home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава восьмая

Скандальный Альбион

— Итак, все произошло по уже написанному сценарию. Жаль, что не удалось предотвратить пожар Москвы.

— И спасти жизнь герцога Ольденбургского…

— Да, это действительно огромная утрата. Практически наш план провалился. Екатерина никогда не станет российской императрицей.

— Кому-то из ее недоброжелателей стало известно про манифест. И этот «кто-то» донес о нем отравителю.

— Или отравительнице.

— Вы думаете, коллега, что искать все-таки надо женщину, несмотря на банальность этой поговорки?

— Пока это только предположения. Но теперь Екатерина фактически в безопасности. Жаль только, что ее заграничное путешествие затягивается. Хотя…

— Если вы имеете в виду, что можно влиять на события в России оставаясь за границей, то…

— Именно это я и имею в виду. Великая княгиня должна повлиять на императора, чтобы тот настоял на официальном отречении Константина от трона. Тогда еще есть шанс избежать событий на Сенатской площади.

— И Герцена никто будить не станет.

— Совершенно верно. Но есть еще один интересный момент. Мария сообщила, что ее покровительница желает посетить Англию. А там полно неженатых принцев крови. Если Екатерина выйдет замуж за одного из них и родит ребенка, неважно, мальчика или девочку, то не будет никакой королевы Виктории с ее злосчастным геном гемофилии.

— Тогда России не грозит появление Распутина, а наследник престола будет здоров.

— Вот именно. Это все, конечно, предположения, никто ведь точно не знает, откуда появилась эта страшная болезнь, но если есть хотя бы минимальный шанс…

— Захочет ли великая княгиня стать «просто» английской герцогиней?

— Трудно сказать. Екатерина — необычная женщина, политика и социальный статус значат для нее гораздо больше, нежели традиционное женское счастье. Тем более, она уже была замужем и у нее есть дети.

— В любом случае нужно проинструктировать Марию так, чтобы великая княгиня использовала свое обаяние и свои дипломатические способности во благо России, а не во вред ей.

— Мария последнее время жалуется, что Екатерина Павловна все меньше прислушивается к чьим-либо советам, и поступает исключительно по собственному желанию.

— Которое, как правило, непредсказуемо.

— Совершенно верно. Она уже не девочка, и даже не юная девушка, на которую можно серьезно повлиять. Задача становится все труднее и труднее.

— К счастью, можно не опасаться за ее жизнь… пока. Но на самом деле, если верить классической истории, у нас не так уж много времени.

— И не так уж много возможностей. Депрессию можно лечить и без непосредственного вмешательства наших врачей, но все остальное — крайне трудно, если вообще возможно.

— Что вы имеете в виду?

— Мария сообщила, что великая княгиня все больше и больше напоминает ей покойного императора Павла, с его внезапными переменами настроения, приступами раздражительности и так далее. Но она вполне адекватна, в отличие от своего покойного батюшки, и многое унаследовала от матери.

— В данном случае, это к лучшему.

— Безусловно. Только не стоит забывать о том, что все эти мелкие немецкие государства были настоящим рассадником безумия из-за бесконечных родственных браков.

— Не только безумия. Жестокости, непредсказуемой сентиментальности и обыкновенного слабоумия. Посмотрите на Англию времен Наполеона: королева, немка по происхождению, принесла туда массу подобных неприятностей. Тем не менее, женить своих сыновей стремилась во что бы то ни стало на немецких принцессах.

— Именно поэтому было бы крайне желательно, чтобы в эту династическую карусель вмешалась русская великая княгиня. Хотя, положа руку на сердце, русской крови в ней не больше, чем в любой из этих принцесс.

— Но несколько капель все же есть.

— Именно капель. В ее потомках не будет даже такой малости. А как говорил один известный литературный персонаж, «кровь — великая сила».

— Что ж, будем надеяться, что путешествие нашей сиятельной вдовы закончится новым браком.

— И что ее жажда короны будет, наконец, удовлетворена.

— Вот в этом, коллега, можно не сомневаться. Вопрос только в том, какая это будет корона.

— Время покажет…


Новый, 1814 год Екатерина Павловна встретила в Швейцарии, где, как ей казалось, могла бы прожить остаток жизни. Но… не тот характер был у великой княгини и вдовствующей герцогини, чтобы она смогла навсегда оставить свет, отказаться от своей неутолимой жажды странствий и поменять их на спокойствие и размеренность повседневной жизни вдали от больших городов.

— Мы продолжаем наше путешествие, Мари, — объявила она своей любимице. — К счастью, в Европе не бывает крещенских морозов, так что можно ехать дальше.

— Куда, ваше высочество? — спокойно поинтересовалась Мария. — В Англию?

— Нет. Для начала мы еще посетим несколько стран на континенте. Я хочу посетить родину моего покойного супруга— Ольденбург. Так что собирайтесь.

Мария присела перед Екатериной Павловной в быстром реверансе и отправилась отдавать распоряжения о подготовке к отъезду.

Европа медленно приходила в себя от кошмара наполеоновского нашествия. Того, кого раньше принимали как героя-освободителя, теперь всюду проклинали как тирана и убийцу. Искалеченные наполеоновские солдаты сотнями умирали, так и не добравшись до родной Франции, а те, кто сражался недалеко от родных мест, вернувшись, часто не находил ни своего дома, ни семьи.

Но уже приближалась первая за долгие годы мирная весна, города и села восстанавливались порой почти из пепла, а люди… люди, оплакав погибших и пропавших без вести, постепенно возвращались к своей обычной жизни.

Мысленно Екатерина Павловна сравнивала себя с этой землей, понесшей такие тяжелые утраты, опустошенной, и все-таки находящей в себе силы жить дальше. Она видела столько вдов, что собственное вдовство уже не казалось ей чем-то невероятным и несправедливым, и столько осиротевших, голодных и оборванных детей, что то и дело возносила благодарственную молитву Всевышнему за то, что ее собственные сыновья в безопасности, и никогда не узнают ни голода, ни холода, ни горечи полного сиротства.

— Мари, распорядитесь, пусть этих бедняжек накормят, — по несколько раз в день говорила она, видя из окна кареты маленьких оборванцев, греющихся вокруг костров. — Господи, надеюсь, что они найдут приют в какой-нибудь сердобольной семье или хотя бы в одном из монастырей.

Чем ближе был Ольденбург, тем больше оживала Екатерина Павловна, готовясь к новым встречам и новым впечатлениям. И они не заставили себя ждать. Об интересной встрече, произошедшей на подъезде к столице герцогства, Екатерина Павловна сообщала Александру:

«Я нашла здесь графа Строганова и несколько русских полков; среди солдат оказались и тверские ямщики, которых я знала. Мы очень обрадовались, увидев друг друга. Они умолили меня взять их лошадей, и я въехала в Ольденбург на тверских ямщиках, как раз на том самом, который бывал у нас».

Через несколько дней после приезда Екатерина Павловна писала генералу Деволану о своем пребывании в Ольденбурге:

«Я теперь на родине принца. Направляясь сюда, я сильно волновалась. Его отец и брат приняли меня с прежней дружбой. Город Ольденбург красив, и особенно радует, что он снова оживлен. Жители очень пострадали от французского владычества…»

Последний раз Екатерина Павловна видела своего свекра в 1811 г., когда он приезжал в Тверь, найдя в России убежище после отъезда из герцогства, захваченного Наполеоном. Только после Лейпцигского сражения, решившего судьбу наполеоновской империи, правивший герцог Ольденбургский смог вернуться в Ольденбург вместе со старшим сыном.

Тогда еще никто не знал, что в 1815 г. Ольденбург по решению Венского конгресса станет великим герцогством и не только вернет себе былое величие, но и преумножит его. Правда, произойдет это уже тогда, когда на престол Ольденбурга вступит новый герцог, дядя сыновей Екатерины Павловны.

Пробыв месяц в Ольденбурге, Екатерина Павловна захотела посетить Голландию. Она с особым чувством писала в Тверь генералу Деволану о своих впечатлениях о его родине, стране каналов:

«Я видела Утрехт, Амстердам, Гарлем, Лейден, Гаагу, Дельфт, Роттердам и пускаюсь завтра в море из Гельветслуйза. Я видела Саардам и Брук и клянусь Вам, что отдаю Вашей родине пальму первенства. По порядку, заботливости, трудолюбию, здесь царствующим, это, несомненно, та страна, которая наиболее других делает честь уму человеческому».

Неподалеку от Амстердама, в городке Заандам, великая княгиня осмотрела домик своего великого предка Петра I, в котором он жил, плотничая на местной верфи в конце XVII века… Но «жажда странствий» была неутолима, и она влекла знатную путешественницу все дальше и дальше.

Екатерина Павловна давно хотела посетить Англию, чтобы удовлетворить свой интерес к стране, о которой столько слышала и знала, что она отличается от тех стран, в которых ей пришлось уже побывать. Английское правительство было заранее извещено о приезде сестры русского императора, чья победоносная армия стояла уже в предместьях Парижа.

Навстречу Екатерине Павловне были посланы фрегат и несколько малых судов эскорта. Сопровождать ее должен был сын короля принц Уильям Кларенский, но он на целую неделю опоздал со своим кораблем в Голландию. Это обстоятельство сразу настроило против него самолюбивую и чуткую к правилам высокого этикета великую княгиню.

— На такие встречи не опаздывают! — с плохо сдерживаемым гневом сказала она Марии, когда прошло три дня после намеченного срока. — Для особы королевской крови это непростительно! К тому же, кажется, англичане придумали поговорку: точность — вежливость королей?

— Вы ошибаетесь, ваше высочество, — улыбнулась Мария. — Поговорку эту придумали французы… и крайне редко следовали этому правилу. А уж нынешнее королевское семейство в Англии… Над ними в свое время потешалась вся Европа.

— Почему? — удивилась Екатерина Павловна.

— Король Георг, который сейчас нигде не показывается из-за своей болезни, вовсе не хотел быть королем.

— Чем же он болен?

— Безумием, — ответила Мария. — Он совершенно слеп и подвержен припадкам буйства. Страной управляет его сын, регент принц Уэлльский.

— А как же вышло, что этот несчастный стал королем помимо своей воли?

— Внезапно скончался его отец, наследный принц Уэлльский, оставив вдову с двумя детьми: сыном Георгом и дочерью Августой. И этот Георг, после смерти своего дедушки, тоже, кстати, скоропостижной…

— Как, и он?

— Да, все думали, что король проживет еще долго, но однажды он вошел в свои покои и не вышел — его хватил удар. Георг оказался первым в линии наследования и неожиданно оказался королем Англии. Ему тогда исполнилось двадцать два года… он был ненамного моложе, чем вы сейчас, ваше высочество.

— Я уже старуха без будущего, — прошептала Екатерина Павловна.

Мария предпочла не услышать это замечание.

— Судя по портретам, он был красивым мужчиной — по-своему красивым. Белокурые волосы, голубые глаза, несколько тяжелый подбородок… и очень добрый характер.

— По портретам? — иронически осведомилась Екатерина Павловна.

— Нет, по характеру. Он всегда старался делать людям только приятное, но нередко это оборачивалось проблемой для него самого. Тогда он всерьез собирался жениться на некой Саре Леннокс, от которой откровенно был без ума. Прехорошенькая женщина, но очень легкомысленная особа. На такой женщине король Англии не мог жениться.

— Бедняжка, — прошептала Екатерина Павловна. — Корона иногда делает людей несчастными.

— В данном случае корона спасла его от серьезной ошибки. Мисс Сара, поняв, что Георга ей не видать, выскочила замуж за лорда Банбэри. И очень быстро бросила его, подтвердив свою репутацию ветрености. И еще у нее был ребенок… но не от ее мужа. Очень громкий был тогда скандал. А Георг женился на принцессе Мекленбургской Шарлотте…

— Откуда вы все это знаете, Мария?

— В то время я служила у графини Брюс, а она любила читать английские газеты… точнее, любила, чтобы я ей их читала. А англичане очень любят маленькие скандальчики в королевской семье, это разнообразит их монотонную пуританскую жизнь.

— То есть английский король женился на моей двоюродной тетке Шарлотте? На кузине моей матери? Как странно, что маменька никогда об этом не упоминала.

— Они ненавидели друг друга. Шарлотта была дурнушкой, и страшно возгордилась, когда стала королевой Англии. Но потом ей пришлось об этом пожалеть.

— Почему?

— Король Георг, ее супруг, всецело находился под влиянием своей матери, вдовствующей принцессы Уэлльской, а та, в свою очередь, шагу не могла ступить без своего фаворита, лорда Бьюта. В народе его называли «Шотландским жеребцом» и ненавидели лютой ненавистью. Однажды на него даже совершили покушение… Но принцесса Уэлльская до самой смерти хранила ему верность…

— Да, судя по всему тетушке пришлось не сладко.

— Конечно. Там ведь была еще сестра короля, принцесса Августа. Она третировала бедняжку Шарлотту до тех пор, пока не лопнуло терпение даже у ее бесхарактерного брата, и король выдал ее за герцога Брауншвейгского. Ужасный удар по самолюбию принцессы. Она считала себя красавицей, а ее принесли в жертву ради маленькой, худой, как палка, немецкой принцессы с приплюснутым носом и огромным ртом.

— Бедный Георг! Наверное, он бегал от такой супруги, как от чумы.

— Вы ошибаетесь, ваше высочество, — улыбнулась Мария. — Со дня свадьбы в жизни короля не было другой женщины, кроме законной супруги. Все считали маленькую Шарлотту скучной и некрасивой немецкой домохозяйкой, но она показала большую способность к воспроизведению потомства… о, очень большую способность. Она родила пятнадцать детей.

— Пятнадцать?! Матушка родила десятерых и считала себя самой плодовитой женщиной в мире.

— Она ошибалась… или сознательно умалчивала об английской кузине. Не успевала Шарлотта родить одного, как уже вновь была беременна. Возможно, она вовсе не хотела иметь так много детей, но Георг просто не позволил ей остановиться. В живых осталось тринадцать, двоих сыновей они потеряли. Все равно живы семеро сыновей и шесть дочерей.

— Семь мужей для семи принцесс… Шесть жен для шести принцев. Королева Шарлотта воистину добродетельная женщина.

— Это правда, ваше высочество. Жаль только, что не все дочери до сих пор замужем, а официально женаты только два старших сына: принц Уэллский и принц Йоркский. И оба живут раздельно со своими супругами, поскольку терпеть их не могут. Четвертый сын, герцог Сассекский, тайно женился на дочери графа Данмора. И хотя в жилах его жены течет королевская кровь, брак этот признан недействительным.

— Господи, а этот-то почему?

— Видите ли, ваше высочество, король Георг издал специальный Брачный указ, согласно которому никто из представителей королевской династии не имеет права жениться без согласия короля до двадцатипятилетнего возраста. А герцогу Сассекскому — всего двадцать. Правда, у них есть ребенок, кажется, девочка, но она считается внебрачной, и не имеет никаких шансов наследовать престол.

— Удивительное семейство! Не хотела бы я иметь таких родственников…

— А они, тем не менее, связаны с вами родственными узами, ваше высочество, — лукаво усмехнулась Мария. — Ваш родной дядюшка, герцог Вюртембергский, вторым браком женат на старшей дочери английского короля, Шарлотте. Хотя никто не может предоставить неопровержимых доказательств того, что его первой жены уже нет на свете.

— Мария, вы рассказываете удивительные вещи! А кто была первая супруга моего дядюшки?

— Старшая сестра принцессы Уэльской. Кстати, ее тоже звали Шарлоттой. И она родила мужу троих детей, причем было это в России, при дворе вашей августейшей бабушки. Вас еще на свете не было, ваше высочество, когда принцесса Вюртембергская попросила у императрицы Екатерины защиты от жестокости своего супруга.

— И что же бабушка?

— Ваша августейшая бабушка, сама немало натерпевшаяся в свое время от супруга, разумеется, взяла бедняжку под свое покровительство. Но детей ей сохранить не удалось: герцог Вюртембергский забрал их и уехал на родину. И вот много лет спустя женился на английской принцессе, которая иначе осталась бы старой девой: ей вот-вот должно было исполниться тридцать лет.

— Что же случилось с его первой женой?

— Говорят, ваша августейшая бабушка поселила ее в уединенном замке, где-то в Лифляндии. И там она завела роман с комендантом замка, пожилым генералом в отставке. А потом появилось сообщение о ее скоропостижной кончине. Только…

— Только что, Мария? Договаривай. Не мучай меня!

— Только когда несколько лет спустя уже ваша августейшая матушка повелела вскрыть склеп и перезахоронить останки своей невестки в более подобающем месте, в гробу оказалась не только молодая женщина, но и новорожденный ребенок. Причем по всему было видно, что женщину положили в гроб еще живой, там она и родила.

— Мария! Сознайся, ты все это придумала, — недоверчиво произнесла Екатерина Павловна.

— Да нет же, ваше высочество, хотя не поручусь за то, что все это — правда от начала до конца. Но первая герцогиня Вюртембергская, в девичестве — принцесса Брауншвейгская, была особой нервной и неуравновешенной… как и все представители этой семьи. Принцесса Уэльская тоже слывет в Англии весьма… экстравагантной особой.

— Вернемся лучше к англичанам. Что представляет собой принц Кларенский?

— Герцог Уильям официально не женат, но давно связан с какой-то актрисой, которая не менее плодовита, чем его матушка.

— Надеюсь, мне не придется встречаться с этой особой?

— Боже упаси, ваше высочество, конечно нет! Никто этого не допустит. Этикет английского двора чрезвычайно строг.

— Я начинаю думать, — заметила Екатерина Павловна, вставая с кресла, — что мне не придется встретиться и с принцем Кларенским. Интересно, что его задерживает: ревнивая любовница, погода или… политический расчет?

Мария промолчала. Подозревать последнее действительно можно было хотя бы потому, что уже в Лондоне по отношению к Екатерине Павловне, а чуть позже и по отношению к Александру не раз пытались выказывать, причем явно сознательно, признаки неприязни. Высокомерный Альбион не жаловал иностранных героев.

Правда, прибывший наконец за высокой гостьей принц Кларенский старался сгладить возникшую неловкость, поскольку лиц такого высокого ранга действительно не принято заставлять ждать. Оправдываясь, он припомнил, что в свое время невесте принца Уэлльского, Каролине Брауншвейгской, пришлось ждать два месяца, пока английская эскадра сумела прибыть в Голландию.

— Но я приехала не выходить замуж, а просто с визитом! — довольно высокомерно ответила Екатерина Павловна. — Мне кажется, гостей можно принимать… более вежливо.

— Ах, ваше высочество, — усмехнулся герцог Кларенский, — лично я был бы счастлив встречать вас в качестве невесты.

— Да? И чьей же, позвольте узнать?

— Я и сам не отказался бы от такой высокой чести.

Екатерина Павловна окинула взглядом начинавшего полнеть герцога, на лице которого ясно читалось пристрастие к обильному столу и хорошей выпивке.

— Благодарю за комплимент, милорд герцог, — холодно ответила она, — но я чуть больше года тому назад потеряла любимого супруга, и брачные узы меня совершенно не прельщают.

Холодность собеседницы ничуть не обескуражила герцога.

— При вашей красоте и молодости, миледи герцогиня, вдовство — скорее плюс, нежели минус.

— Боюсь, что не понимаю вас.

— Но это же ясно, как день, миледи герцогиня: еще один брак даст вам возможность снова испытать любовь и счастье супружеской жизни.

— Мне говорили, — язвительно заметила Екатерина Павловна, — что кое-кто из шести ваших сестер до сих пор не замужем. На вашем месте, я бы так энергично заботилась об их супружеском счастье, а не о моем.

— О сестрах позаботится матушка, — небрежно ответил герцог.

— А обо мне — мой брат, — отрезала Екатерина Павловна. — Так что прошу вас, милорд герцог, впредь с подобными предложениями обращаться непосредственно к его императорскому величеству. Тем более что такая возможность у вас будет.

Она встала и удалилась в свою каюту, чтобы успокоиться и обрести приличествующую ее положению невозмутимость.

Уже из Лондона Екатерина Павловна писала брату в Париж:

«Несмотря на мои возражения, я должна была ехать на фрегате „Язон“ с герцогом Кларенским, который проявлял и продолжает проявлять удручающую любезность. Сознаюсь, я была более высокого мнения о корректности и такте англичан. Герцог, который много лет сожительствует с какой-то актрисой, ведет себя хуже, нежели мои младшие братья, воспитание которых, точнее его отсутствие, известно вам лучше, нежели кому-нибудь еще».

Состоять при великой княгине был назначен от королевского двора камергер Тернер, как и требовалось этикетом. Тем не менее, ей не предложили разместиться в одном из королевских дворцов, как полагалось бы в подобном случае, и русский посол в Лондоне граф Х.А.Ливен подготовил для Екатерины Павловны и ее свиты роскошный особняк в самом центре города на Пиккадилли.

Великая княгиня поначалу считала такие мелкие «неувязки» преднамеренными, но вскоре поняла, что в той неблагополучной обстановке, которая тогда сложилась при английском дворе, иначе и быть не могло. Екатерина Павловна прибыла в Англию не в самое лучшее для королевской семьи время: отношения между ее членами были осложнены различными неприятными обстоятельствами.

Король Георг III после длительного умственного расстройства и крат ких просветлении в 1811 г. окончательно лишился рассудка и при этом ослеп. Его старший сын, принц Георг Уэльский, стал править страной с титулом принца-регента. Беда заключалась в том, что парламент регента не жаловал, а английский народ откровенно недолюбливал. И для этого имелись более чем веские причины.

Король Георг III и королева Шарлотта старались дать своим детям хорошее образование. Во всяком случае, старший принц-наследник, юноша приятной наружности и даже с красивым голосом, знал несколько языков, играл на виолончели и считался самым галантным и элегантным джентльменом в королевстве. Но…

Но уже в юности воспитатель принца Уэльского, епископ Ричард Херд, наблюдая за проявлениями его непростого характера, считал, что из Георга выйдет «либо самый безукоризненный джентльмен в Европе, либо негодяй». Усилия епископа и других наставников не дали должных результатов: в нравственном отношении принц Уэльский развился в человека с необузданным темпераментом и наклонностями не самого лучшего свойства.

Началась череда скандалов, связанных с увлечением актрисами и пирушками, появились огромные долги. В двадцать два года он тайно женился на Мэри Фицгерберт, молодой вдове-католичке. Это был скандал не только из-за неравенства их происхождения: в Англии королева не могла исповедовать католицизм — это запрещал закон, принятый еще в 1701 г. Кроме того, предыдущая пассия принца Уэллского — знаменитая своей красотой и вздорным нравом актриса Пердитта Робинсон — не желала мириться с отставкой и устраивала публичные скандалы, на радость английским газетам и обывателям.

Через десять лет принц Георг оставил и Мэри, страстно влюбившись в замужнюю придворную даму, мать семерых детей и уже бабушке Франсис Джерси. Теперь излюбленной темой газет стала леди Джерси, впрочем, игнорировавшая их с истинно британским хладнокровием. Тем не менее, разразился очередной скандал, причем не участвовала в нем только тайная супруга принца. Гордая и набожная одновременно, Мэри Фицгерберт удалилась в провинцию и стала жить там в полном и строжайшем уединении.

Отец-король обещал сыну погасить его непомерные долги в обмен на женитьбу: государству был нужен наследник, а три младших брата принца Уэлльского пока еще и не помышляли о пристойном династическом браке, предпочитая открытое сожительство с женщинами, на которых никто и не позволил бы им жениться. Так что ситуация принимала уже драматический оборот.

Наконец, король Георг и королева уговорили своего сына жениться на особе королевской крови. Выбор пал на принцессу Каролину Брауншвейгскую, племянницу короля Георга, поскольку ее матерью была родная сестра английского монарха. И выбор оказался крайне неудачным. Возможно, потому, что основную роль в выборе невесты сыграла умная и хитрая леди Джерси, не желавшая терять положение фаворитки.

Принцесса Каролина, которой к тому времени уже исполнилось двадцать шесть лет, абсолютно не подходила на роль супруги наследника престола. Воспитание, которое она получила, превратило ее в идеальную невесту для какого-нибудь немецкого мелкого герцога-солдафона, но никак не для утонченного, высоко ценящего женскую красоту и хорошие манеры английского наследного принца.

Каролина была довольно хорошенькой, но имела весьма смутные представления о том, что такое женская гигиена, хорошие манеры и хороший вкус. Немцы ее обожали, простой английский народ чуть ли не боготворил, но английский двор откровенно отвергал принцессу Уэлльскую, которая «пахла, как крестьянка, хохотала, как пьяный матрос, румянилась и белилась, как шлюха». В восторге от нее была только — ну разумеется! — леди Джерси.

Свадьба Каролины и Георга была связана с очередным скандалом: жених явился на собственное венчание совершенно пьяным и еле мог произнести слова супружеского обета верности. Хотя последнее было для новобрачного вряд ни выполнимым…

И это стало только началом мучений принцессы Каролины Уэлльской. Принц, ее супруг, стиснув зубы, почти маниакально добивался зачатия законного наследника престола. Через год к его неописуемой радости Каролина родила дочь, названную в честь бабушки-королевы Шарлоттой.

Народ ликовал: страна обзавелась настоящей принцессой. Принц ликовал тоже: с того момента, как Каролина сообщила ему о своей беременности, он избегал даже того, чтобы находиться с ней в одном помещении.

А вскоре после рождения принцессы Шарлотты ее родители окончательно разъехались. Фактически Каролину отлучили от королевского двора и даже запретили видеться с дочерью. Для принцессы Уэлльской, которая обожала детей и мечтала иметь их не меньше полудюжины, все это стало настоящим кошмаром.

Помимо этого, пошли слухи, пущенные, несомненно, неугомонной леди Джерси, что это сама Каролина нарушила верность супругу, из-за чего Георг и отверг ее, вернувшись к привычкам холостой жизни. Но, став регентом, Георг своим бессердечным отношением к дочери Шарлотте и преследованиями той женщины, которую он сделал несчастной, вызвал в обществе большое недовольство.

Были случаи, когда лондонцы наносили принцу-регенту оскорбления во время его появления на улице. Оппозиция ему росла. Братья регента старались не бывать при королевском дворе, дочь не поддерживала с отцом никаких отношений.

Каролину же, наоборот, считали жертвой, и искренне жалели, хотя она не делала ни малейших попыток стать «настоящей леди», откровенно презирала правила придворного этикета, привечала самых простых людей и даже усыновила, хотя и неофициально, сына своего садовника.

Георг не оставался в долгу. Он расстался с леди Джерси и вернулся к прежней своей любви — Мэри Фицгерберт, точнее, к своей первой супруге, с точки зрения католической церкви — вполне законной. А со второй супругой, законной с точки зрения двора и парламента, он вообще перестал видеться, поскольку его передергивало от одного упоминания имени принцессы Уэльской.

Об этой неблагополучной ситуации при дворе подробно написала в своих «Воспоминаниях» жена русского посла графиня Дарья Христофоровна Ливен, сестра небезызвестного шефа жандармов императора Николая Александра Христофоровича Бенкендорфа.

Совсем юной выпускницей Смольного института Дарья (Доротея) Бенкендорф была выдана замуж императрицей Марией Федоровной, подругой ее матери, за сына генеральши Ливен, воспитательницы царских дочерей. Когда впоследствии ее муж был назначен послом в Лондон, графиня расположила там к себе все общество благодаря своему уму, привлекательности, обворожительным манерам. Ее салон в Лондоне привлекал много выдающихся людей. Графиню, а не ее мужа называли «посол России».

И было это вполне заслуженно. Замечательный ум этой женщины, меткость и глубина суждений, образованность, любезность, светский такт, умение вести и поддерживать разговор делали ее общество желанным для многих. Принц-регент оказывал особые знаки внимания жене русского посла.

Английская знать искала с ней знакомства. Принимала графиню и королева Шарлотта, почти не выезжавшая из своего Виндзорского дворца из-за болезни мужа. Даже невестка короля, супруга герцога Йоркского, жившая всегда в своей загородной резиденции отдельно от мужа, поддерживала отношения с русской посланницей. Привечала ее и непредсказуемая принцесса Уэлльская, хотя сама никогда не посещала русское посольство. Там она чувствовала себя более чем некомфортно.

Салон графини Ливен был прежде всего дипломатическим. Она знала все политические новости, настроения лиц, стоявших во главе правления тогдашней Англией. Дарья Христофоровна, вне всякого сомнения, превосходила мужа в знании людей и в проницательности и была ему надежной помощницей. Графиня терпела людей посредственных, пусть и служивших по дипломатической части, зато дружила со знаменитыми политическими деятелями и выдающимися личностями. Среди ее многолетних друзей был Меттерних.

О ней писал современник:

«Ее нельзя было назвать красавицей, но черты ее лица были исполнены такого благородства, ума и сознания собственного достоинства, что она производила чарующее впечатление. Высокая, стройная, величественная по своей представительной наружности, грации и манерам, она была великосветской дамой в полном значении этого слова, и этим обращала на себя внимание и побеждала сердца».

Вот как рассказывает графиня Ливен о первой встрече Екатерины Павловны и принца-регента:

«Он нанес ей визит на другой же день после ее приезда. Великая княгиня была об этом предупреждена, но — умышленно или по забывчивости — она еще не закончила своего туалета, когда он приехал. Она хотела встретить его на верхней площадке лестницы, но, хотя и поторопилась выйти, принц был в зале раньше ее. Туалет великой княгини был окончен наполовину, она была этим смущена, и это отразилось и ее приеме: у нее не было обычной уверенности в себе. Она прошла с регентом в кабинет, где они беседовали с четверть часа. Она проводила его до лестницы. Я сразу увидела, что беседа с глазу на глаз не удалась, они выглядели оба недовольным! Принц сказал мне, проходя мимо: „Ваша великая княгиня вовсе не хороша собой“. А она сказала: „Ваш принц отличается дурным тоном“.

По всему было видно, что они с первой встречи не понравились друг другу. Впрочем, они и не могли чувствовать иначе: слишком разными были эти два человека по воспитанию, но одинаковы по осознанию своей значимости. Впоследствии ни тот, ни другая не упускали случая, чтобы не „поддеть“ друг друга, конечно, соблюдая приличия и не забывая про свой высокий статус».

О том, что принц-регент был далек от истины, оценивая внешность Екатерины Павловны, свидетельствовала все та же графиня Ливен, оценивая и характер, и манеры, и красоту великой княгини:

«Она была очень властолюбива и отличалась огромным самомнением. Мне никогда не приходилось встречать женщины, которая бы до такой степени была одержима потребностью двигаться, действовать, играть роль и затмевать других. У нее были обворожительные глаза и манеры, уверенная поступь, гордая, но грациозная осанка. Хотя черты ее лица не были классическими, но поразительно свежий цвет лица, блестящие глаза и великолепные волосы пленяли всех. Воспитанная в большой школе, она прекрасно знала все правила приличий и была одарена самыми возвышенными чувствами. Говорила она кратко, но красноречиво, ее тон всегда был повелительным. Она поразила англичан до того, что не могла им особенно понравиться».

В последней фразе жена русского посла не совсем точна, поскольку имела в виду под англичанами лишь узкий придворный круг. Простые же жители Лондона и других городов относились к сестре русского императора, которого тогда все называли «освободителем мира», с энтузиазмом и везде встречали ее с восторгом. В Банбери, который в числе других городов посетила Екатерина Павловна на пути из Оксфорда в Бирмингем, встречавшие жители даже хотели выпрячь лошадей из ее кареты, чтобы самим везти ее.

Совсем иное настроение царило при дворе. В то время, когда великая княгиня прибыла в Англию, двор сосредоточивался почти исключительно в лице регента. Королева-мать выезжала из Виндзора в очень редких случаях и не принимала у себя никого. Ее дочери-принцессы находились при ней безотлучно.

Принцесса Уэльская Каролина, жена регента была удалена от двора, герцогиня Йоркская (жена второго сына короля и сестра короля Пруссии) жила в деревне одна, занимаясь своим зверинцем из обезьян и собак. Принцесса Шарлотта, дочь регента, была еще слишком молода и не появлялась при дворе. Из принцев у брата бывал лишь герцог Йоркский… Собственно говоря, никакого двора в Лондоне не было. Королева давала приемы раза два в году и очень редко, с большими промежутками, бывала иногда на вечерах у регента.

Вот в такую совсем не веселую и вовсе не светскую жизнь попала русская великая княгиня, привыкшая к совершенно другому в Петербурге, да и в Твери, где она имела пусть немногочисленный, но очень оживленный двор. Приехавшую гостью требовалось встретить по всем правилам королевского этикета. И королеве Шарлотте пришлось приехать в Лондон, чтобы принять Екатерину Павловну, которая нанесла ей визит в Букингемском дворце. А уже через час они встретились снова— у принца-регента, в его резиденции Карлтон-Хаузе. О том, что произошло между регентом и его гостьей сохранилось интересное свидетельство графини Ливен:

«За обедом всем было ясно, что принц и великая княгиня не поладят друг с другом. Она носила траур по своему мужу и любила говорить о своем горе, но регент плохо верил этому… К великому моему изумлению, вместо того, чтобы говорить в тон великой княгине, он отпускал довольно легкомысленные замечания относительно ее печали и даже позволил себе предсказывать, что она скоро найдет себе утешение. Удивленная, она в ответ молча смерила его высокомерным взглядом.

На придворных приемах всегда играла музыка. На сей раз пригласили итальянских музыкантов. Но Екатерина Павловна заявила, что звуки музыки причиняют ей душевную боль. Музыкантов отослали, и никто не знал чем заняться. Королева и регент были недовольны, вечер не удался, и лишь великая княгиня вполне наслаждалась этим замешательством».

Графине Ливен подобные вечера были давно привычны, потому очередной скучный прием, в честь русской гостьи казался ей вполне нормальным. Совсем не то чувствовала в этой унылой обстановке жизнерадостная от природы, хотя еще и не оправившаяся от потери мужа Екатерина Павловна.

— Мария, я решительно отказываюсь искать какие-либо пути сближения с принцем-регентом, — объявила она как-то вечером, готовясь ко сну. — В жизни не видела более неприятного человека! А этот его, с позволения сказать, двор! Да у нас крепостные слуги лучше воспитаны, чем некоторые королевские родственники.

— Это не совсем осмотрительно, ваше высочество, — отозвалась Мария, ничуть не боясь вызвать недовольство Екатерины Павловны. — Вашему августейшему брату нужен союз с Англией, и вы, с вашим умом и тактом, могли бы…

— Для этого есть послы и дипломаты, — отмахнулась великая княгиня. — А я не намерена терпеть выходки этого неотесанного мужлана и его родни. Хотя… принцесса Шарлотта, его дочь, кажется, очень мила. Когда нас представили друг другу, я была приятно поражена ее манерами и приветливостью.

Мария подавила усмешку. Всем было известно, что юная принцесса не ладила с отцом-регентом, к тому же у молоденькой девушки не было ни сестер, ни подруг, поэтому внимание к ней блистательной и уверенной в себе красавицы княгини расположило ее к Екатерине Павловне. Кстати, принцесса благоволила и к графине Ливен, общение с которой, судя по всему, заменяли ей общение с матерью, восполняло недостаток так необходимого в ее возрасте достойного женского окружения.

— Думаю, мне следует нанести визит ее матери, принцессе Уэльской, — сказала Екатерина Павловна, уже лежа в постели. — Бедняжке запрещен въезд в Лондон и общение с родной дочерью. Вот уж не думала, что англичане способны вести себя подобно восточным деспотам!

Это намерение повергло в ужас русского посла, которому пребывание властной великой княгини в Лондоне и без того чрезвычайно осложняло жизнь. Графиня Ливен вспоминала:

«Это значило идти на полный разрыв с регентом, и мой муж делал невероятные усилия, чтобы отклонить великую княгиню от этого. Видя, что это ему это не удается, он решил наконец заявить ей, что в качестве посла государя он не может допустить, чтобы Ее высочество становилась в явно враждебное отношение к регенту, и что если она будет упорствовать в своем намерении видеть принцессу Уэльскую, то он будет вынужден оставить свой пост и уведомить об этом государя императора. Видя его решимость, она уступила, но никогда не могла простить этого моему мужу и, в свою очередь, объявила ему, что освобождает его от визитов к ней».

Это был явный разрыв, так как по долгу службы и по этикету посол обязан был каждый день навещать Екатерину Павловну, присутствовать на ее приемах и сопровождать ее в поездках по стране и ко двору.

Возник конфликт между ними как людьми, но в глазах общества политес соблюдался. Еще с самого своего прибытия в Лондон Екатерина Павловна в определенные дни приезжала в посольство, чтобы на приемах посла встречаться с наиболее выдающимися представителями лондонского общества.

Для посла организовывать эти приемы стало вскоре очень непросто. Великая княгиня требовала показывать ей списки приглашенных и отдавала предпочтение представителям оппозиционной партии вигов. Она настаивала на исключении из числа гостей лиц, принадлежащих двору, и лишь изредка соглашалась на присутствие за столом членов правящего кабинета. Если же случалась встреча с министрами правящего кабинета, то с ними великая княгиня бывала подчеркнуто холодна, при этом оказывая явное внимание членам оппозиции.

Что касается жены посла, то на нее не распространялось неудовольствие великой княгини, и графиня каждое утро бывала в особняке на Пикадилли. Она была как бы связующим звеном между мужем и Екатериной Павловной. Искусная в общении, графиня дипломатично отстаивала свое право на выбор приглашаемых на ее обеды.

Пребывание Екатерины Павловны в Лондоне ознаменовать еще одним заметным событием. Сразу после приезда она стала давать аудиенции в отведенном ей особняке. В определенные дни и часы она принимала гостей. Каждый из английских принцев — братьев регента был принят ею на отдельной аудиенции. И это вскоре принесло такие плоды, каких никто вообще не ожидал.

Красивая, умная, приветливая великая княгиня внесла в их не слишком веселую жизнь определенное оживление. Принц Август Суссекский, вовсе не бывавший при дворе брата-регента, вдруг зачастил в Лондон, испросив у Екатерины Павловны разрешения посещать ее чаще. После нескольких визитов, на которых он, возможно, впервые увидел и ощутил на себе искусство светского общения самого высокого уровня, принц написал ей «неловкое» письмо, в котором объяснялся в любви и — просилееруки!..

В подобной же ситуации оказался и принц Уильям Кларенский, тот самый, чья неуклюжая любезность раздражала Екатерину Павловну во время плавания на фрегате «Язон». Очевидно, уже тогда он попал под обаяние своей гостьи и решил использовать свой шанс после неудачи брата. Он сделал ей предложение в устной форме и, как иронизировали современники, «в манере настоящего моряка». Его вовсе не смущало, что всем было известно о его многолетней связи с актрисой Дорой Иордан, которая родила ему десять детей.

Именно в этот день Екатерина Павловна получила известие о том, что Париж был взят союзными войсками, а наполеоновская империя пала. Поэтому великая княгиня впервые после долгих месяцев траура сняла с себя печальные одежды. Не исключено, что и это подхлестнуло искателя ее руки: в синем, затканном серебром платье и элегантном тюрбане в тон туалету, Екатерина Павловна была необыкновенно хороша.

Екатерина Павловна растерялась, что случалось с ней крайне редко. Ее руки просил не немецкий принц — наследник какого-нибудь крохотного государства, а принц королевской крови, третий сын английского короля. Ах, если бы он был старшим сыном, законным наследником престола!

Великая княгиня стерпела бы и существование «гражданской жены», и отнюдь не королевские манеры, и обветренную красную физиономию. Но стать «просто герцогиней Кларенской», одной из многочисленных английских герцогинь, да еще при дворе, больше напоминавшем дом какого-нибудь сельского помещика…

— Я польщена вашим предложением, милорд герцог, — ответила она, — но, боюсь, разница наших религий не позволит мне его принять. Впрочем, я в любом случае должна испросить согласия у своего брата, императора России.

— Если по вашим правилам, миледи герцогиня, я должен был обратиться сперва к вашему августейшему брату… — начал было герцог.

Но Екатерина Павловна прервала его властным движением руки:

— Окончательное решение принимаю я. Но если мой брат сочтет, что союз с вами станет благом для России, то я… я подумаю.

Герцог удалился, одновременно обнадеженный и обескураженный. А Екатерина Павловна удалилась в свои личные покои и почти без сил бросилась на кушетку.

— Что с вами, ваше высочество? — обеспокоено осведомилась Мария. — Неужели вас так взволновало это предложение?

— Взволновало? Оно меня оскорбило!

— Помилуйте, ваше высочество, чем оно могло вас оскорбить?

Екатерина Павловна приложила обе руки к вискам и страдальчески закатила глаза:

— Своей нелепостью! Этот… моряк вообразил, что может жениться на сестре русского императора!

— У вас опять головные боли, ваше высочество? — сочувственно спросила Мария.

— Это все нервы. Малейшее волнение — и в виски словно острые иглы всаживают. Дайте мне мое лекарство.

Мария беззвучно выскользнула из комнаты и вскоре вернулась с хрустальным стаканом на подносе. Но Екатерина Павловна все никак не могла успокоиться.

— Стать герцогиней Кларенской! Какая честь! Раз в месяц навещать дражайшую свекровь, эту кошмарную королеву Шарлотту, возле которой даже мухи дохнут от тоски! Молчать с принцессами — старыми девами, кислыми, как уксус. Терпеть этого ужасного принца-регента, с его бесконечными смехотворными романами!

— Но впоследствии вы можете стать английской королевой, — негромко заметила Мария. — У второго сына короля, герцога Йоркского, детей уже не будет.

— Но у принца-регента есть дочь. Шарлотта — молода и здорова, она — законная наследница престола, а когда выйдет замуж, наверняка родит не менее полудюжины принцев и принцесс.

— Выпейте лекарство, ваше высочество, — спокойно сказала Мария. — Вас ведь никто ни к чему не принуждает. Но, выйдя замуж за английского принца, вы совершили бы благое дело для России. Уверена, что государь император будет того же мнения.

— Я напишу ему, — вздохнула Екатерина Павловна. — Надеюсь, что скоро император прибудет в Лондон, но его следует подготовить к тому, что он тут увидит.

Мария только вздохнула. Она отлично знала о том, что великая княгиня постоянно вела оживленную переписку с братом императором. В письмах она делилась впечатлениями обо всем, что видела, писала, что в Англии многое оказалось совсем не таким, каким она себе представляла прежде, понаслышке. Страна не понравилась даже больше, чем она ожидала. Лондон поразил ее своей красотой, но что касается людей (естественно, ее круга), в них великая княгиня разочаровалась.

Она не скрывала от брата и того, какое дурное впечатление произвела на нее королевская семья и двор, не соответствовавший ее представлениям о дворе столь могущественной страны. Регент, которого ей изображали прекрасным принцем, произвел на нее отталкивающее впечатление.

«Он хотя и красив, но, видимо, изнуренный всякими излишествами, скорее неприятный; его манеры как у человека, привыкшего к дурной компании, и представляют смесь претенциозности и распущенности… Вы знаете, что я не отличаюсь особой придирчивостью, но клянусь Вам, что с ним и с его братьями я не знаю, что мне делать с моими глазами и ушами».

И все в таком же тоне… Так что Мария могла себе представить, какого рода письмо будет отправлено императору, и в каких красках великая княгиня опишет брату искателя своей руки. Было досадно, что еще не приехав в Лондон, Александр под влиянием сестры и ее карикатурных описаний уже был предубежден против многих. У него уже заранее сложились негативные представления о регенте и его кабинете, выработались антипатии и симпатии.

Между тем ни тех, ни других император еще не знал лично. А ведь ему предстояло установить дружеские отношения. И в данном случае несомненное влияние сестры могло сыграть с Александром злую шутку. Но не только с ним— оно могло помешать установлению так необходимых нормальных отношений между двумя странами, выбору правильного политического курса. Это было еще более тревожно и огорчительно, чем личные симпатии и антипатии.

Марию беспокоило и то, что Екатерина Павловна была намеренно невнимательна и даже неучтива с маркизой Хертфорд, фавориткой короля, муж которой занимал при дворе первое место. Это было совершенно неуместно в сложившейся ситуации. И уж великой-то княгине, выросшей при самом свободном в плане нравов дворов Европы, можно было бы проявить больше такта и толерантности. Куда там…

……………………………………………………………………………………….

Обещав посетить Англию, Александр смог выехать туда только после подписания в Париже мирного договора. Все признавали тогда первенство русского императора. Поездка Александра и союзных монархов в Англию не имела конкретной политической цели — это был своего рода отдых союзников после тяжких ратных трудов, так что переговоров в Лондоне не велось. Но все понимали, что именно сейчас должно было произойти личное знакомство русского императора и принца-регента, их сближение, которое было необходимо для упрочения общеевропейской коалиции.

Александр приехал в Лондон в июне 1814 г. Он был тогда в апогее своей славы. Англичане ждали его прибытия с нетерпением. Купечество, благодарное за снятие континентальной блокады и восстановление свободы мореплавания и торговли, выразило желание полностью обставить для него особняк, выделив на это 100 тысяч фунтов стерлингов. Екатерина Павловна, на которую тоже падали лучи славы брата и немалая часть восторгов и признательности, писала Александру о приготовлениях:

«Нет такой вещи, которую сочли бы достаточно хорошей для освободителя Европы».

Александра и приехавшего с ним прусского короля сопровождала целая свита немецких принцев, главнокомандующих союзных войск, глав кабинетов. Среди приехавших был и князь Меттерних, «злой гений» России и Германии. Никогда еще в столице Англии не собиралось такого блестящего съезда высокопоставленных лиц.

Русский император, ненавидевший чрезмерную пышность, отказался от предоставленной ему официальной резиденции в одном из лондонских дворцов и поселился у сестры в особняке на Пиккадилли. Принцу-регенту, который по протоколу был обязан первым нанести визит своему высокому гостю, пришлось изменить маршрут поездки.

Екатерина Павловна в этот день уделила своему туалету больше внимания, чем обычно: ей хотелось быть блестящей и скромной одновременно — задача практически невыполнимая. Но ей удалось ее решить, и, когда она вышла в парадные комнаты, Александр даже захлопал в ладоши от восторга:

— Като, я никогда не видел тебя такой обворожительной!

Великая княгиня скромно улыбнулась. Она отлично знала, как выгодно подчеркивает цвет ее глаз темно-синее бархатное платье, отделанное чуть боле светлым гипюром, как идет ей новомодная прелестная шляпка, венчающая пышные локоны. Она действительно была неотразима — и наслаждалась этим ощущением.

— У тебя тут, наверное, отбоя нет от поклонников, — полушутя сказал Александр.

— И от женихов тоже, — подтвердила Екатерина Павловна. — Кстати, Саша, я хотела с тобой поговорить насчет одного из них.

— Обязательно поговорим, — отозвался император, который машинально следил за стрелкой огромных, щедро вызолоченных напольных часов. — Сразу после визита принца побеседуем обо всем, о чем только захочешь. Сейчас вряд ли стоит начинать: через две минуты может явиться наш высокий гость.

Но «высокий гость» не явился ни через две, ни через двадцать две минуты. Прошло полтора часа сверх намеченного срока — принца-регента все еще не было. Между тем, перед особняком собралась толпа англичан, стали раздаваться восторженные крики приветствия. Александр время от времени выходил на балкон, чем вызывал еще больший энтузиазм лондонцев, и толпа которых на улице постоянно увеличивалось.

Время шло, а регента все не было. Александр уже начинал терять терпение, думая, что это заранее продуманный жест невнимания. А Екатерина Павловна с улыбкой успокаивала брата:

— Вот такой он человек!

Прошло почти четыре часа, прежде чем русскому послу передали записку от одного из английских министров:

«Его высочеству угрожают оскорблениями, если он появится на улице, поэтому он лишен возможности прибыть к императору».

Какое признание в нелюбви к себе твоего же народа! Екатерина Павловна не скрывала удовольствия от осложнений у своего недоброжелателя. Она понимала, почему он не рисковал показываться среди народа. Понимала и то, что регент посчитал оскорбительным, что лондонцы оказывали такой восторженный прием другому монарху, в то время как он не пользовался в народе ни симпатией, ни уважением. Это ранило самолюбие принца Георга и приятно тешило тщеславие русской великой княгини.

Посол граф Ливен с поклоном передал записку императору. За эти четыре часа граф состарился на несколько лет, поскольку лучше всех остальных понимал: затянувшаяся до неприличия пауза становится лишним подтверждением той характеристики регента, которую ему давала великая княгиня в письмах к брату.

Александр, прочитав записку, разрешил непростую ситуацию с величественной простотой: он вместе с послом сел в карету и направился в резиденцию регента. После получасовой беседы он вышел и сказал своему окружению:

— Жалкий монарх.

Если впечатление о каком-то человеке у Александра сложилось, потом оно уже не менялось. А отношение к правителю страны автоматически переносилось императором и на всю страну в целом. Так что как только Екатерина Павловна попыталась заговорить с ним о сватовстве одного из братьев регента, Александр взглянул на сестру с таким выражением ироничного изумления, что тема была тут же закрыта.

На следующий день после прибытия Александра в Лондон в его честь в резиденции принца-регента был дан торжественный обед. У графини Ливен сохранилось его описание:

«Государь имел скучающий и принужденный вид; король прусский, по обыкновению строгий и сдержанный, хранил молчание; регент напрасно прилагал всяческие усилия поддержать разговор, а великая княгиня никому не хотела прийти на помощь…»

Император не забыл невежливого жеста пригласившею его хозяина в первый же день своего пребывания в Лондоне и решил дать понять, что и он понимает недружелюбие регента. В один из дней в Гайд-парке состоялся большой смотр войск. Принц Георг опоздал и на этот раз, и Александр был вынужден опять ждать его.

Тогда на одном из придворных вечеров император настолько задержался, что регент (в отличие от царя менее терпеливый) посылал за ним несколько раз. И лишь около полуночи Александр появился в зале, извиняясь, что он задержался с визитом у лорда Грея — неприятного регенту главы оппозиции.

Столь же ненавистной регенту была и его жена, принцесса Уэльская, которая, соблюдая этикет, прислала Александру поздравление с благополучным прибытием в Лондон. Император, также соблюдая этикет, решил навестить принцессу и поблагодарить за приветствие. Послу Ливену пришлось объяснить, что на принцессу Уэльскую не следует смотреть как на члена королевской семьи. Визит к принцессе Каролине мог быть расценен как личное оскорбление регента.

Принцесса Каролина Уэльская, как и рассказывала Мария Екатерине Павловне, была проклятием всей жизни принца-регента. Взбалмошная и эксцентричная, она, тем не менее, была предметом настоящего обожания со стороны англичан. Тем нравилась любовь принцессы к детям, ее привычка запросто прогуливаться по окрестностям своей загородной резиденции и даже ее вульгарность. Последняя в глазах простого народа отнюдь не была недостатком, а считалась скорее достоинством: тысячи английских женщин вели себя в точности так же. Правда, они не принадлежали к аристократии…

Единственную дочь, принцессу Шарлотту, Каролине разрешалось видеть раз в неделю. Принцесса Уэльская нашла выход: она усыновила (официально — сделала своим воспитанником) новорожденного сына из многодетной и нищей фермерской семьи. Злые языки тотчас обвинили ее в супружеской измене, дело даже дошло до суда, но настоящая мать мальчика предоставила неопровержимые доказательства того, что именно она рожала этого ребенка в местной больнице.

Принцессу, конечно, оправдали, но неприязнь к ней принца-регента превратилась в настоящую ненависть. Каждого, кто осмеливался поддерживать какие-то отношения с принцессой Каролиной, ждала суровая опала, так что друзей у нее было немного. Она же, в свою очередь, не упускала случая показаться на публике и лишний раз напомнить о себе «возлюбленному супругу». Отношения этой пары давно уже стали притчей во языцах при всех европейских дворах.

Александр не поехал к принцессе, но нашел способ выразить ей свою признательность при встрече — почти личной. В театре, на представлении итальянской оперы, принцесса Уэльская, нарушив запрет и приехав в Лондон, вдруг появилась в своей ложе, находившейся напротив королевской. Там кроме принца-регента сидели Александр, король Фридрих-Вильгельм и, разумеется, Екатерина Павловна.

Принцесса поклонилась императору, и Александр, славившийся своей гусарской обходительностью, тотчас встал на ее поклон, заставив тем самым подняться и короля, и принца-регента. Зал тоже поднялся и огласился приветственными возгласами— и в честь принцессы, и в знак одобрения галантного поступка русского императора, и в пику нелюбимому регенту…

Екатерина Павловна не верила своим глазам. Принцесса Уэльская оказалась довольно тучной и далеко не молодой особой, в иссиня-черном парике, густо нарумяненная и набеленная, в платье, декольте которого было почти неприличным. Даже драгоценности, которыми она была буквально увешана, казались дешевыми поделками из стекла.

— Боже мой, кто это? — прошептала Екатерина Павловна.

— Принцесса Уэльская, с вашего позволения, — ядовито отозвался принц-регент. — Не правда ли, будущая королева Англии обольстительно хороша собой?

— В принцессе есть определенный шарм, — миролюбиво заметил Александр, мысленно содрогнувшись при мысли о том, что мог оказаться в одном помещении с этой особой, и отнюдь не в публичном месте.

— Возможно… для матросов, — отозвался принц-регент.

— Таких, как брат вашего высочества принц Кларенский? — приторно-вежливо осведомилась Екатерина Павловна.

Принц-регент метнул в нее испепеляющий взгляд, но промолчал. Прусский король также сохранял молчание: буквально несколько дней тому назад ему передали предложение вдовствующей императрицы российской о браке его старшей дочери с великим князем Николаем, и король, склонный это предложение принять, вовсе не собирался осложнять отношения с будущим родственником. С другой стороны, его родная сестра была замужем за братом принца-регента герцогом Йоркским, и это тоже налагало на него определенные обязательства.

Однако подобные эпизоды не способствовали налаживанию хороших отношений между двумя странами, и князь Меттерних, австрийский премьер-министр, с большим вниманием следивший за всем, не замедлил воспользоваться ситуацией в своих интересах. И вел он себя вовсе не по-рыцарски: в обществе Екатерины Павловны, которая имела неосторожность быть с ним откровенной, он посмеивался над регентом, а в обществе регента позволял себе насмешки над Александром, что было безотказным средством привлечь регента на свою сторону.

В результате положение становится все более сложным. Английские министры уже не скрывали своего неудовольствия от пребывания в стране Александра и его сестры, влияние которой на брата имело столь печальные последствия. Графиня Ливен вспоминала:

«Взаимная холодность и раздражение, установившиеся с тех пор между английским и русским дворами, была использована другими кабинетами, и шесть месяцев спустя, в Вене, регент и лорд Каслри, совместно с Меттернихом и Талейраном, заключил тройственное соглашение между Англией, Австрией и Францией против России, о чем наши дипломаты даже не догадывались».

Таковы были отдаленные результаты неудачного пребывания Александра в Лондоне летом 1814 г., где он действовал под влиянием эмоциональной великой княгини Екатерины Павловны.

«Никакого сближения между монархами не произошло, поездка привела к обратным результатам. Торжествовали лишь враги России. Удивительно, что так необдуманно поступал государь, всегда столь выдержанный, расчетливый и последовательный в своих действиях», - писала графиня Ливен…

Пора было покидать Англию. Екатерина Павловна, не дожидаясь брата, отплыла в Кале. На корабле ей представили ее спутника — наследного принца Вильгельма Вюртембергского.

— Еще один кузен, — иронично сообщила она Марии, устраиваясь в своей каюте. — И еще один родственник принца-регента: мачеха моего кузена — сестра нашего недавнего гостеприимного хозяина.

— А его родная мать — сестра принцессы Уэльской, которая произвела на вас такое потрясающее впечатление, — вскользь заметила Мария. — Жаль, что вы не приняли предложение принца Кларенского. Вот уж этим вы бы точно доставили большое удовольствие принцу-регенту.

Екатерина Павловна весело расхохоталась. Представила себя женой вышеупомянутого принца — и расхохоталась еще веселее.

А Мария подумала, что если бы великая княгиня могла заглянуть в будущее, то вряд ли веселилась бы так искренне. Впоследствии принц Уильям, третий сын Георга III, не рассчитывавший на корону и делавший свою карьеру на столь престижном в Англии флоте станет королем под именем Вильгельма IV после смерти старшего брата, Георга IV. К тому времени он уже будет примерным супругом принцессы Аделаиды Саксен-Мейнингенской, но этот брак окажется бездетным. Еще до этого, родив мертвого младенца, неожиданно для всех скончается наследная принцесса Шарлотта, а следом за ней — и герцог Йоркский.

В 1837 г. дяде Уильяму наследовала племянница Виктория, дочь четвертого по старшинству герцога Эдуарда Кентского, чье правление составило целую эпоху в истории не только Англии, но и целой Европы.

Но может быть, это и к лучшему, что людям не дано видеть события грядущих дней? Кто знает…


Глава седьмая Перед грозой | В тени двуглавого орла, или жизнь и смерть Екатерины III | Глава девятая Сказки венского конгресса