home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



17

В начале девятого я приехал в «Оксфорд». Завидев меня, Игнасио просиял: он встал, распахнул объятия, с жаром меня обнял и придвинул для меня стул к столу, вокруг которого уже сидели люди. Я коротко приветствовал знакомых: Антонио Армеро, профессора латыни из Автономного университета, Хосе Мария Сереру и Хесуса Морено, коллег по кафедре, Эмили Бальса, преподавателя каталанского из университетской школы бакалавров, и Абделя Бенальу, марокканского студента, получившего стипендию от университета в Марракеше для написания диссертации в Барселоне (руководителем согласился быть Игнасио, но только после того, как с трудом разубедил будущего аспиранта, что автором «Дон Кихота» является не Сид Хамет Бененгели). Игнасио представил мне Билла Перибаньеса, молодого преподавателя, высокого и тощего, в очках, только что прибывшего из Соединенных Штатов и одетого с несколько претенциозной аккуратностью, и Хавьера Серкаса, своего бывшего ученика, институтского преподавателя, не лишенного литературных амбиций, который не так давно опубликовал статью о Барохе: по случаю, эту статью я читал и, хотя она показалась мне поверхностной и грубоватой, я не преминул ее похвалить.

Несколько минут мы с Игнасио проговорили наедине. Разговор шел о лете и о Париже, откуда Игнасио только что вернулся; а также вкратце мы затронули мою статью об Асорине. В какой-то момент я упомянул, что сюда скоро заглянет Марсело.

— Как странно, — удивился Игнасио, — он уже тысячу лет здесь не появлялся.

Слегка встревоженно он спросил:

— Слушай, а он, случаем, не захочет тоже говорить о повышении цен на образование?

— Думаю, нет.

— Слава богу. Ты не представляешь себе, как они надоели с этой проблемой! Мне не давали ничего делать целый день. Я им говорил, что совершенно не в курсе, что с меня хватило и председательства в комиссии по новым учебным планам… Еще не хватало забивать голову этой ерундой. Но нет: отвертеться не удалось. Деканша все утро названивала мне домой — слушай, такая зануда! Так что вечером, подозревая, что вся эта история продолжится, я взял и пошел в кино. Ты, конечно же, видел «Женщину с картины» Фрица Ланга?

— Да, — ответил я и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Я ходил на прошлой неделе.

— Я уже видел этот фильм раньше, — признался он. — И скажу тебе по-честному: сегодня он меня слегка разочаровал.

Официант принес блюдо с лесными орехами и миндалем; я заказал пиво и попросил пару таблеток аспирина. Игнасио поинтересовался, не болен ли я; я ответил, что нет.

— Так о чем мы говорили? — спросил он.

— О «Женщине с картины».

— А, ну да. Так вот, на самом деле она называется «The woman in the window», то есть «Женщина в окне».

— Ты говорил, она тебя разочаровала.

— Немного. Это правда.

Он взял пару орешков, закинул их в рот и стал задумчиво жевать. Затем, поглаживая рукой стакан с виски, где плавали кусочки льда, пояснил:

— Давай разберемся. Один преподаватель, оказавшись в отпуске в Нью-Йорке, идет поужинать с друзьями в клуб и, выходя, застывает перед окном витрины, где выставлен портрет прекрасной женщины. Внезапно эта женщина возникает рядом с ним и приглашает его к себе домой посмотреть другие полотна этого художника. Но когда они уже сидят у нее дома, вламывается какой-то сумасшедший, и преподаватель оказывается вынужден его убить. С этого момента жизнь преподавателя, его зовут Ричард Вэнли, превращается в настоящий кошмар. Вместо того чтобы обратиться к правосудию, которое, возможно, признало бы его невиновным (в конце концов убийство было совершено с целью самозащиты), он, как сумел, избавился от трупа этого ненормального. И вместо того чтобы просить о помощи одного из своих приятелей по клубу, окружного прокурора, как раз занимающегося расследованием этого дела, он начинает сопровождать его в поисках и даже, словно его неудержимо влечет к собственной смерти, словно в глубине души он жаждет разоблачения, чтобы искупить свою вину, он подводит прокурора к решению проблемы; в довершение всех бед появляется телохранитель убитого и шантажирует и его, и женщину с портрета в окне… Я тебе говорю, истинный кошмар, возникший, между прочим, из совершенно банального приключения. До сих пор все очень хорошо: двусмысленная и давящая атмосфера постоянной угрозы, бестолковость Вэнли, который всегда — сознательно или бессознательно — поступает вопреки своим собственным интересам, словно совсем не управляет своими действиями… Но скомканный финал все портит. В тот момент, когда Вэнли впадает в отчаяние, потому что знает, что его вот-вот схватят, и кончает с собой, выясняется, что все это был сон. Вэнли просыпается в клубе, где он ужинал с двумя друзьями в начале фильма: он не кончал с собой, он никого не убивал, он не встречал никакую женщину. Все это было во сне.

Игнасио посмотрел на виски, поболтал жидкость в стакане и сделал долгий глоток; затем развел руками с видом полного разочарования и добавил:

— Ужас, правда? Это как если бы в конце «Превращения» Кафка решил бы, что несчастный Грегор Самса не превратился в жука, а что ему на самом деле только приснилось, что он превратился в жука. Я же тебе говорю: одно расстройство.

Официант принес мой заказ, и я проглотил аспирин, запив его пивом, а Игнасио продолжал разглагольствовать.

— Быть может, с точки зрения Ланга такой лживый, но оптимистичный финал более приемлем для публики; как знать, вдруг его заставила кинокомпания. Во всяком случае, в свое время фильм имел бешеный успех, да и сегодня все о нем помнят. Ладно, а ты видел — добавил он смущенно, — «Алую улицу»?

Я отрицательно помотал головой.

— Это тоже Фриц Ланг?

— Да. Если не ошибаюсь, «Женщина в окне» снята в сорок четвертом, а «Алая улица» на следующий год. Актеры заняты почти все те же: Эдвард Робинсон играет главную роль в обеих лентах; Джоан Беннет — роль (femme fatale; а Дэн Дьюри — один из моих любимых злодеев — естественно, играет злодея. Мне кажется, что один из актеров второго плана также появляется в обоих фильмах, и, кроме того, действие и «Женщины в окне» и «Алой улицы» происходит в Нью-Йорке. Я же тебе говорю, обе ленты очень похожи друг на друга, хотя «Алую улицу» Ланг создал сам. Наверное, поэтому этот фильм лучше, чем «Женщина в окне», потому что в нем он не подвергался никакому давлению и располагал почти абсолютной свободой… Главный герой «Алой улицы» — это тоже бедолага, добрый и не очень счастливый, он работает кассиром и женат на уродливой и склочной бабе, которая даже не дает ему заниматься его единственным пристрастием — живописью. Как и жизнь Вэнли, жизнь кассира-художника меняется, когда он знакомится с легкомысленной девицей, молодой красавицей, которая по сговору со своим сутенером вытягивает из бедняги деньги, а он вынужден совершить растрату на своей работе и даже позволяет продать свои картины под ее именем. Но терпению или неведению героя приходит конец в тот день, когда он узнает, что у девицы есть сутенер; тогда он убивает ее и делает так, чтобы подозрение пало на сутенера, и его приговорили бы к смертной казни. Как и преподаватель из «Женщины в окне», бедный кассир живет в настоящем кошмаре, но разница состоит в том, что здесь девушка реальна и смерть реальна. И более того: о растрате становится известно, его увольняют, и он становится одиноким бродягой, сошедшим с ума от угрызений совести, потому что он убил любимую женщину и позволил приговорить к смерти невиновного. Ужасно, да? Я считаю, что лента «Алая улица» обладает всеми достоинствами «Женщины в окне», но лишена его недостатков: в «Женщине в окне» рассказывается об ужасном кошмаре, но под конец выясняется, что весь этот кошмар был лишь сном, и мы уходим из кинотеатра успокоенные и в полной уверенности, что подобное может произойти только в фильмах; в «Алой улице» речь тоже вдет о кошмаре, но этот кошмар оказывается реальностью: той самой реальностью, которой может обернуться жизнь каждого из нас из-за неотвратимости рока или из-за неверно принятого решения. Поэтому второй фильм значительно жестче, но и значительно лучше, хотя, наверное, теперь мало кто о нем помнит. — Игнасио сдержанно улыбнулся скептической улыбкой и предложил мне сигарету. — По крайней мере, это мое мнение. А ты как думаешь?

Сигарету я взял, но подумать никак не успел, потому что Серкас, уже некоторое время слушавший нас с еле сдерживаемым нетерпением, воспользовался паузой, предшествующей моему заведомо неудачному ответу, и, избрав в качестве предлога оттиск своей статьи о Барохе, который он подарил Игнасио, а тот забыл на столе, среди бутылок и пепельниц, положил конец киноведческому экскурсу Игнасио, обратив его внимание на какую-то несущественную мелочь в тексте.

Я позволил себе устраниться и от Барохи, и от его комментатора. В «Оксфорд» продолжали стекаться люди, рассаживаясь, как попало, вокруг двух столиков, занятых нашей компанией. У стойки и за другими столиками было очень мало народа. Я взглянул на часы: они показывали половину девятого. Я ощущал лихорадочное беспокойство и всякий раз, когда открывалась дверь, оборачивался в надежде, что это Марсело. В какой-то момент появился Андреу Гомес. Он сразу же подошел ко мне, пожал руку и рассказал, старательно шепелявя, о каком-то скабрезном инциденте на семинаре медиевистов в Саламанке. Затем Андреу Гомес уселся между Хосе Мария Серером и Хесусом Морено, а я воспользовался этим, чтобы пойти в туалет и тщательно вымыть руки. Когда я вернулся, все общество разбилось на группки: Хавьер Серкас продолжал безраздельно владеть вниманием Игнасио, слушавшего его с любезно-сосредоточенным видом; Билл Перибаньес, Эмили Бальса и недавно прибывший господин в синем костюме-тройке с головой ушли в какую-то литературную или политическую дискуссию; Хосе Мария Серер, Хесус Морено, Абдель Бенальу и еще один молодой человек, показавшийся мне смутно знакомым, лопались от смеха над каким-то анекдотом, рассказанным Андреу Гомесом, а слева от меня девушка с прямыми каштановыми волосами и большими умными глазами что-то шептала на ухо Антонио Армеро, который блаженно улыбался, устремив мечтательный взгляд сквозь оконное стекло. На какой-то миг разговор стал общим. Кто-то, возможно, Перибаньес, упомянул имя Кансиноса-Ассенса, о котором он то ли прежде, то ли сейчас писал, пропели дифирамбы «Роману литератора» и «Движению V.P.», Морено с восторгом отозвался о переводах.

— Вот тут я не согласен, — вмешался Армеро, слушавший с большим интересом, обхватив двумя руками серебряный набалдашник своей трости. — Пусть хвалят посредственные книги посредственных писателей, бог с ними. Полагаю, что эрудитам это вообще свойственно: какой бы плохой книга ни была, довольно того, чтобы не слишком много народа ее прочитало, и эрудиту она уже покажется замечательной, или он скажет, что она ему кажется замечательной. Не думаю, что это правильный путь, хотя как знать… Пусть будет так, но здесь-то явное жульничество…

— Жульничество? — возмутился Серер.

— Жульничество, — энергично настаивал Армеро, скривив губы. — Переводчик «Тысячи и одной ночи», переводчик Достоевского… Чушь! Кто мог знать арабский или русский в то время в Испании? — Он замолк, ожидая ответа. — Никто, — ответил он сам в конце концов. — И уж тем более не Кансинос, который вообще был мужиком неотесанным и серым и наверняка переводил с французского. Кансинос точно был жуликом.

Обиженный и разочарованный Морено привел мнение Борхеса в свою поддержку.

— Борхес тоже жулик, — отрубил Армеро. — Но в отличие от Кансиноса, Борхес — жулик гениальный.

Высказывание Армеро было встречено общим хохотом. Он слегка смутился от столь неожиданного успеха, покраснел и, опершись на свою трость, наклонился к Игнасио, пытаясь объяснить ему с детской улыбкой смысл своей невольной выходки. Тем временем Серкас опять воспользовался стратегическим преимуществом своей позиции (он сидел рядом с Игнасио) и быстренько снова перевел разговор на Бароху. Он разглагольствовал о стиле Барохи, о влиянии на него других писателей, упомянул Асорина. И тогда Игнасио сообщил, что именно я занимаюсь Асорином.

— Правда? Отлично, мне вот кажется, что Бароха значительно более хороший писатель, — высказался Серкас уничижительно и тут же попытался загнать меня в угол: — А ты как считаешь?

В баре внезапно воцарилась глухая тишина, едва нарушаемая доносящейся откуда-то из глубины тихой музыкой. Я услышал ее тогда впервые и помню очень хорошо, потому что звучала «Лестница в небо», и мне показалось странным, что в «Оксфорде» крутят такой старый тяжелый рок, как «Led Zeppelin». Я почувствовал, как взгляды всех участников вечеринки устремились на меня, и с отчаянием посмотрел на дверь, страстно желая, чтобы в этот миг появился Марсело; но он не появился. И тогда я сказал:

— Бароха не кажется мне великим писателем. Я не говорю, что он плохой романист, полагаю, что как раз романист-то он хороший; но писатель он плохой. Напротив, Асорин представляется мне хорошим писателем, хотя романист из него неважный. Я хочу сказать, что писатель и романист — это разные вещи. Вспомни, что писал Хемингуэй о Достоевском, — добавил я, прежде чем Серкас успел меня прервать: — Пишет он плохо, но все им написанное живо. Примерно то же самое происходит и с Барохой. А случай Асорина прямо противоположный: он пишет очень хорошо, но все им написанное мертво. Я думаю, что писатель — это ремесленник, а романист — это изобретатель. Очень трудно отыскать хорошего ремесленника, почти так же сложно, как и хорошего изобретателя. А если в одном человеке соединяются оба этих таланта, это уже почти чудо. Таким почти чудом был Флобер, Хемингуэй, по-своему, тоже, хотя и в меньшей степени. Но не Асорин. И, естественно, не Бароха.

Возможно, Серкас слегка возревновал к молчаливому одобрению, которое мое высказывание снискало у присутствующих, потому что суетно попытался оспаривать его, приведя несколько цитат из своей собственной статьи и из книги Бируте Сипляускайте; а затем, поняв, что беседа приобретает нежелательный для него оборот, умело перевел разговор на мемуары Барохи. И тогда Серкас процитировал мнение Барохи о том, что появление в литературе Дон Кихота и Санчо можно сравнить с открытием закона Ньютона в физике. Подстрекая вступить в дискуссию Абделя Бенальу, улыбавшегося с конца стола, Игнасио восторженно одобрил это суждение.

— Наша эпоха приучила нас почитать зло, — заметил он. — К идеям, подобным той, что с добрыми чувствами невозможно создать хорошую литературу. Или, как говорил мой учитель Габриэль Ферратер, много читавший Андре Жида и Жоржа Батая: «невозможно говорить о счастье, не имея при этом идиотского выражения лица». — Он расхохотался. — Ранее мы говорили о Дэне Дьюри, правда, Томас? Нам почти всегда интереснее отрицательные герои, чем положительные. Нет, конечно, есть люди, способные и счастье превратить в нечто запоминающееся: есть дон Хорхе Гильен, есть мюзиклы Винсенте Минелли. Итак, во всяком случае, — добавил он, пожав плечами, — ясно то, что доброта и благополучие — это темы, плохо поддающиеся художественному осмыслению, но не менее очевидно и следующее: Сервантес открыл нечто, что мы все упорно стремимся забыть, — добродетель как способ жизни счастливого человека, и подлинную аристократию создают именно добрые люди.

Он выдержал паузу и улыбнулся, глядя на Бенальу:

— Правда, Абдель?

Бенальу кивнул. Игнасио продолжил свою речь: он упомянул Аристотеля, Спинозу, Вольтера; под конец заговорил о Ницше. Он еще говорил, когда появился Марсело. «Наконец-то», — подумал я. Все присутствующие вскочили со своих мест, начались объятия, приветствия, знакомства. Игнасио придвинул для него стул рядом с собой, но Марсело не стал садиться.

— Какая радость, дружище! — воскликнул Игнасио, беря его под руку. — Как ты додумался заглянуть к нам в «Оксфорд»?

— Я весь вечер звонил тебе домой. Наконец подошла Марта и сказала мне, что около восьми ты будешь здесь.

— Ровно в восемь, — уточнил Игнасио. — Самое главное — точно следовать своим привычкам.

Марсело явно проявлял беспокойство.

— Нам надо поговорить, — произнес он.

— Конечно, — радостно согласился Игнасио. — Для этого мы и здесь, не так ли?

Сделав жест в сторону стойки, он спросил:

— Что будешь пить?

Марсело посмотрел мне в глаза.

— Ты ему ничего не говорил?

В ответ я взглянул на него, взглядом прося прощения. Вокруг нас возобновился шум вечеринки. Игнасио поинтересовался:

— А что он должен был мне рассказать?

— Ничего, — ответил Марсело и нелогично добавил: — Пойдем в другое место, и я тебе все расскажу.

— Как это в другое место? — жалобно простонал Игнасио и, словно не приняв всерьез слова Марсело, произнес: — Ты уже сто лет здесь не появляешься, а когда вдруг заходишь, тебя тут же тянет уйти.

К нам подошел официант. Указав на него, Игнасио предложил:

— Давай, Марсело, закажи уже что-нибудь у Исидро и немедленно садись.

— Игнасио, пожалуйста, — вмешался я, шепча ему на ухо умоляющим тоном. — Речь идет об очень важных вещах. Давай выйдем на минутку.

Игнасио непонимающе посмотрел на меня, затем посмотрел на Марсело, чье суровое выражение лица подтверждало мою просьбу.

— Ну и денек, — посетовал Игнасио, сдаваясь. — Сначала эта ненормальная деканша, а теперь еще и вы. По всему видать, что мне не удастся спокойно выпить рюмочку. Ладно, Исидро, сколько с меня?


предыдущая глава | В чреве кита | cледующая глава