

Она вихрем промчалась из покоев императрицы в свои комнаты и бросилась на кровать, молотя кулачками по подушке. Верной Марии с трудом удалось успокоить свою воспитанницу, убедив ее дождаться возвращения брата в Санкт-Петербург и вообще ничего не решать, пока вопрос не будет поставлен официально.

— Император еще не развелся, во-первых. И официально не просил вашей руки, ваше высочество. Это во-вторых. А в-третьих, не пристало особе столь высокого происхождения высказывать столько темперамента в вопросе о браке. Для молодой девицы это вообще — шокинг.

Като прислушалась к словам наперсницы и стала вести себя более сдержанно. Но — несомненно в пику матери — стала еще любезнее вести себя с французским послом. Тот, плохо знакомой с тонкостями «загадочной славянской души», искренне посчитал благосклонность великой княжны и внешнюю любезность двора благоприятным знаком, о чем не замедлил доложить императору.

Коленкур, несомненно, был введен в заблуждение. Милостивое внимание к нему объяснялось другим. Александр I в то время хотел поддерживать в Наполеоне уверенность в своей дружбе и верности союзническим обязательствам, и не слишком обольщался проектом брака своей сестры с Наполеоном. Но слухи о нем переходили из одной великосветской гостиной в другую, обрастали самыми невероятными подробностями, выдумками. Каждый истолковывал самый незначительный факт в поведении членов императорской семьи в желаемую ему сторону.

«Великая княжна Екатерина выходит за императора, ибо она учится танцевать французскую кадриль». «Великая княжна Екатерина пожелала иметь портрет Буонапарта». «Послано письмо в Ватикан с просьбой о содействии в согласии относительно вероисповедания будущих супругов». Чем нелепее были слухи, тем охотнее в них верили и передавали дальше.

Бесспорно, в тесном семейном кругу возможность (а может быть, и политическая необходимость) такого союза обсуждалась, и не раз, поскольку проблема была достаточно серьезной. Видимо, отзвуки этих семейных разговоров дошли до приближенных, а от них — в светские гостиные, оттуда— к послу, который слал своему повелителю все более обнадеживающие письма.

Но иллюзии Коленкура были разбиты в прах во время очередного приема в Зимнем дворце. На нем французский посол, как бы невзначай, завел разговор со вдовствующей императрицей о том, какое значение стоит придавать снам. Он рассказал, что накануне видел во сне, что Наполеон просит руки великой княжны Екатерины Павловны. Императрица-мать ответила Коленкуру тоном, явно смутившим его:

— Господин посол, вы знаете, что сны лгут.

Отказ был явный, хотя об официальном сватовстве речи пока так и не было.

Более того, сама великая княжна изменила свое отношение к послу Франции, став с ним гораздо сдержаннее и холоднее. Говорили, что на нее слишком сильное впечатление произвело то унижение, которому Наполеон подверг прусскую королеву Луизу после разгрома Пруссии. Он заставил признанную красавицу провести с ним наедине несколько часов, туманно намекнув, что ее красота может изменить условия заключения мира, но… не сделал ровно ничего.

Как считала Екатерина Павловна, оскорбив столь любимую ею королеву, женщину кроткую и замечательную по красоте, Наполеон выказал свой жестокий характер и злопамятное сердце. К тому же королева Луиза так тяжело перенесла свое унижение, что заболела и скончалась через несколько лет, так и не оправившись от нервного потрясения.

Второй причиной охлаждения Екатерины Павловны была так называемая «польская супруга Наполеона». До российского двора дошли слухи о том, что, желая добиться восстановления независимой Польши, местная высшая аристократия воспользовалась внезапно вспыхнувшей страстью императора к красавице-графине Марии Валевской, которая в результате родила от него сына. Валевская была замужем, Наполеон все еще не развелся, и мечтать о браке с человеком, так непорядочно относящегося к женщинам, Като посчитала ниже своего достоинства.

В «Записках» одной из придворных дам императрицы-матери, сказано о том, что Екатерина Павловна, в решающем разговоре с братом о возможном «французском браке» заявила ему:

— Я скорее выйду замуж за последнего русского истопника, чем за этого корсиканца!

Фраза эта мгновенно облетела весь Санкт-Петербург, а затем и Европу, несмотря на все старания Коленкура сгладить неприятный инцидент: ведь Наполеону пришлось в первый раз со времени своего возвышения получить отказ. Это была для него первая измена фортуны.

Разъяренный Наполеон поспешил заключить мир с Австрией. Из мемуаров Коленкура видно, что он на сей раз не только не разделял, но даже в какой-то степени осуждал последующие действия своего сюзерена:

«Так как заключение мира с Австрией изменило политический курс императора и пролило яркий свет на эволюцию его взглядов и проектов, касающихся Польши, и так как оккупация Ольденбурга, формы этой оккупации, да и все остальное расходилось с неоднократно возвещенными намерениями императора, то отныне все противоречило и моему тону и моему образу действий, от которых я не хотел отступать; я настойчиво просил поэтому о своем отозвании.

Я не мог помогать обманывать того, кто проявил такую лояльность в момент, когда наше положение в Испании было критическим, того, кто был столь искренним в своих отношениях с другими и столь верно соблюдал свое слово, когда принимал на себя какие-либо обязательства. Так как моя настойчивость не помогла мне добиться отозвания, то я притворился больным и объяснился с императором и прямо и косвенно — через моих друзей — столь определенным образом, что он вынужден был решиться заменить меня, чтобы избежать взрыва, который привел бы к дурному результату, ибо я решил во что бы то ни стало отказаться от этого посольства.

— Мудрость государей, — не раз говорил мне император Александр, — должна сделать так, чтобы судьба управляемых ими наций не зависела от интриг и тщеславия тех или иных смутьянов. Императора Наполеона подстрекают. Но время разъяснит все это. Если он хочет воевать со мной, то первый пушечный выстрел сделает он».

Но пока, дабы не оскорблять «императора всей Европы», нужно было решать судьбу великой княжны Екатерины, не дожидаясь, пока вместо нее будет избрана другая. Екатерина должна была вступить в брак прежде, чем во Франции появится новая императрица.

Увы, французская корона оказалась столь же призрачной, как и все предыдущие.


Глава третья В любви, как на войне, на войне, как в любви… | В тени двуглавого орла, или жизнь и смерть Екатерины III | Глава пятая Счастливый принц