home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава одиннадцатая

Ее долгожданное величество

«-Итак, свершилось! Наша подопечная все-таки стала королевой.

— Да, только все королевство меньше, нежели любая российская губерния того времени. Когда она жила в Твери, власти у нее было больше.

— Не согласен, коллега. Формально власть у нее, конечно, была, но фактически… А теперь она станет абсолютной монархиней и, надеюсь, оправдает свое имя.

— В этом можно не сомневаться. Теперь все дело в том, сумеет ли Мария направить энергию новоиспеченной королевы в нужное русло.

— А также в том, сколько лет Екатерина Павловна пробудет на вюртембергском престоле. Это, по-моему, сейчас единственно важный вопрос.

— Вы правы, коллега, но, к сожалению, тут наши возможности все-таки ограничены. Мы же не можем доставить в Вюртемберг позапрошлого века современное диагностическое оборудование…

— Почему не можем? Это вполне реально.

— Технически — да, согласен. Но как все это объяснить окружающим, не скомпрометировав Марию?

— А если направить туда хорошего специалиста?

— Это мы, безусловно, сделаем, нужно только хорошенько разработать легенду и подготовить человека. Но даже самый талантливый врач все-таки не заменит современное диагностическое оборудование.

— Это верно. Кстати, почему не направили такого специалиста к свекру Екатерины Павловны? Его вполне можно было бы спасти: диагноз был ясен, как день.

— А смысл? Еще несколько лет на троне сидел бы монарх, абсолютно не желающий каких-либо перемен и способный только пыжиться от гордости, что стал королем, да еще вторым в династии, а не ее основателем. Нет, короля Фридриха никто спасать не собирался — он свое прожил и ничем не заслужил продления отпущенного срока.

— И напоследок пролил свет на таинственные отравления в семье российских монархов. Интересно было бы узнать, какой яд он приобрел у маркитана, и как распорядилась им и своими познаниями в химии Мария Федоровна.

— Как распорядилась, мы примерно знаем. Взять хотя бы смерть императора Павла — она теперь вполне объяснима. И главное — император Александр совершенно не виновен в отцеубийстве.

— Интересный поворот сюжета. Как если бы Гамлет вдруг узнал, что его отца отравила сама королева Гертруда, а все обставила так, словно убийцей был ее второй муж, брат короля?

— Это была бы совершенно другая пьеса. Не думаю, что Гамлет стал бы мстить своей матери. Скорее, отдалился бы от нее на максимально возможное расстояние.

— Что, кстати, сделал и Александр. Не зря же его Пушкин в одном из стихотворений назвал „кочующим деспотом“.

— Кочующий — да, конечно. А вот деспот… Боюсь, что солнце нашей поэзии несколько преувеличил, точнее, выдал свое желаемое за императорское действительное.

— Ну, это дела российские, а нам предстоит заниматься делами совсем иного государства. Если удастся осуществить план Марии, потомки сильно удивятся.

— Если дадут себе труд сохранить все это. Но вы правы: в девятнадцатом веке это должно произвести сенсацию. Вюртемберг окажется впереди остальной Европы лет на сто, а то и на все двести.

— Жаль, право, что Екатерина Павловна так и не смогла стать российской монархиней. Вся история могла бы пойти по другому…

— Коллега, дорогой коллега, у истории нет сослагательного наклонения. И вы, кстати, могли убедиться: какие бы усилия мы ни прилагали, нам так и не удается изменить ее основной ход. Так, мелкие детали, оттенки, но результат от этого — практически нулевой.

— К сожалению.

— Кто знает… Если бы мы смогли предотвратить смерть принца Ольденбургского, а императору Александру удалось бы не только провозгласить, но и сделать его своим наследником, замечательная российская аристократия могла бы поднять бунт совершенно по другому поводу. И восстание декабристов состоялось бы лет на десять раньше…

— С тем же результатом.

— Скорее всего. Виновных — в Сибирь, на трон — Николая, как природного и законного наследника. Не было бы только подвига жен декабристов, просто потому, что большинство из них просто не успело бы жениться.

— Действительно, историю изменить практически невозможно. Ее можно только чуть-чуть откорректировать.

— Чем мы, собственно, и занимаемся, уважаемый коллега…»


— Ваше величество… Ваше королевское величество…

Екатерина Павловна медленно возвращалась к реальной действительности, словно всплывала со дна глубокого темного омута. Она слышала, как кто-то обращается то ли к королю, то ли к королеве, но не было сил открыть глаза. Возможно, ее свекровь пришла навестить умирающего мужа. Нужно достойно ее приветствовать… но ах, боже мой, как это трудно — открыть глаза. Просто — открыть глаза.

— Очнитесь, ваше королевское величество. Все кончено.

Что кончено? О чем твердит этот знакомый голос? Странно, твердит по-русски, а она это только сейчас поняла. Конечно, ее зовет Мария. Но почему она так странно к ней обращается?

С огромным трудом Екатерина Павловна подняла веки. Она лежала в собственной постели, дневной свет загораживали бархатные портьеры, а возле нее действительно находилась Мария. Так это не сон? Но отчего так болит все тело?

— Что со мной, Мари? — спросила еле слышно Екатерина Павловна.

— У вас родилась прелестная дочурка, ваше величество! И вот уже час, как я пытаюсь привести вас в чувство.

— Почему вы так странно ко мне обращаетесь, Мари?

Мария ответила не сразу, она отошла в сторону и вернулась с белоснежным свертком на руках.

— Потому, что вы — королева, мадам. Супруга короля и мать вот этой очаровательной малютки-принцессы.

— А… его величество король? Что с ним?

— Его величество король Фридрих скончался сегодня ночью. А его величество король Вильгельм, ваш супруг, принимает присягу подданных в тронном зале.

— Уже… — прошептала Екатерина Павловна. — Так значит, я — королева?

— Да, ваше величество. Народ ликует: его любимая наследная принцесса, едва став королевой, произвела на свет дитя. Это считается счастливым предзнаменованием для всей страны. Угодно вам взглянуть на дочь?

— Ах, да, конечно, — спохватилась Екатерина Павловна. — Дайте мне ее.

Среди кружевных оборок личико новорожденной было еле различимо. Девочка спокойно спала и не почувствовала, как оказалась на руках у матери.

— Дочка… — прошептала та. — А Вильгельм, наверное, ждал сына…

— Его величество счастлив рождению принцессы.

— Дай-то Бог, — не слишком уверенно произнесла Екатерина Павловна. — Возьмите ребенка, Мари. Я еще слишком слаба. Странно, я совершенно не помню, как проходили роды.

— Они проходили нормально, ваше величество. Просто вы были измучены, и ваше обычное успокоительное подействовало сильнее — как снотворное. К тому же это не первые ваши роды…

«Наверное, я пошла в маменьку, — подумала Екатерина Павловна, снова закрывая глаза. — Первые два ребенка — мальчики, потом — шесть дочерей. Если так, то моему супругу долго придется ждать наследника престола… если он вообще его дождется. Впрочем, так рожать, как в этот раз, можно хоть каждый месяц, я даже ничего не почувствовала. Спасибо Марии, она действительно мой ангел-хранитель».

— Мы назовем девочку Марией-Фредерикой, — произнесла она, не открывая глаз. — Первое имя — в вашу честь, Мари.

— Но ваше величество… — растерялась та.

— Об этом будем знать только мы с вами, — сказала Екатерина Павловна. — Остальные все равно решат, что маленькую принцессу назвали так в честь деда-короля и бабки-императрицы. И пусть. По крайней мере, не будет лишних разговоров.

Она не знала, что горожанам и без того хватало тем для обсуждений. В один и тот же день — тридцатого октября — скончался старый король и появилась на свет его первая внучка. В народе говорили, что «красавица Кати» (а именно такое прозвище дали еще наследной принцессе вюртембержцы), вне всякого сомнения, принесла удачу королевскому дому, и что теперь наверняка настанут новые времена.

Они были и правы — и не правы. Вступившему на отцовский престол Вильгельму Первому вместе с короной досталось непростое наследство. Государственные дела были совершенно запущены, казна — практически пуста. Страна уже добрый десяток лет медленно, но верно, скатывалась к полному обнищанию. Роскошь процветала только при королевском дворе, но за нее расплачивались пока еще безропотные подданные.

Король Вильгельм сразу ввел экономию во всем, что могло дать практический эффект, причем не только финансовый. После длительных войн положение в королевстве усугубилось еще и тем, что за сырым и холодным летом по всей Европе был неурожай. Сразу же повысились цены — дороговизна была такой, что ничего подобного не помнили старики. Для Вюртемберга с его благодатным климатом ударом были и несколько неурожайных для виноградников лет.

Бедствия народа стали основной заботой королевской четы. Для Екатерины Павловны наступило время действовать. Теперь она могла в полной мере применить на деле всю свою природную энергию. Для осуществления обширных планов по оказанию помощи своим подданным королева в декабре 1816 года обратилась ко всем сословиям, призывая оказывать поддержку людям, находившимся в бедственном положении, заявив:

— Каждый гражданин должен помочь своему собрату, особенно когда жизнь полна бедствий.

Королева призывала помогать беднякам одеждой, пищей, топливом, а больным — лекарствами. Особой ее заботой были вдовы и сироты. Благотворительные общества распространились по всему королевству. А Екатерина Павловна принимала все полезные советы, приветствовала любые начинания, любую инициативу, откуда бы она ни исходила, ничуть не считая, что ее королевское достоинство будет этим ущемлено.

— Доставлять работу важнее, нежели подавать милостыню, — обронила она как-то в ответ на сетования вдовствующей королевы Шарлоты, что царствующие особы испокон веков подавали милостыню, а не организовывали какие-то там общества.

— Но вы забываете о своем высоком сане, — процедила сквозь зубы вдова.

— Высота сана тут не при чем, — отрезала Екатерина Павловна. — Можно родиться на троне и оказаться в жизни последним ничтожеством.

— Да вы просто якобинка, мадам! — ужаснулась ее свекровь.

— Нет, мадам, я — женщина и мать, а поскольку Бог рассудил сделать меня еще и королевой, то я обязана не только служить примером для своих подданных, но и оказывать им реальную помощь, а не раздавать милостыню по торжественным дням.

Эти слова Екатерины Вюртембергской оказались последней каплей, переполнившей чашу терпения Шарлоты Английской. Вдовствующая королева спустя несколько недель уехала на свою родину, где ее брат, принц-регент, предоставил ей один из загородных дворцов и дал возможность жить так, как она считала нужным. Двадцать лет замужества никак не сказались на Шарлоте — она осталась той же чопорной старой девой, какой была.

В голодную зиму 1817 года королева Екатерина работала по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, создавая для своих подданных возможности честных и приличных заработков. Были организованы школы по обучению девочек шитью и вязанию, прядильному ремеслу, открыты магазины по продаже различных изделий, изготовленных в этих школах. Спасая таким образом от нищеты детей, молодежь, королева приучала их к труду. На все эти цели было направлено богатое императорское приданое Екатерины Павловны.

Подобную идею подсказала ей Мария. Первоначально Екатерина Павловна собиралась создать особый фонд продовольствия, чтобы помогать из него нуждающимся. Король, ее супруг, одобрил этот проект, но Мария, увидев свою воспитанницу за бесконечными подсчетами, покачала головой:

— Подобным образом, ваше величество, вы сами скоро будете голодать. А народ приучите к тому, что никто вообще не захочет работать. Зачем, если есть возможность пойти к доброй королеве и получить все необходимое?

— И что вы предлагаете? — устало спросила Екатерина Павловна, откладывая перо. — Смотреть, как дети и старики умирают от голода и холода?

— Отнюдь. Просто есть два способа накормить голодающего: дать ему рыбу или дать удочку и научить ловить рыбу самостоятельно. Подумайте сами, ваше величество, какой путь выбрать.

— Разумеется, второй. Но это так сложно…

— Конечно. Зато действенно. Начните с девочек и девушек — им проще всего найти достойное занятие. Если женщина умеет шить, вязать и вышивать — она уж точно не умрет с голоду.

Так и появились школы для девочек. Но это было только начало долгого и многотрудного пути. Чтобы вырвать детей бедняков из нищенства, Екатерина Павловна, к уже существовавшим ремесленным школам, открыла еще одну, где четыреста детей обучали различным искусствам и кормили. Она придавала этой школе особое значение, так как хотела тем самым отделить детей от пагубного влиянии их нищенствующих родителей, нередко посылавших своих детей попрошайничать.

Королева сама посещала школу, строго взыскивая за непорядки, пробовала пищу… Кроме того, в королевстве были созданы вспомогательные (ссудные) кассы для людей, в силу разных причин оказавшихся в стесненных обстоятельствах, но желавших продолжать свое дело. Ничего подобного нигде в Европе еще не было.

Пока Благотворительное общество по оказанию помощи стремилось как можно быстрее снять самую неотложную проблему по спасению несчастных от голодной смерти, от нищенства, королева Екатерина начала осуществлять следующую часть программы. Она следовала примеру своей знаменитой бабки, чье имя носила, полностью разделяя ее идею: преобразование общества надо начинать с молодежи — с ее образования. Будущее любой страны зависит от уровня культуры подрастающих поколений и в немалой степени от образованности матерей — воспитательниц своих детей. Недаром Екатерина II, только взойдя на трон, начала преобразование малопросвещенного тогда в основной своей массе русского дворянства с создания широкой сети училищ.

Внимание к образованию общества, особенно к женскому образованию, было продолжено ее невесткой, императрицей Марией Федоровной, которая вошла в историю России как основательница, покровительница немалого числа институтов, школ и различных училищ, приютов знаменитого по всей России «Ведомства императрицы Марии».

Екатерина Павловна тоже понимала, что и в Вюртемберге надо исподволь, издалека начинать исправление общественных нравов, огрубевших за долгие десятилетия деспотического правления не слишком просвещенных и гуманных герцогов, за долгие годы наполеоновских войн. И начинать надо с семьи, где женщина является духовной опорой.

Так встал вопрос о создании системы светского воспитания и образования девушек из высшего и среднего сословий. Хотя и до приезда Екатерины Павловны в Вюртемберге были подобные попытки, но действующих учреждений такого рода в королевстве все еще не было.

Традиционным оставалось воспитание мальчиков, юношей, и королева старалась всячески содействовать и в этом деле. Летом 1817 года король Вильгельм учредил Общество для поощрения и распространения сельского домоводства и промышленности. Екатерина Павловна стала попечительницей и деятельным членом нового общества. На свои средства она выписывала из разных стран лучшие семена, самые совершенные машины, учредила премии за изобретения, за работы по улучшению почв, за разведение лесов, садов. Королева учредила и Училище для образования сельских хозяев. Она выделила средства для обучения в Гогенгеймском училище сельского хозяйства нескольких мальчиков из бедных семей.

Усилия королевы Екатерины и ее помощников не пропали даром. Наоборот, ей удалось в голодные 1816–1817 годы спасти немало людей, поддержать их в самые трудные зимние месяцы. Уже в марте вюртембергские городские и сельские представители поднесли королеве благодарственный адрес:

«Действия женского благотворительного Общества, обязанного своим существованием Вам, Королева Августейшая, ощутимы во всех концах государства. Голодные находят работу и хлеб; число нищих уменьшилось, и вскоре их не будет вовсе, вызванный бедствиями разврат нравственности нашел преграду, чувства человеколюбия, сострадания и благотворения возбуждены в сердцах многих людей и, составляя великий семейственный союз всех вюртембержцев, осуществили на деле прекрасную мысль, которой Ваше Величество увлекли нас при учреждении сего Общества».

Лето 1817 года выдалось урожайным, время крайней нужды миновало, и теперь Екатерина Павловна смогла приступить к осуществлению своего плана— созданию учебного заведения для воспитания девушек, по образцу институтов, давно существовавших в России, — наследственное увлечение женщин из русского императорского дома! Королева Екатерина хотела дать девушкам по возможности истинное, разностороннее образование. Она была против внешнего блеска, поэтому сразу поставила условием скромность в быте и одежде учениц.

Все траты на первоначальное обзаведение Екатерина Павловна взяла на себя. Стать первыми институтками пожелали около двухсот девушек. Открытие состоялось 17 августа 1818 года. Будущие воспитанницы в белых платьях, их родные, друзья встретили королеву, которую проводили в здание института.

— Если бы вы знали, как у меня бьется сердце, — шепнула в волнении Екатерина Павловна своей верной Марии.

— Я знаю, ваше величество, — улыбнулась та в ответ.

При открытии заведения королева произнесла речь, которую написала сама; там были слова: «Нравственная сила — это единственная опора женщины, а облагороженный образованием ее характер — лучшее приданое для жизни в обоих мирах — и в настоящем, и в будущем».

Среди всех этих многочисленных забот по благотворительности, по облагораживанию нравов народа, внешнего облика страны в июне 1818 года королева родила вторую дочь — принцессу Софию-Фредерику. Родила так же легко, как и первую, но король на сей раз не выразил особого восторга: он ждал наследника.

— Бедный Вилли, — сказала королева Марии, — боюсь, что ему придется вытерпеть появление на свет еще четырех девиц. Ах, если бы в нашей семье были случаи рождения двойни! Я бы справилась со своей задачей в два раза скорее.

— Пожелайте лучше, чтобы у вас в двух следующих случаях были тройняшки, — не без иронии посоветовала ей Мария. — Тогда его величеству придется ждать появления наследника всего-навсего три года. Или даже два.

— Не вижу тут ничего смешного, — нахмурилась Екатерина Павловна. — Я ведь должна думать и о продолжении династии, а не только о благополучии своего народа.

— Ах, ваше величество, вы по-прежнему стремитесь объять необъятное. Успокойтесь. Ваша августейшая бабушка имела единственного сына, но, как видите, династия расцвела пышным цветом.

— Да, действительно…

Но своему постоянному корреспонденту, знаменитому писателю и теперь уже придворному историку Николаю Васильевичу Карамзину Екатерина Павловна описывала свою жизнь совсем в иных тонах:

«…Бог дал мне вторую дочь, здоровую, милую; вообще я не знаю, чем заслужила все его милости ко мне; счастье мое совершенно, не имею другого желания, лишь бы оно продолжалось …Каждый день я читаю, учусь и мысленно благодарю автора за его труды… Король поручил мне сказать вам, что он с нетерпением ожидает перевода, дабы познакомиться с моими предками».

Это был ответ на присланные Карамзиным очередные тома его «Истории государства Российского». Екатерина Павловна не забывала своей первой родины. Она по-прежнему интересовалась ее жизнью, была в курсе новых литературных событий и, как явствует из ее переписки, приобщала к этому и короля, своего супруга. Правда, в отличие от Георга Ольденбургского, Вильгельм Вюртембержский не знал русского языка и не стремился им овладеть. У него хватало других, воистину королевских забот. В 1817 году Вильгельм отменил личную крепостную зависимость, а два года спустя ввел конституцию.

О результатах деятельности короля Вильгельма писал адъютант императора Александра А.М.Михайловский-Данилевский, сопровождавший его на конгресс в Ахен. По дороге туда император посетил сестру и зятя:

«Я выехал сегодня, 20 ноября 1818 годаиз Штутгарта в десятом часу. Король с супругой своею провожали императора до Хейльбронна… Находясь при вюртембергском дворе три дня, я нашел, что он совсем изменился с тех пор, как мы были в Штутгарте в 1815 году.

Трудно представить себе, до какой степени покойный король любил пышность. Теперь же нет более ни швейцарской гвардии, ни старинных немецких драбантов, ни пажей, ни камергеров; золотое шитье с мундиров исчезло; от всего прежнего великолепия — которое, впрочем, очень дорого обходилось народу и стоило ему много слез, а монарху проклятий — осталась только на замке одна огромная корона (таким слишком конкретным способом король когда-то самоутверждался).

Теперь двор устроен почти на военную ногу, почетные придворные должности занимают адъютанты короля… Адъютанты с превосходным образованием и находятся во цвете лет; они только и говорят о сражениях и о военных действиях. Если бы в Вюртемберге было 200 тысяч войска, а не 10 тысяч, как теперь, то нет сомнения, что сия держава имела бы большой вес в Европе, ибо король одарен редким умом и отличными воинскими способностями, а с супругою его, конечно, никакая особа ее пола сравниться не может».

В этом признании царского флигель-адъютанта насчет Екатерины Павловны нет преувеличения. Он и раньше отдавал должное многочисленным способностям великой княгини. Теперь же, когда она стала королевой, когда в полной мере расцвела ее женская красота, когда она наконец-то почувствовала себя монархиней, все ее дарования, все отпущенные ей природой силы получили применение.

Но само свидание с любимым братом оказалось для Екатерины Павловны сильным разочарованием. Вместо молодого, энергичного, элегантного красавца, кумира всех без исключения дам на Венском конгрессе, она увидела практически пожилого человека с нездоровым цветом лица, сутулого, подверженного приступам необъяснимой меланхолии и столь же необъяснимого раздражения.

— Что с тобой, Саша? — спросила она его во время одной из прогулок вдвоем по осеннему парку. — Ты болен?

Александр передернул плечами:

— Какое это имеет значение, Като? Я уже решил: как только мне исполнится пятьдесят лет, я отрекусь от престола в пользу Николая. Он, кстати, на редкость удачно женился, и я за него искренне рад. Великая княгиня Александра уже родила первенца, которого назвали в мою честь… Несчастное дитя!

— Почему несчастное? — удивилась Екатерина Павловна.

— Мое имя приносит одни несчастья, — совершенно серьезно ответил ей император. — Бабушка, царствие ей небесное, дала мне имя в честь Александра Македонского, великого завоевателя…

— Тебя тоже называют «освободителем Европы».

— Называли, Като, называли. Все это уже в прошлом. В Европе меня терпеть не могут, в России — ненавидят, маменька откровенно ждет моей кончины, а нежная супруга возобновила роман с князем Чарторыжским…

— С каких пор тебя волнуют увлечения императрицы? — усмехнулась Екатерина Павловна.

— С тех пор, как я увидел нормальную семейную жизнь. Ты счастлива, брат Николай — счастлив, даже брат Константин обрел счастье и управу на свой необузданный нрав в объятиях прекрасной графини Грудзинской. Теперь она — княгиня Лович и морганатическая супруга великого князя.

— Я ничего не знала о браке Константина, — медленно сказала Екатерина Павловна. — Маменька пишет редко и скупо, особенно о чисто семейных делах. Она, кстати, не в восторге от супруги Николая.

— Естественно, — желчно усмехнулся Александр. — Шарлотта настолько безупречна, что одно это приводит маменьку в постоянное раздражение. К тому же она ревнует Николая к жене. Ему пришлось с боем вырывать у нее согласие на то, чтобы жить отдельно, в Аничковом дворце, так что теперь она тиранит только бедного Мишу.

— Но кажется, она сама выбирала Николаю жену?

— Не совсем так. В 1814 году Николай совершил поездку во Францию и при возвращении, проездом через Берлин, познакомился с прусской принцессой Шарлоттой, о которой, как о возможной невесте, говорила ему маменька. Представь себе, Като, это оказалась любовь с первого взгляда, причем взаимная.

— Действительно невероятно.

— Примерно год они переписывались, а затем Николай снова отправился в Берлин. И там, на парадном обеде в его честь, провозгласил тост за свою помолвку с принцессой Шарлоттой.

— Весьма мужественный поступок, должна сказать.

— Более чем. Но поскольку великий князь был еще несовершеннолетним, маменька настояла на том, чтобы бракосочетание было отложено на два года.

— Бедняжка Ники!

— Ну, все хорошо, что хорошо кончается. 31 мая 1817 года принцесса Шарлотта, в сопровождении своего брата, будущего императора Вильгельма I, выехала в Санкт-Петербург. 24 июня было совершено миропомазание невесты с наречением её Александрой Федоровной, а 1 июля совершено торжественное бракосочетание.

— Если не ошибаюсь, Шарлотта — дочь покойной королевы Луизы, общепризнанной красавицы. Она тоже очень хороша собой?

— Она просто хороша собой — этого достаточно для семейной жизни.

— Я это тоже поняла, — тихо произнесла Екатерина Павловна. — Для моей семейной жизни вполне достаточно того, что мне есть, чем себя занять, помимо рождения и воспитания детей.

— И чем же? — не без иронии осведомился Александр.

— Просвещением, — не обращая внимания на насмешку, твердо ответила Екатерина Павловна. — Просвещением и образованием женщин, ибо только в этом случае они смогут воспитать достойных граждан своего государства… Кстати о женщинах, Саша. У нас с его величеством королем к тебе просьба…

— Да?

— Вилли хотел бы перевезти останки своей матери из России в Вюртемберг, чтобы захоронить рядом с отцом. Ты позволишь?

— Разумеется. Сегодня же прикажу отдать все необходимые распоряжения и подготовить документы. Я думал, ты попросишь что-то более существенное.

— Что же? У меня все есть. Я самая счастливая женщина на свете.

— Не говори так, Като! — с каким-то суеверным ужасом воскликнул Александр. — Никогда не говори! Ты сглазишь сама себя.

— Тебя ли я слышу, Саша? — изумилась Екатерина Павловна. — Ты никогда ничего не боялся, а уж что касается сглаза, порчи и всего остального… Откуда это взялось?

— Жизнь научила, — мрачно ответил Александр. — Все мои проекты оказались замками на песке, друзья — предателями, женщины — изменницами, соратники — трусами и корыстолюбцами.

— А ты не слишком сгущаешь краски, Саша? — мягко спросила сестра.

— Не слишком. В Вене я многому научился. Мне подсовывали там самых обольстительных женщин: графиню Розину Эстергази, «царственную красавицу», графиню Заурия, «дьявольскую красавицу», графиню Каролину Чечени, «кокетливую красавицу», графиню Юлию Зичи, «небесную красавицу», княгиню Габриэль Ауэрсперг, «сентиментальную красавицу». И все эти создания оказались лишь «дипломатическим и разведывательным оружием», которое так кружило мне голову, что венское правительство приобретало из первых рук точные сведения о моих планах.

— Но теперь-то ты это понял. И что же?

— А то, что я могу только благодарить Бога за то, что он смирил меня и укротил мою гордыню…

— А я, пожалуй, поблагодарю Господа за то, что он не сделал этого несколько лет назад. В таком состоянии духа ты вряд ли бы стал освободителем Европы.

Александр ничего не ответил, только посмотрел на свою сестру затравленным взглядом. Не раз и не два вспомнит потом королева Екатерина этот взгляд, в котором не было ничего императорского…

Но обещание, данное сестре, Александр выполнил. Через месяц после его визита в Штутгарт доставили гроб с останками принцессы Августы. В официальном докладе тогдашнего губернатора Эстляндии императору сообщалось, что, когда вскрыли гроб принцессы, никаких следов младенца или насильственной смерти не нашли. Принцессу торжественно похоронили рядом с ее супругом и король Вильгельм, похоже, успокоился и забыл о своей несчастной матери.

В конце концов, свой долг перед нею он выполнил, хотя практически не помнил: только какие-то разрозненные, смутные видения белокурой женщины с голубыми глазами, которая склоняется над его кроваткой.

За два года жизни в Вюртемберге Екатерина Павловна всего два раза покидала Штутгарт: летом 1816 года, еще наследной принцессой, она с мужем путешествовала по Швейцарии, и в следующем году, когда стало ясно, что крайняя нужда в королевстве была уже позади. На этот раз она поехала на лечение в Баден-Баден, хотя ее здоровье не вызывало у лейб-медиков никакого опасения.

Действительно, королева, как никогда, была деятельна, энергична, полна планов. В Баден-Бадене во время прогулок с Марией она часто их обсуждала, причем настолько увлеченно, что однажды Мария не выдержала:

— Ваше величество, к чему такая спешка? Вы будто хотите за один день сделать то, на что другие тратят долгие годы.

— Боюсь, что у меня нет такого запаса времени, — неожиданно для Марии ответила королева.

— Бог мой, что за мрачные мысли? Вы плохо себя чувствуете?

Екатерина Павловна покачала головой:

— Нет, чувствую я себя, благодарение Богу, прекрасно. Но иногда… Иногда у меня бывает такое странное ощущение, что конец может наступить в любой момент, а потому мне не следует откладывать то, что можно еще сделать. Я должна дорожить временем.

— Ваше величество, — сказала не на шутку встревоженная Мария, — поясните ваши слова. Что значит ощущение наступления конца? Вас мучают головные боли? Кружится голова? Скажите мне, ради Бога!

Екатерина Павловна улыбнулась какой-то отрешенной улыбкой:

— Это невозможно выразить словами, Мария. Порой я чувствую, что сердце вот-вот перестанет биться, у меня темнеет в глазах, я перестаю ощущать собственное тело… А потом все проходит.

— Ваше величество…

— Довольно об этом, Мари, — нетерпеливо перебила ее королева. — Мы скоро уедем домой, а мне еще нужно нанести визит моей невестке. Я обещала императору, что сделаю это.

— Это обязательно?

— Мария, дорогая моя Мария, я ведь теперь королева. Значит, должна подчиняться еще более жестким правилам этикета, чем раньше. Забавно, как я мечтала о короне, а теперь, обретя ее…

— Да?

— Нет, это глупо. Я — королева, мои мечты исполнились, и довольно. Императрица Елизавета гостит у своих родных в Карлсруэ, значит, через три дня мы отправимся туда, а затем — в Штудгарт. Я и так слишком долго бездельничаю.

Марии, всерьез обеспокоенной этим разговором, удалось только заручиться согласием Екатерины Павловны показаться одному знаменитому врачу, который инкогнито поселился в Баден-Бадене и принимает только немногих избранных пациентов.

Два дня, проведенные при дворе в Карлсруэ, показались Марии вечностью. Ее воспитанница, однако, так не считала, и не без удовольствия играла роль монархини, посетившей другую, равную ей монархиню. Правда, вдали от России Елизавета Алексевна совершенно преобразилась: она была просто баденской принцессой, каковой, собственно, и оставалась все двадцать лет своего брака. Ее естественность и простота почти примирили с ней золовку: Екатерина Павловна тоже могла быть воплощенным обаянием, если желала.

— Ваше императорское величество должно обещать мне, что посетит нас по дороге в Россию, — сказала она невестке, прощаясь. — Король, мой супруг, будет счастлив принять такую высокую гостью.

Елизавета Алексеевна с признательностью наклонила голову:

— Даю слово. Только прошу вас, давайте теперь отбросим все титулы. Зовите меня просто Лиз, как мой супруг.

— Могу я, в свою очередь просить вас звать меня тоже просто по имени?

— Разумеется, дорогая Като. Я всем сердцем этого желаю.

«Александр бы порадовался этому примирению, — подумала Мария, присутствовашая при разговоре. — Император терпеть не может семейных склок. Похоже, моя Като действительно повзрослела. И все-таки нужно, чтобы сюда прислали врача. В Штутгарте организовать появление незнакомца будет куда труднее…»

Накануне отъезда в Штутгарт королева Екатерина в сопровождении отдной только Марии отправилась на окраину Баден-Бадена в простой черной карете без гербов. Организовать именно такую поездку оказалось куда легче, нежели предполагала Мария: ее воспитанница вовсе не стремилась афишировать свой визит к какому бы то ни было врачу. Екатерина Павловна прекрасно знала, как молниеносно в Европе распространяются слухи, особенно самые нелепые.

Карета подъехала к небольшому домику, стоявшему в глубине сада. Почти все листья с деревьев уже опали, и только вьющийся дикий виноград упорно не желал признавать приход зимы и сохранил свой великолепный багрянец. Даже в сумерках его густые плети походили на богатую раму, совершенно затмевавшую сам дом.

Обе женщины вышли из кареты и поднялись по нескольким ступенькам крыльца ко входной двери, которая уже была открыта. На пороге их встретил седой мужчина в очках, одетый во все черное, и провел в комнату, ярко освещенную чуть ли не двумя дюжинами свечей.

— А где врач? — шепотом спросила Екатерина Павловна у Марии.

Встречавшего их мужчину она явно приняла за слугу.

— С вашего позволения, королева, врач это я, — отозвался мужчина.

Он прекрасно говорил по-русски, но чуткое ухо Екатерины Павловны все-таки уловило то ли легкий акцент, то ли странную интонацию, то ли непривычную манеру речи. Особенно поразило ее обращение — «королева», подобное она слышала впервые.

— Он иностранец? — шепотом спросила Екатерина Павловна у Марии по-французски.

— Да, ваше королевское величество. Он родился где-то в Скандинавии, кажется, — ответила Мария тоже по-французски, лишь чуть покривив душой.

Она понятия не имела, где родился этот врач, но знала, что принимает он своих больных в Санкт-Петербурге. Только не в том, который так хорошо знала королева Екатерина. А в том, где самый квалифицированный специалист в своей области понятия не имел, как нужно разговаривать с коронованными особами. Да ему это было и ни к чему.

— Давайте сначала побеседуем, королева, — предложил врач, жестом указывая на кожаное кресло возле письменного стола. — Расскажите мне о ваших недомоганиях как можно подробнее. Важна любая мелочь.

Несколько удивившись, что врач не щупает у нее пульс и, похоже, не собирается выслушивать ее грудь, Екатерина Павловна начала рассказывать. Первоначально ей было трудно припомнить, когда ее что-то беспокоило и в связи с чем, но Мария тут же приходила на помощь. Оказалось, что наперсница королевы помнит абсолютно все, что касается ее величества. Кроме одной вещи.

— И еще, доктор, — понизив голос сказала Екатерина Павловна, — я, кажется, опять жду ребенка. Все признаки на лицо.

— Вот как, — бесстрастно отозвался врач, хотя на лице его мелькнуло какое-то странное выражение. — Тогда раскажите мне подробнее и о ваших предыдущих беременностях.

Разговор продолжался почти час. К удивлению Екатерины Павловны, странный врач ничего не записывал, только кивал головой и иногда задавал вопросы. Закончив беседу, он предложил:

— Если вы ляжете вот на эту кушетку, королева, мы продолжим осмотр.

Екатерина Павловна вопросительно взглянула на Марию. Та наклонила голову в знак согласия и сказала:

— Позвольте, ваше королевское величество, я освобожу вашу руку до локтя.

И изумленная королева почувствовала, как к сгибу ее локтя прикоснулось что-то инородное. Укол был слабее комариного укуса. Она на мгновение прикрыла глаза, а когда снова открыла их, врач уже сидел за столом.

— Позвольте, я помогу вам подняться, ваше величество, — сказала Мария.

— Что это было, доктор? — осведомилась Екатерина Павловна.

— Осмотр, королева, обычный осмотр. Теперь я могу сказать вам, что с вами все в порядке, но… Но нужно беречься. Простуда, переутомление, бессонные ночи — все это вам противопоказано. А вот прогулки, наоборот, будут очень полезны. Только не верхом, конечно, но это вы и сами понимаете. Кроме того, я сейчас составлю лекарство, которое вы будете принимать утром и вечером.

— Чем же я больна? — спокойно спросила Екатерина Павловна.

— Мы называем это стрессом и его последствиями, королева.

— Простите? — подняла она брови.

— О, это я прошу прощения. У вас, королева, ослаблены нервы, вы слишком много пережили в своей жизни и совершенно не щадили себя. Лекарство поможет вам обрести душевное равновесие и укрепит ваши нервы. И облегчит ожидание ребенка.

— Только-то, — с заметным облегчением прошептала Екатерина Павловна.

— Это не пустяк, королева. От этого и появляются те головные боли, которые вас мучают. Но я дам вам новое лекарство и от них тоже. Точнее, дам их для вас Марии… вашей спутнице.

Легкое замешательство врача не ускользнуло от внимания королевы.

— Вы знакомы с мадемуазель Аделинской? — спросила она.

— Да, в России мы пару раз встречались, но это было довольно давно.

— Простите доктору его фамильярность, ваше королевское величество, — быстро вмешалась Мария. — Он учился у моего покойного отца, когда я была совсем еще девочкой.

— Ах, вот как, — улыбнулась Екатерина Павловна. — Тогда мне все понятно. Благодарю вас, доктор. Что касается вознаграждения…

— Пусть это не беспокоит ваше королевское величество, — снова вмешалась Мария. — Все уже улажено.

Доктор тем временем удалился в соседнюю комнату, судя по всему — лабораторию, чтобы приготовить обещанное лекарство. А Екатерина Павловна, к своему удивлению, чувствовала, что после осмотра она как будто обновилась. Сердце билось ровно и спокойно, настроение было чуть приподнятым и даже та легкая головная боль, которая было появилась в начале визита, исчезла.

— Как странно, Мария, — сказала она, — я еще не принимала никаких лекарств, а уже чувствую себя намного лучше. Это, должно быть, великий врач. Как его имя?

Мария замялась.

— Ваше королевское величество, доктор хотел бы сохранить полное инкогнито. Он здесь на отдыхе, а если узнают, что…

— Я поняла. Но если вдруг снова понадобится…

— Не беспокойтесь, ваше величество, я всегда сумею с ним связаться, — отозвалась Мария, не дослушав.

Екатерина Павловна внимательно посмотрела на свою наперсницу:

— Вы что-то не договариваете, Мария. Но, видимо, здесь какая-то чужая тайна. А я уже успела убедиться, что тайны вы хранить умеете.

— Да простит меня ваше королевское величество…

— Не стоит извиняться. Все правильно. Что бы я делала без вас, Мария?

— Что бы я делала без вас, ваше величество? — очень серьезно ответила та. — А, вот и доктор! Теперь у нас есть лекарства и я могу быть спокойна за здоровье вашего величества.

Екатерина Павловна не заметила, как вместе с лекарствами врач передал Марии сложенный вчетверо листок бумаги, который та молниеносным движением спрятала в какой-то потайной карман своего неизменого черного платья…

— А король знает о том, что ваше величество ждет ребенка? — осведомилась Мария на обратном пути.

— Нет. Пока еще нет. Срок совсем маленький, и я не хочу волновать Вилли до времени. Мужчины так странно к этому относятся…

— Пожалуй, вы правы, ваше величество.

— Ах, если бы на этот раз родился мальчик! Мне больше и желать от жизни было бы нечего.

— Не говорите так, ваше величество, — нахмурилась Мария. — Когда человеку нечего желать от жизни, ему и жить незачем. А вы еще так молоды.

— Я молода? — рассмеялась Екатерина Павловна. — Мария, вы шутите, конечно. Мне ведь уже тридцать лет!

— Позволю себе напомнить, что вашей августейшей бабушке было тридцать четыре года, когда она стала императрицею. И старухой она себя вовсе не считала, наоборот. Между прочим, она, как и вы, первоначально тратила очень много сил, чтобы сжиться с новой родиной.

— Это верно. Только бабушка из крошечного княжества переехала в огромную страну, а я… я все сделала наоборот. По масштабам мой Вюртемберг не сравнить с Россией…

— Тем лучше, ваше величество. Вы быстрее очаруете всех без исключения ваших подданных и принесете благо стране. Позволю себе заметить, что остротой ума, одаренностью и энергичностью вы ничуть не уступаете вашей августейшей бабушке. И любимое выражение у вас — то же, что было у нее.

— Для меня существует только одно достойное занятие — истина. Так оно и есть, вы же знаете, Мария. Но довольно об этом. Завтра мы возвращаемся в Вюртемберг, хватит бездельничать. Я здорова, благодарение Господу. А остальное…

«Остальное» с нетерпением ждало королеву в ее маленьком государстве. Малышки-дочери, о которых нужно было ежедневно заботиться, сыновья, которых нужно было воспитывать так, как воспитывали саму Екатерину Павловну и ее старших братьев, супруг-король, привыкший видеть в жене не только женщину, но и самого деятельного своего помощника.

Да еще нужно было готовиться к визиту императрицы Елизаветы, лично проследить за тем, чтобы приготовленный для нее особняк в Штутгарте был достаточно удобен. Нужно было отвечать на регулярные письма матери и брата, поддерживать переписку с российскими друзьями. Нужно было, наконец, заниматься государственными делами — а именно таковыми королева считала деятельность созданных ею институтов, школ, училищ, мастерских.

Мария не отходила от Екатерины Павловны ни на шаг: заставляла отдыхать днем хотя бы час, гулять, вовремя принимать лекарства. Верная наперсница как-то вдруг постарела, хотя давно уже перешагнула пятидесятилетний рубеж — начало глубокой старости по тогдашним понятиям. Но ее воспитанница этого не замечала — тридцать лет Мария неотступно находилась рядом и, с точки зрения королевы Екатерины, ни капельки не изменилась.

Рождество при королевском дворе праздновали дважды: протестантское и православное, что очень нравилось детям, но сильно утомляло взрослых. Хотя на этот раз все удалось устроить как нельзя лучше: маленькие принцы отправились погостить к своей тетке в Веймар, а маленькие принцессы еще не понимали, чем праздники отличаются от будней.

На Рождество король Вильгельм преподнес своей супруге поистине королевский подарок: готовый план строительства новой больницы для неимущих в пригороде Штутгарта. На следующий день королева отправилась туда в коляске и пришла в восторг от увиденного: больницу предполагалось устроить в старинном, давно заброшенном доме угасшего дворянского рода.

Вокруг довольно большого дома был парк, когда-то ухоженный, а теперь почти превратившийся в лес, и Екатерина Павловна тут же взялась за планы восстановления этого парка, строительства хорошей дороги из города к больнице, подбору медицинского персонала… В этих хлопотах она не заметила, как пришел новый, 1919 год. Вернулись ее сыновья, чтобы отметить православное Рождество вместе с матерью и отчимом, и Екатерина Павловна первым делом отправилась показывать мальчикам будущую образцовую больницу.

День был ненастный, слякотный, легкий морозец, стоявший после Нового года, сменился промозглой сыростью, и королева слегка озябла. По возвращении во дворец она почувствовала редкое для нее в последнее время недомогание, и Мария настояла на том, чтобы Екатерина Павловна тут же легла в постель, выпила лекарственные отвары, приняла необходимые лекарства. Обе женщины были уверены, что утром все бесследно пройдет. Но их ожидания не сбылись.

Ночью у королевы поднялась температура, появился озноб, она жаловалась Марии на то, что руки и ноги у нее стали совершенно ледяными. Но на ощупь и руки, и лоб Екатерины Павловны были горячими, а к утру на лице появилась какая-то сыпь, пока еще чуть заметная.

— Легкая ревматическая лихорадка, — объявил призванный лейб-медик, осмотрев королеву. — Ничего опасного, покой, прохладительное питье, липовый чай.

— Ее величество в детстве не болела ни корью, ни скарлатиной, — негромко заметила Мария, находившаяся рядом. — Не может ли это быть…

— Не может, милостивая госпожа, — отрезал лейб-медик. — В королевстве на сегодняшний день не известны случаи подобных болезней, и ее величеству негде было заразиться. Я доложу его величеству, что ее величеству нужен только покой и забота…

— Доложите, — пожала плечами Мария. — Но я все-таки прослежу за тем, чтобы дети пока не посещали покои ее величества. Хотя бы три дня — до Рождества.

Лейб-медик величественно кивнул в знак согласия и удалился, а Мария вернулась к постели Екатерины Павловны. Королева дремала, и лоб ее был не такой горячий, как несколько часов тому назад. Возможно, лейб-медик был прав, ничего серьезного, просто «красавица Като» обладала отменным здоровьем, и Мария не привыкла видеть ее в другом состоянии. Разве что приступы головных болей… но на них королева на сей раз не жаловалась.

Ближе к обеду Екатерину Павловну посетил король, испытывавший, несмотря на успокоительные заверения врача, некоторую тревогу за обожаемую супругу. Королева уже не дремала, она полусидела в подушках и вовсе не выглядела серьезно больной.

— Как вы, душенька? — осведомился Вильгельм. — Вам лучше?

— Благодарю вас, друг мой, все хорошо. К завтрашнему утру я буду совершенно здорова.

— Думаю, вам не стоит так спешить. Дня два-три отдыха…

— Друг мой, вы же знаете, лучший отдых для меня — это деятельность.

Король нежно поцеловал руку жены.

— Знаю, душенька. Но хотя бы два дня…

— Через три дня прибывает императрица Елизавета.

— Ах, да! Ну, что ж, я лично прослежу за тем, чтобы все было готово. А вы только примете участие в самой встрече нашей августейшей родственницы. Обещаете?

— Обещаю, друг мой, — улыбнулась Екатерина Павловна. — Не волнуйтесь, я поправлюсь и тогда… Тогда я приготовлю вам замечательный сюрприз.

Король еще раз поцеловал ее руку и, совершенно успокоенный, вышел из покоев королевы. Та поудобнее строилась в подушках и попросила:

— Мария, сходите, пожалуйста, к принцессам. Их бонна вчера говорила, что малышке Софи нездоровится. Наверное, режутся зубки. Я хочу знать наверняка. А потом пошлите кого-нибудь к принцам, чтобы они обо мне не беспокоились.

Мария вместо реверанса кивнула — вольность, которую она позволяла себе только наедине с Екатериной Павловной, — и выскользнула из комнаты. А королева вдруг ощутила, как острая ледяная игла медленно вошла в голову и скользнула до самого сердца. Она хотела протянуть руку к колокольчику, но не смогла даже шевельнуть хотя бы пальцем. Потом в глазах потемнело, и без того неяркий свет зимнего дня окончательно померк, осталась только боль — почти невыносимая. А потом не стало и ее…

Когда Мария вернулась, она увидела искаженное, запрокинутое лицо королевы и кинулась к ней. Но сердце ее обожаемой воспитанницы уже не билось. На глазах у Марии страдальческое выражение постепенно исчезало, черты разглаживались, и несколько минут спустя Екатерина Павловна уже казалась спящей, а не мертвой. Если бы не бледность этого прекрасного лица, такая бледность, какой не бывает у спящих… не бывает у живых…

Примчавшийся на звук колокольчика лейб-медик только бессильно развел руками: великая княгиня российская, королева Вюртембежская Екатерина, красавица Като скончалась, не дожив до тридцати одного года, и оставив сиротами четверых детей. Ничто не указывало на опасность, о болезни королевы ничего не сообщалось народу, король только что отправился в будущую резиденцию императрицы Елизаветы, чтобы выполнить данное жене обещание: лично все проверить.

Известие о кончине Екатерины Павловны стало полной неожиданностью для вюртембержцев. Скончалась она так внезапно, что тут же появилось множество слухов и нелепых историй, в которых обвиняли в ее смерти врачей, слуг, некоторых придворных и даже самого короля.

А сам король Вильгельм стоял у бездыханного тела жены, которую он оставил несколько часов тому назад в полной надежде на выздоровление. Он с каким-то упрямством отчаяния долго не хотел и не мог верить своей утрате: долго сидел над бездыханным телом своей супруги, сжимал в руках своих ее уже холодную руку, и ждал, когда она откроет глаза.

Об этом говорят и проникновенные поэтические строки Жуковского:

«Скажи, скажи, супруг осиротелый,

Чего над ней ты так упорно ждешь?

С ее лица приветное слетело,

В ее глазах узнанья не найдешь.

И в руку ей, рукой оцепенелой

Ответного движенья не возьмешь,

На голос чал зовущих недвижима…»

Жуковский в силу своего положения в императорской семье многое знал и видел, видел коронованных особ в минуты их обычных человеческих слабостей. Скорбел не только король Вильгельм и дети Екатерины Павловны, в окружении которых он шел три дня спустя за гробом супруги. Неподдельной была и народная скорбь: за два с небольшим года пребывания в Вюртемберге королева столько сделала для своих подданных, сколько не было сделано за предыдущие десятилетия.

Воспитанницы созданного ею института отправились в королевский замок, чтобы проститься со своей покровительницей. После похорон королевы на траурном собрании в институте его ректор сообщил, что король утвердил их просьбу — в память о супруге он дал институту имя «Екатерининский».

Память об основательнице института традиционно поддерживалась: каждый год в день кончины королевы Вюртембергской, зачитывался краткий обзор ее жизни…

Погребение Екатерины Павловны состоялось в склепе соборной церкви Штутгарта, а через два года, согласно высказанным ею когда-то пожеланиям, гроб был перенесен на вершину горы Ротенберг, где король Вильгельм выстроил православный храм Святой великомученицы Екатерины, чтобы в ее приделе похоронить останки жены. Это одно из самых поэтичных мест в окрестностях Штутгарта.

Король Вильгельм пригласил для постройки церкви архитектора Салуччи, уроженца Флоренции, служившего одно время у него при дворе. Церковь возвели в виде ротонды с четырьмя фронтонами — она имеет в плане форму креста. Над ротондой возвышается купол, на нем на шаре — позолоченный крест.

Вюртембергский журнал «Могgеnblat» так описывал место последнего упокоения своей королевы:

«С вершины горы Ротенберг представляется взору одна из прекраснейших картин королевства. Подошву ее облегает долина Неккара, покрытая лугами, пашнями, садами, рощами, мельницами, крестьянскими хижинами, множеством деревень. Вдали видны города Штутгарт, Канштадт, Людвигсбург и Эслинген с частью их окрестностей. До самой вершины горы тянутся виноградники…

На сей вершине Ротенберг, поднимающейся над всей благословенной страной, была некогда колыбель нынешнего Вюртембергского дома. Здесь, за несколько лет перед тем, в ясный весенний день благороднейшая дщерь Севера, незабвенная королева Вюртембергская Екатерина Павловна, любовалась прелестным местоположением. Ее супруг с вершины Ротенберг показывал ей благословенную южную страну…

Она хотела воздвигнуть здесь храм Искусства, достойный красоты здешней природы. И на этом же месте, по воле неисповедимой судьбы, ее супруг воздвиг храм, в коем почивают ее тленные останки…»

Однако не все разделяли скорбь по безвременно ушедшей королеве. Ничего не подозревавшая императрица Елизавета Алексеевна, намеревавшаяся отдать визит своей золовке, прибыла на последнюю почтовую станцию перед Штутгартом. Там ей и сообщили о том, что накануне Екатерина Павловна скончалась. Оправившись от первого потрясения, императрица… приказала ехать в Россию, не заезжая в столицу Вюртембергского королевства.

По-видимому, давняя неприязнь оказалась сильнее всех прочих, в том числе и истинно христианских, чувств, если известная своим трепетным отношением к правилам хорошего тона императрица не сочла необходимым отдать последний долг усопшей. Все знали, что императрица Елизавета и королева Екатерина были слишком разными, не любили друг друга, но как люди очень высокого сана должны были соблюдать этикет и поддерживать хотя бы иллюзию семейных добрых отношений.

Этого император Александр не смог простить супруге до самой своей смерти.

— Быть в нескольких верстах от несчастной Като и не приехать, чтобы выразить свои соболезнования вдовцу и сиротам! Это уму непостижимо! Так могла поступить только женщина, которая никогда никого не любила, — вынес приговор император, когда узнал о случившемся.

В Россию известие о неожиданной кончине Екатерины Павловны пришло в середине января. По воле случая, точнее, по жестокой игре судьбы, это известие пришло ко вдовствующей императрице одновременно с последним письмом дочери. Мария Федоровна несколько часов не могла осознать горькую истину и только повторяла, как заведенная?

— Като не умерла… нет, нет, она не умерла… Я этого не хотела, она не могла умереть. Като не умерла…

В самом Штутгарте происходили не менее драматичные, но более будничные события. Оцепеневшая от горя и обессилевшая от пролитых слез Мария в который уж раз перечитывала записку, врученную ей таинственным доктором в Бадене:

«Есть все основания предполагать наличие опухоли мозга, скорее всего — неоперабельной. Без специальной аппаратуры нет стопроцентной уверенности, но при сложивших обстоятельствах, когда операция невозможно, королева обречена. Она может прожить еще максимум год, при условии, что будет очень беречь себя. Но если она действительно беременна, роды ее убьют однозначно.

Словом, летальный исход может наступить в любую минуту, от любого напряжения и от любого недомогания. К этому и следует готовиться. Вам решать, сообщать ли диагноз королеве и ее близким. Те лекарства, которые я даю, могут лишь облегчить неизбежные страдания — не более того.

Следует также знать, что предрасположенность к таким заболеваниям передается по наследству, причем вперекрест — от отца к дочери, от матери — к сыну. Судя по тому, что мне известно, обе старшие сестры королевы умерли от аналогичного заболевания, возможно, им страдал и император Павел. Но это все — гипотезы.

Главное — уберечь от возможной опасности сыновей королевы, поскольку ее дочерям с этой стороны ничего не грозит. Но это уже — вне моей компетенции.

При случае внезапной потери сознания или сильного приступа головной боли надлежит…»

Далее следовал подробный перечень необходимых действий, который Мария уже знала наизусть. Они не понадобились — королева скончалась почти без страданий и боли, словно уснула. Благо для нее самой — и трагедия для оставшихся, любивших ее людей, которые не были готовы к такому стремительному концу.

— Я не уберегла ее, — прошептала Мария почти беззвучно. — И никто бы не уберег. Историю нельзя изменить, нельзя переписать. Все тщетно…

По версии придворных медиков, королева скончалась от удара вследствие «нервической лихорадки». И Мария не собиралась эту версию опровергать. Зачем? Возможно, срок ее миссии тоже истек, и нужно возвращаться. Но как же трудно, как невероятно трудно расстаться с тридцатью пятью годами прожитой здесь жизни! Если бы ей позволили остаться…

В это время в дверь комнаты Марии деликатно постучали. Камергер самого короля пришел просить ее немедленно явиться к монарху, который желал с ней побеседовать. Мария вытерла глаза и последовала за придворным.

Король Вильгельм принял ее стоя у камина. Он не предложил ей сесть, не озаботился какими-то вступительными фразами. Мария не верила своим глазам и ушам: перед ней стоял совсем другой человек, истинный сын своего отца, жестокий, непреклонный и не склонный к сантиментам.

— Мадам, я благодарю вас за многолетнюю службу при моей дорогой супруге. Соответствующее вознаграждение вам, разумеется, будет выплачено, так пожелала королева в своем завещании. Но о том, что вы должны оставаться в Штутгарте, там ничего не говорится. Я думаю, вам лучше вернуться в Россию, и чем скорее — тем лучше.

«Вот и решился вопрос о том, где мне доживать остаток жизни… Довольно большой остаток, если я вернусь туда, откуда была прислана… Что ж, значит, так тому и быть».

— Благодарю вас за все ваши милости, ваше королевское величество, — произнесла она, склонившись в низком реверансе. — Ваше пожелание для меня закон. Через три дня, а может быть, и раньше, я покину не только Штутгарт, но и королевство.

Вильгельм только сухо кивнул. Аудиенция была закончена. Мария сделала еще один реверанс — уже у двери, и выскользнула из королевских покоев…

Через два дня Мария исчезла. Никто не видел, чтобы она уезжала, ни одна из служанок не помогала ей собираться. Только ближе к вечеру садовник нашел у дальнего пруда в парке аккуратно сложенную одежду Марии Алединской и записку, придавленную камнем.

«Я ухожу, не ищите меня».

Тем не менее, ее искали — в этом самом пруду, но тщетно. Правда, другой садовник уверял, что вечером, накануне исчезновения госпожи Марии, он видел, как две фигуры, закутанные в длинные плащи, проскользнули мимо него к гроту в глубине парка. Уже темнело, и он побоялся следовать за ними…

Но садовнику, разумеется, никто не поверил. Да и при чем тут были какие-то фигуры? Верная наперсница королевы не выдержала вечной разлуки со своей любимицей и последовала за ней. Тело в пруду, правда, так и не нашли, но… скорее всего, недостаточно усердно искали.

В этот год зима была очень морозной. Холод вместе с обильным снегом пришел в середине января и держался чуть ли не до марта — небывалая погода для Вюртемберга. И если кто-то не мог вспомнить, когда умерла «красавица Като», достаточно было сказать:

— Это было в ту ужасную, нескончаемую и ледяную зиму…

А в России Екатерину Павловну забыли так же быстро, как и ее старших сестер. Она была всего лишь четвертой дочерью императора.

Мало кто понимал, что она была еще и одной из великих дочерей России.


Глава десятая И все-таки кузен… | В тени двуглавого орла, или жизнь и смерть Екатерины III | Эпилог