home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



10

Я пошел в парикмахерскую.

Не помню, говорил ли я об этом прежде, но поход в парикмахерскую всегда бывал для меня истинным удовольствием. И не просто абы каким удовольствием — одним среди прочих других, как для большинства людей, — а одним из самых утонченных наслаждений, какие только можно себе представить. Я понимаю, что подобное высказывание звучит по меньшей мере как преувеличение, но для меня это так. В парикмахерских мне нравится почти все: газеты и журналы, которые листаешь, пока ждешь своей очереди, предвкушая гарантированную радость; стерильное убранство и больничное освещение; сдержанная таинственность многочисленных непонятных инструментов; зеркала, невозмутимо множащие отражения стен. Но более всего мне нравится то, что умелые руки парикмахера занимаются мной, моют мне волосы, стригут их, причесывают и брызгают одеколоном, в то время как я прикрываю глаза и дремлю, убаюканный мерными успокаивающими щелчками ножниц, глубоко вдыхая запах только что остриженных волос, мыла, духов и лосьонов, наполняющий меня ощущением безмятежности и вызывающий воспоминания о детстве, когда моя мама стригла меня, купала и укачивала, пока меня не смаривал сон. Полагаю, что именно в силу этой особенности моих вкусов и вопреки тому, что происходит обычно у других людей, любые разговоры в парикмахерской, будь то болтовня парикмахера или случайно возникающие беседы между клиентами, кажутся мне в высшей степени скучными и утомительными. Объяснение этому простое: они отвлекают мое внимание от наслаждения, доставляемого действиями парикмахера. И эта скука превращается в открытую неприязнь, когда начинает говорить какой-нибудь надутый субъект, который с апломбом, достойным лучшего применения, изрекает самые расхожие банальности с таким видом, словно это его личное мнение, плод долгих многотрудных раздумий. Даже как-то унизительно, что именно подобный тип в тот день толкнул меня в головокружительную бездну нелепых совпадений и страхов, и падение это продолжалось все последующие дни.

Войдя в парикмахерскую, куда я имел обыкновение тогда ходить, я обнаружил, что все трое мастеров заняты, и хотя сразу же стало ясно, какого свойства субъект нахально завладел беседой, я все же поленился перейти в другую парикмахерскую. Я уселся ждать в кресло, листая журнал и страстно желая, чтобы этот тип убрался до того, как подойдет моя очередь. Было невозможно не обращать внимания на его болтовню: утрата ценностей, падение нравов (заявление, свидетельствующее лишь об умственной отсталости говорящего, если он способен фантазировать на тему, будто хоть когда-нибудь этот мир был пригоден для проживания); и так же невозможно было не обращать внимания на его внешний вид. Это был человек средних лет, высокий, крепкий, очень смуглый, и одевался он с той бьющей в глаза претенциозностью, которую столь часто можно наблюдать у жуликоватых мелких предпринимателей, одинаково быстро наживающих состояние и разоряющихся. Но вот что действительно привлекало внимание, так это не его манера одеваться, но странное несоответствие между впечатлением от него и почти изысканными чертами лица: сильный выступающий подбородок, четко очерченные губы, округлые скулы, тонкие брови, блестящие черные волосы, лежащие волной, благородной лепки череп — и вульгарный напор, ленивый тупой ум, примитивные расхожие суждения, полное отсутствие воспитания и низменные вкусы, заметные по движениям рук и по выражению глаз, очень маленьких, близко посаженных и тусклых. Я подумал, что все это напоминает человека, заключенного в чужое тело. И еще с некоторой досадой решил: «Кто его знает, вдруг это новая разновидность философа». И словно подтверждая мою правоту, он встретился со мной взглядом в зеркале — это одна из отличительных черт подобных типов — и продолжил свою речь в несколько неожиданном направлении:

— Первое, что стоит читать в газете, — это раздел происшествий.

Обслуживавший его парикмахер осмелился вступить в беседу:

— А спортивная страничка не годится?

Кто-то хмыкнул.

— Не годится, — невозмутимо ответил доморощенный философ. — Раздел происшествий позволяет нам держать руку на пульсе. Я могу вас заверить: в наше время все пошло вразнос. Не надо далеко ходить: пару дней назад, — продолжал он наставительным тоном, — появилось известие о семье, состоящей из отца и двух детей. Они жили в одной квартире, но, кажется, только старший сын работал. Однажды вечером они заспорили из-за того, какой канал смотреть, и старший сын, недовольный тем, что ему не дали смотреть любимую программу (ему казалось, что он имеет право выбора, поскольку он один приносил домой деньги), выкинул младшего из окна столовой, отделенной от земли пятью этажами. Только поднятая соседями тревога и приезд полиции помешали ему выкинуть также и отца.

Он выдержал театральную паузу, явно с намерением удержать внимание аудитории.

— И пусть потом апологеты сегодняшнего дня говорят, что от телевидения нет никакого вреда, — продолжил он, будто застав кого-то конкретного на месте преступления. — А теперь скажите мне, какие мысли вам приходят в голову после этой прискорбной истории?

Теперь настала очередь парикмахера, обслуживающего философа, искать мой взгляд в зеркале; подмигнув мне, он ответил:

— Следует крепко подумать, прежде чем соглашаться идти работать.

Кто-то — видимо, тот, что и прежде, — с трудом сдержал смешок. Один из клиентов набрался смелости:

— То, что в доме надо иметь по крайней мере два телевизора.

В ответ раздался единодушный хохот.

— Возможен и такой подход к делу, — неохотно согласился философ и упрямо продолжил: — Тем не менее позвольте мне добавить к вашим замечаниям еще одно, возможно, более точное. Подумайте вот о чем: несколько лет назад, не так давно, люди убивали из-за идеалов, из-за страсти, из-за ревности; теперь же, напротив, убивают из-за пульта дистанционного управления. Вам не кажется, что эта деталь лучше прочей статистики являет приметы времени?

И вот тогда, в каком-то моментальном озарении, на меня снизошло понимание. «Клаудия», — подумал я. Мне даже было странно, что до того момента я не осознавал столь очевидных вещей, а ведь все казалось неоспоримо ясным.

Я встал и прямыми неспешными шагами, выдававшими охватившую меня неизбывную тоску и жажду деятельности, вышел, не обращая внимания на доносящиеся вслед комментарии.

— Послушайте, куда вы? — спросил один из парикмахеров. — Сейчас, осталась одна минута.

А другой посетовал:

— Вот так и случается, когда стрижешь кого ни попадя.


предыдущая глава | В чреве кита | cледующая глава