home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



11

У меня не был записан адрес Клаудии, и я не помнил его. Единственное, что я сохранил в памяти, — это короткая горбатая улочка, параллельная улице Республики Аргентины, прямо под Путжет, заканчивающаяся то ли лесом, то ли пустырем, то ли парком, и еще там было какое-то здание красного кирпича с привратницкой и большим застекленным холлом. Несмотря на это, я надеялся, что моя память, пришпоренная необходимостью, сразу же выведет меня к нужному месту. Я ошибся.

Таксист высадил меня на площади Лессепс. Я быстро зашагал вверх по улице Республики Аргентины, поглядывая в разные стороны и ничего не узнавая или, может, ничего не видя. Когда я очнулся, улица Республики Аргентины уже закончилась, и я оказался рядом со станцией метро Валькарка, на бульваре с газонами и скамейками: слева возвышалась Путжет, справа внизу простирался район Валькарка. Темнело, небо затягивали плотные серые облака. Я пошел той же дорогой обратно, в надежде сориентироваться старательно вглядываясь в окружающие детали и названия улочек, выходящих на улицу Республики Аргентины. Прошел мимо двух малюсеньких переулочков, затем пересек улицы Аграмунт, Травесия, Сципион. На следующем перекрестке мне показалось, что я узнаю булочную, где на прошлой неделе покупал продукты на завтрак; вывеска на углу гласила: «Улица Бальестер». Поскольку название улицы показалось мне знакомым (или я подумал, что оно знакомо), я свернул на нее и пошел в направлении Митре. Дойдя до перекрестка улиц Бальестер и Фернана Пуча, я взглянул вверх, на гору: улица заканчивалась неясным зеленым массивом. Без особой уверенности я подумал: «Это парк». Я несколько раз прошел вдоль по улице Фернана Пуча и вскоре понял, что Клаудия живет не здесь. Тогда я направился вдоль зеленого массива, показавшегося мне четким ориентиром, и дошел до огромных железных ворот тоже зеленого цвета, ведущих в парк, где росли кипарисы, пальмы и папоротники, а из травы вздымались наполовину закопанные гигантские камни. Хотя еще не стемнело, облепленные насекомыми фонари испускали неверный свет, окутывающий мертвенным ореолом силуэт металлической детской горки и вырастающий из земли двойной ряд качелей.

На этот раз я был совершенно уверен. Задыхаясь, в ознобе, с прилипшей к спине, мокрой от пота рубашкой, я бегом спустился вниз по улице и во втором квартале узнал дом; затем, с неким чувством благодарности узнал портье. Он сидел за стеклянным окошечком, одной рукой подпирая подбородок, а другой заполняя кроссворд. Против своей воли, поскольку сознание иногда проделывает с нами странные штуки, я, вместо того, чтобы подумать о чем-нибудь важном, вдруг вспомнил Джерри Льюиса.

Портье бросил на меня скучающе-подозрительный взгляд, встал, вышел из своей будки, открыл дверь холла и, внимательно изучая выпученными глазами стоящего перед ним задыхающегося растрепанного типа, спросил со свойственным ему хамством:

— Куда?

И только тогда я осознал свою ошибку. Я понял, что нетерпение, охватившее меня у дома Клаудии, вызвало временное помрачение рассудка. Было ясно, что следовало бы подождать, пока портье отойдет со своего поста, и тогда попробовать незаметно пробраться внутрь, потому что на связке Клаудии наверняка был дубликат ключа от входной двери. Или, во всяком случае, я мог бы придумать какой-нибудь хороший предлог, объясняющий мое присутствие. Да все, что угодно, но не явиться, как на заклание, беззащитной и потной жертвой перед этим бездушным инквизитором. Подобные мысли и чувства пронеслись в моей голове в один миг; что же до вопроса портье, то я склонился к наиболее простому выходу, а наиболее простым выходом было сказать правду.

— Я не видел ее с выходных, — сообщил мне портье в ответ на мое признание, что я иду к Клаудии.

Новость меня не удивила: она лишь способствовала тому, что мои подозрения превратились в уверенность. Он продолжил:

— Это странно: вчера она должна была выйти на работу, но до сих пор не подает признаков жизни.

С поразившей меня самого быстротой и дерзостью я сымпровизировал:

— Не знаю, она мне звонила сегодня утром и просила полить цветы у нее на террасе.

— Это также очень странно, потому что перед отъездом в отпуск она поручила это мне. — Два гигантских зрачка немигающе уставились на меня, и на миг я ощутил себя голым. — Откуда, вы говорите, она звонила?

В эту минуту мне в голову пришла одна мысль. «Благодарю тебя, Господи! — подумал я, испытывая невероятное облегчение. — Она жива».

— Из Калейи. Она там проводит часть отпуска с родителями. Полагаю, она приезжала поработать в Барселону, а потом вернулась к родителям, чтобы продлить отпуск.

— И речи быть не может, — безжалостно отрезал привратник. — Она все равно должна была сначала зайти сюда за своими вещами. И я бы обязательно ее увидел. Кроме того, — добавил он, окончательно превращая в осколки охватившую меня было надежду, — ее родители сняли дом в Калейе только на август, а сегодня уже второе сентября.

— Ну, тогда не знаю, — улыбнулся я, моментально отброшенный назад в пучину тоски и смущения. — Может… может, она звонила откуда-нибудь еще. Я не очень ее понял. Но я ей пообещал, что прямо сегодня же полью ее цветы. Вот и пришел…

Привратник недоверчиво почесал кончик носа и с усилием сомкнул губы, спрятав два передних резца, которые секунду спустя, когда его губы разъехались, как жалюзи, снова оказались на виду. Поскольку он так и не мог решиться, пускать меня или нет, то я рукой отодвинул его в сторону со словами:

— С вашего разрешения. На самом деле я немного спешу.

Я быстро зашагал по холлу, как вдруг услышал позади себя:

— Хотите, я поднимусь с вами?

Я резко обернулся.

— Нет, большое спасибо, не беспокойтесь, — проговорил я торопливо. — Я прекрасно справлюсь сам.

— А как вы собираетесь попасть внутрь?

Я вытащил из кармана связку ключей Клаудии и помахал у него перед носом.

— Она мне оставила дубликат, — сказал я и довольно глупо добавил: — На всякий случай, полагаю.

Я сел в лифт, нажал кнопку и поднялся в мансарду, ощущая легкое механическое гудение и наблюдая в зеркале достойное сожаления зрелище: какой-то тип, с торчащими во все стороны липкими волосами, с потной кожей и несчастным выражением лица; от высокой температуры глаза блестели, зрачки расширились, а скулы, нос и подбородок осунулись. Зеркала не лгут: отражение в этом зеркале явно принадлежало мне. Человек никогда заранее не знает, как он будет реагировать в пиковых ситуациях; в тот момент единственное, что мне пришло в голову сделать, это слегка привести себя в порядок: волосы, пиджак, рубашку, брюки, — словно я надеялся, что кто-то будет меня встречать наверху.

Само собой, наверху меня никто не ждал. Ждала меня там лишь маленькая лестничная площадка с одной-единственной деревянной дверью белого цвета, на которой виднелась одна-единственная замочная скважина, и лестница, ведущая вниз, и еще одна лесенка, покороче, через совсем крохотную площадку (ее стены были украшены небольшими квадратиками из прозрачного стекла) вела на крышу; а еще ждала полная тишина, почему-то повергшая меня в ужас. Я не первый раз стоял перед этой дверью, но мне показалось, что вижу я ее впервые. Тоска перехватила мне горло. Я попытался взять себя в руки и действовать спокойно. Однако первое мое движение тут же доказало несостоятельность этого благого намерения: не столько в надежде, что кто-нибудь ответит, сколько с желанием избавиться от гнетущей тишины, я нажал кнопку звонка; звук — мрачный, гулкий, резко-пронзительный — заставил меня вздрогнуть от страха: мне почудилось, что он слышен по всему зданию, и я подумал, что ни к чему и даже опасно привлекать внимание соседей. В любом случае на мой звонок, как и следовало ожидать, никто не ответил. Едва затихло эхо от звонка, как снова навалилась тишина, уже не давящая, а тревожная. Я дал волю воображению: я видел Клаудию, лежащую, как сломанная тряпичная кукла, на полу в гостиной, ее тело, распростертое на кафельном полу на кухне, погруженное в воду цвета крови в ванной. Хотя я знал, что за дверью меня ожидает зрелище, не сильно отличающееся от этих кошмарных видений, я все же усилием воли прогнал их и попытался успокоиться, несколько раз вдохнул и выдохнул, а потом настроился действовать методично. Для начала я внимательно осмотрел замочную скважину. Затем я то же самое проделал со связкой ключей, отобрал три из них и дрожащими руками испробовал их: только один подходил к замку. Потом я понадеялся, что моим неуклюжим рукам удастся совершить чудо, которое я безуспешно пытался сотворить неделю назад, вместе с Клаудией. Мне понадобилось потеть и мучиться всего каких-нибудь пятнадцать минут (причем я постоянно бегал включать свет на лестнице, который гас автоматически), чтобы стало окончательно ясно, что мне никогда не удастся открыть дверь, поскольку даже Клаудия, несмотря на ее ловкость и близкое знакомство с этим дефектным замком, смогла это сделать лишь с большим трудом. Однако я не поддался унынию. Расхрабрившись от приложенных усилий, я в припадке отчаяния стал обдумывать другие способы проникновения в квартиру Клаудии. Я прекрасно сознаю, что в этом контексте выражение «в припадке отчаяния» может показаться неуместным, — смешным или утрированным, но это не так: в каком другом состоянии, кроме полного отчаяния, человеку может прийти в голову идея войти в мансарду иным способом, кроме как через дверь, особенно если эту дверь не удалось открыть специально предназначенным ключом? Понятно, что вопрос носит риторический характер; тем более что данное выражение очень точно характеризует мое состояние души в тот момент.

Я поднялся по лесенке, отделявшей меня от первой площадки, и сразу же погас свет. Я снова спустился вниз, включил свет и опять поднялся. Мне уже не вспомнить, как я пришел к выводу, что за прозрачными стеклянными прямоугольниками, вытянувшимися в цепочку вдоль стены, скрывается терраса, где мы с Клаудией разговаривали и пили в четверг вечером. В какой-то миг я вполне серьезно рассматривал возможность каким-нибудь способом разбить один из стеклянных квадратиков и просочиться на террасу; к счастью, мысль о шуме, который наверняка перебудит всех соседей, и размер квадратиков, никоим образом не подходящий для моих габаритов, отговорили меня от этого безумного намерения. «Крыша», — пришло мне в голову. Я представил себе: цепляюсь руками за карниз, энергично раскачиваюсь над бездной и, точно прицелившись и спружинив ногами, ловко приземляюсь на террасу Клаудии с бодрым видом человека, привыкшего к опасности… Возможно, иногда мы и способны рассуждать как взрослые, но, как правило, выдумываем и представляем все себе как дети. Во всяком случае, я поднялся на последнюю лесенку, толкнул едва прикрытую дверцу кремового цвета и вышел на крышу: просторную, квадратную, обнесенную бортиком из песчаника, с цветным полом, мягко, наподобие воронки, спускавшимся к сливному отверстию в центре.

Снаружи уже стемнело; на небе не было ни единой звездочки, и на крышу беззвучно падали мелкие капли черного ледяного дождя. Может, потому, что дождь и ночь вообще меняют восприятие, мне померещилось, что я в другом городе. Эта идея, несмотря на свою очевидную абсурдность, обеспокоила меня, и когда я не без опасения перегнулся через перила примерно там, где, по моим подсчетам, должна была находиться терраса Клаудии, и обнаружил под собой девятиэтажную пропасть, отделявшую меня от земли, то это зрелище не прибавило мне оптимизма. Минуту назад улица, где жила Клаудия, казалась мне мирным местечком, почти домашним; теперь же, с высоты крыши, она представилась мне адским котлом, населенным мельчайшими тварями, или ожившей декорацией, извращенной и недвусмысленно грозной: движущиеся черные купола зонтов напоминали крылья жуков с металлическим жалом посередине; дисциплинированные вереницы блестящих автомобилей, как какие-то диковинные военные машины, стояли под дождем с мнимым спокойствием затаившегося леопарда; деревья походили на крошечные чудовищные цветы с тяжелыми макушками, сочащимися влагой, а мусорный контейнер вдруг обернулся гигантской гусеницей с набитым брюхом и все еще жадно раскрытой пастью; и фонари, ткущие вокруг бесплотную молочно-белую паутину, казались светлячками, надменно выпрямившими спинки, но покорно склонившими головки. Помнится, я подумал, словно формулируя мысль, о которой лишь смутно догадывался прежде: «Чтобы путешествовать, чтобы посещать другие города, иногда не надо даже никуда уезжать». И еще я подумал: «Мне плохо. У меня галлюцинации. У меня жар». Но тут же другой повод для беспокойства отвлек меня: я представил, что болтаюсь над пустотой, ненадежно зацепившись руками за скользкий бортик; от этой картинки у меня подкосились ноги. Остро ощущая пронизывающий холод дождя, я вернулся на лестницу. Там снова было темно. Я включил свет и, понимая, что действовал впопыхах, сел на ступеньку и попытался упорядочить свои мысли. «Одно можно сказать наверняка, — подумал я, слегка успокоившись, — Клаудия мертва. Там, за порогом, в кухне, в гостиной, в ванной, где угодно. Мертва». Впервые я четко сформулировал эту идею. Еще больше, чем сама ее смерть, меня огорчило то, что я больше ее никогда не увижу. Полагаю, в какой-то миг я чуть было не разрыдался. Сделав усилие, я взял себя в руки; я сказал себе, что не самое лучшее время давать волю эмоциям, надо сдерживать их. «Нужно как следует все обдумать, посмотреть фактам в лицо. А факты таковы, что Клаудии больше нет, — подумал я снова, будто, повторяя эти слова, я мог быстрее свыкнуться с данной мыслью или смягчить ее пугающую достоверность. — Она мертва». Очевидно, что муж поспешил исполнить свою угрозу, я помнил его имя — Педро, но не помнил фамилии — Бухеда, Уседа, Утрера? И еще мне пришли на память слова Клаудии: «Он совсем спятил… Правду тебе говорю: ему действительно удалось запугать меня. Я его хорошо знаю, мне ли не знать, и я тут же себе говорю, что бояться нечего, в конце концов, он всегда был хвастливым болтуном, но мне иногда кажется, что он превратился в другого человека, способного на все». Она плохо его знала: не был он ни хвастуном, ни болтуном. И он был способен на все. Я подумал: «Вот сукин сын! Интересно, он сам это сделал, своими руками? Или заплатил кому-нибудь? Какая разница: она мертва, и все. Даже неважно, когда это случилось. Может, уже в пятницу, сразу после того, как мы распрощались, пока я шел домой, принимал душ, переодевался и обнаружил ключи Клаудии, но это могло произойти и позже, в любой момент, в любой миг из почти двадцати четырех часов, прошедших со времени моего возвращения домой до встречи с Луизой в субботу днем, в аэропорту, или пока я ждал Луизу в баре, или пока мы завозили Торреса домой, или даже на следующий день, во время обеда по случаю дня рождения тещи, или во время скандала с Луизой…» Внезапно мне все стало ясно: я вспомнил, что в пятницу, после того, как я нашел у себя ключи Клаудии, и до того, как решил не звонить ей, чтобы у нее было время свыкнуться с нашими отношениями, я все же набрал ее телефон и, услышав в ответ грубый и резкий мужской голос, тут же повесил трубку, в полной уверенности, что ошибся номером. «Я не ошибся номером, — подумал я с тоской. — К телефону наверняка подходил он, ее муж. Именно поэтому в субботу вечером, когда я опять звонил после того, как Луиза улеглась спать, мне показался знакомым голос на автоответчике. Это его голос звучал в пустой квартире. К тому времени Клаудия уже была мертва. В кухне, в гостиной, в ванной, где угодно. Мертва. Вот сукин сын! Значит, это случилось в пятницу. Сразу же после того, как мы распрощались. Может, сукин сын поджидал, пока она меня проводит и вернется одна. А может, и нет, может, лишь счастливой случайности я обязан тем, что стою сейчас и думаю снаружи, мокрый и дрожащий, а не лежу внутри, в кухне, в гостиной, в ванной, где угодно, рядом с ней, подобно ей. Случайность. Хорошее слово: можно много сэкономить на объяснениях. Наверное, на случайность можно списать и то, что Луиза уехала в Амстердам, что я в тот вечер закончил набросок статьи, что мне пришло в голову пойти именно на „Женщину с картины“, что я встретился с Луизой и опять влюбился в нее, что она привела меня к себе домой и что именно на следующий день, пока я находился у нее, позвонил этот сукин сын… К черту случайности! Утром Клаудия разговаривала с ним и, чтобы окончательно от него отделаться или чтобы отомстить ему, рассказала ему про нас. А из-за ревности он окончательно сошел с ума». Эта гипотеза показалась мне вполне правдоподобной, а также совершенно невыносимой, потому что отчасти взваливала на меня ответственность за смерть Клаудии и усугубляла тяжесть самого этого факта тяжестью вины. Я инстинктивно подумал: «Как в страшном сне». Видимо, эта идея слегка успокоила меня, и, чтобы продлить ощущение, я предположил: «Это сон. Я сплю. Вот сейчас я проснусь». Но я не проснулся. Напротив, я вдруг понял, что главное не в том, считаю ли я себя виновным в смерти Клаудии, а в том, что кто-нибудь сможет так подумать. Стоило покопаться в памяти, как очевидность происходящего сразила меня наповал: борясь с нежеланием, тоской и, прежде всего, со страхом, я вынужден был смириться с тем, что все улики указывают на меня. Даже не столько беспокоило, что нас могли видеть на террасе «Гольфа», где мы пили пиво, или чуть позже, за ужином в ресторане на углу улиц Арагон и Пау Кларис; даже не столько тревожил таксист, доставивший нас к дому Клаудии, — вряд ли он смог бы меня узнать. Но вот сообщение, записанное мной на автоответчике Клаудии, наверняка насторожит полицию, а прочие улики только сгустят павшую на меня тень подозрения. Кино и литература приучили нас считать отпечатки пальцев безошибочным инструментом для выявления преступников, но до сего момента они представлялись мне лишь весьма посредственным художественным приемом. Паника заставила меня изменить свое отношение к ним: я рассудил, что мои отпечатки, беззаботно рассеянные по всему дому, составляют неопровержимую обвинительную улику, и ее тяжесть перевесит отпечатки пальцев настоящего убийцы, потому что он-то, наверное, хорошенько позаботился, чтобы их не оставить или потом стереть. «Кроме того, — подумал я, — имеется еще и портье. Выяснится, что Клаудия погибла в пятницу, и он даст показания, что в тот день он видел, как я несколько раз выходил и входил в здание, что я был у Клаудии, заявит, что я опять вернулся сегодня и наврал ему, будто я говорил с ней по телефону, когда она уже ни с кем говорить не могла, потому что была мертва». И неожиданно для себя я заключил: «Он заявит, что это я убил Клаудию». Для меня подобная ситуация оборачивалась настоящим кошмаром, хотя я понимал, что многим она покажется лишь нехитрой головоломкой, где все части точно подходят друг к другу. Я попытался рассуждать хладнокровно, но отчаяние мешало мне сосредоточиться. В тот момент, когда мой рассудок окончательно помутился, погас свет. Я встал, чтобы снова включить его, но тут скорее даже не подумал, а кожей почувствовал, что не стоит этого делать, чтобы не привлечь внимание портье или соседей к своей особе; а еще я почувствовал, что мне не хватает воздуха и было бы неплохо выйти на улицу. Крадучись, соблюдая все меры предосторожности, я на ощупь спустился по лестнице. На каждом шагу я боялся с кем-нибудь столкнуться, или что внезапно распахнется дверь, или что кто-то включит свет; из квартир доносились приглушенные звуки мирной домашней жизни: холостые выстрелы в телевизионном сериале, звяканье посуды, бессвязные обрывки разговора. Спустившись на первый этаж, я осторожно заглянул в холл: в привратницкой никого не было. С сердцем, готовым выскочить из груди, я пересек холл, открыл дверь и быстро вышел.

На улице продолжался дождь. Я зашагал в неизвестном направлении, словно уже не опасался промокнуть или словно дождь мог навести порядок в моих мыслях или избавить меня от страха. Какое-то время я шел, стараясь сосредоточиться на своих шагах, ни о чем не думая и ни на что не обращая внимания. Вне всякого сомнения, мне представлялось, что чем больше я удаляюсь от дома Клаудии, тем в большей безопасности я нахожусь, потому что вскоре я обнаружил, что стою на углу Муентанер и Митре, перед заправкой, похожей на пучок пронзительных огней — красных, зеленых, белых, оранжевых, синих — среди черной влажной ночи. Я остановился. Меня трясло от холода, начался жар. Я поднял мокрый воротник пиджака и в этот миг заметил свободное такси, притормозившее на красном перед светофором; перебежав улицу, я сел в машину.


предыдущая глава | В чреве кита | cледующая глава