home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Я занял очередь в бар и, продвигаясь вперед, заметил Марсело. Он сидел, согнувшись, в дальнем конце стойки, между кассой и дверью белого цвета с окошечком, и задумчиво потягивал первую за день чашку кофе. Старательно оберегая свой стакан кофе с молоком, я пробрался через людскую массу, толпившуюся около стойки, и, оказавшись рядом с Марсело, понял, что его поза объясняется не усталостью, а желанием сосредоточиться: он целиком погрузился в чтение спортивной газеты, отрешившись от многоголосого утреннего гомона, царившего в баре. Поскольку мы почти месяц не виделись, а Марсело в принципе не умел проявлять свои чувства иным образом, то мы поприветствовали друг друга с необычайным пылом. Видимо, он вложил в это приветствие весь энтузиазм, коим располагал на тот час, так что я оставил его дочитывать газету, прекрасно понимая, что только вторая порция утреннего кофе сможет вернуть его к жизни после ночной бессонницы. Пока Марсело приходил в себя, я вооружился терпением и, стараясь не думать ни о чем, кроме своего кофе с молоком, медленными глотками пил обжигающий напиток и скользил рассеянным взглядом по бару. Это было огромное прямоугольное помещение с широкими окнами, нарушавшими монотонную белизну стен, украшенное сомнительного вида гирляндами разноцветных лампочек, свисавшими с низкого белого потолка. В центре зала располагались еще одна стойка и деревянная перегородка, а дальше, за свободными столиками, сквозь огромные окна в глубине, затуманенные пропитанной испарениями множества тел и дымом атмосферой бара, смутно проглядывались зеленые просторы, земляные насыпи, загаженные строительным мусором и отбросами, и скелеты строящихся зданий. За ближайшими к нам столиками, прибитыми к полу, люди разговаривали с непривычным оживлением, а посетители у стойки вели настоящую борьбу, чтобы привлечь внимание двух официантов весьма неопрятной внешности, сновавших туда-сюда через дверь с белыми створками. Марсело сидел рядом с сомнамбулическим видом человека, который только что вылез из постели, едва продрав глаза и не причесавшись. Одет он был неряшливо и безвкусно: мятая кремовая рубашка и серые брюки, перехваченные на высоте пупка черным кожаным ремнем, едва удерживавшим объемистый живот, потрепанные ботинки со шнурками; тень щетины под подбородком свидетельствовала о том, что брился он наспех.

Как и предполагалось, вторая чашка кофе примирила Марсело с действительностью. Отхлебнув пару глотков, он закурил сигарету, провел рукой по волосам, отодвинул газету и, будто только что заметив мое присутствие или только что очнувшись ото сна, хлопнул меня по спине.

— Ну, так как дела? — спросил он. — Как жизнь?

Определенно, для Марсело день только начинался. Я чихнул и высморкался в салфетку. Марсело поинтересовался моей простудой, и я поспешил заверить его, что все в порядке. Затем он заговорил об отборочных матчах «Барсы» и о его любимом городке Морелье: о летних курсах в Морелье, о праздниках в Морелье, о колоритном скульпторе из Морельи, знакомом ему с детства и который, похоже, знавал моего отца. Потом мы между делом обсудили перспективы студенческой забастовки (Марсело сомневался в ее успехе) и проблему с зачислением. Мы поговорили о разрыве Алисии с мужем, весьма обрадовавшем Марсело, поскольку он подтверждал неумолимое действие царящих в семейной жизни законов. Я, со своей стороны, воспользовался случаем и заметил:

— Да, кстати. Мне сказали, что вот-вот объявят конкурс.

— Кто это сказал?

— Алисия, — пояснил я. — По-видимому, деканат уже принял решение.

— Вот чё-о-рт! — протянул он и, вытаращив маленькие мутные глаза, словно про себя произнес: — Не думал я, что все случится так быстро.

— Но ведь к этому все шло, правда? — сказал я, стараясь сохранить присутствие духа, изрядно поколебленное мрачными словами Марсело.

Однако совсем избавиться от тревоги мне не удалось, и, собравшись с силами, еле слышным голосом я задал вопрос, вобравший в себя все страхи, которые не отважился озвучить Марсело:

— Тебе кажется, что слишком быстро?

— Что ты, совсем нет, — поспешил он успокоить меня. — Чем раньше, тем лучше. Я сегодня же попробую поговорить с деканшей.

Задумчиво наморщив лоб, он допил кофе и, сделав последний глоток, бросил сигарету на пол и растоптал.

— В любом случае, я полагаю, что…

Он замолк на полуслове, внезапно его лицо разгладилось, он широко улыбнулся и, воздев руки вверх, воскликнул:

— Легка на помине!

Деканша была энергичной женщиной, с нежно-розовой кожей, изящно очерченными губами, блестящими зелеными глазами и легкой улыбкой. Она обладала гибкой и стройной фигурой, но обычно скрывала свои округлые формы, будто стыдясь их, под свободными платьями кричащих цветов. Казалось, эта пестрота призвана была возместить явную робость их владелицы, исчезавшую лишь тогда, когда четко определенные рамки ее работы давали ей ощущение защищенности. При выполнении своих обязанностей она проявляла решительность и твердость, прямо пропорциональную той слабости, которую ей приходилось преодолевать, чтобы справляться с работой. Она преподавала историю, но в течение многих лет посещала занятия Марсело, поскольку их связывала давняя дружба, основанная не только на восхищении и приязни с ее стороны, но и на совместном участии в политической борьбе во времена их мятежной юности. Прошлое членство в какой-то левой партии радикального толка сказалось на ее характере и проявлялось в заметном отсутствии чувства юмора, тоске по великим делам, привычке интересоваться политикой и в первую очередь, по словам Марсело, в неосознанном пуританстве, что, в конечном итоге, превратило ее в человека, который понимает, что жизнь такова, какова она есть, и не собирается меняться, и поэтому испытывает непреодолимое стремление стыдиться своего собственного счастья. Лет ей было ближе к пятидесяти, чем к сорока, но ни возраст, ни недавнее вдовство (преждевременная и драматичная смерть мужа широко обсуждалась на факультете) не смогли стереть с ее лица, теперь сиявшего скрытой зрелой красотой, следы великолепия ее молодости. Возможно также, что вдовство и заставило ее два года назад обратить в сторону факультета всю свою нерастраченную энергию женщины, измученной одиночеством, но не сломленной. Деканша появилась не одна, ее сопровождал преподаватель, которого, как и ее, я до тех пор знал только в лицо: хилый тип среднего роста, с выбритой физиономией, зачесанными назад редкими светлыми волосами, в круглых очках и сером фланелевом костюме. Выражение довольства на его лице, казалось, объяснялось не мимолетным состоянием души, а носило постоянный характер, быть может, проистекавший из нескрываемого удовлетворения тем обстоятельством, что он знаком лично сам с собой.

Марсело и деканша приветствовали друг друга объятиями и смехом, словно вокруг для них никого не существовало, хотя они находились под перекрестным наблюдением двух пар глаз и понимающих улыбок, которые изобразили мы с типом в очках. В конце концов, восторги улеглись и вновь прибывшие начали пить кофе. Будто возобновляя прерванный разговор, деканша произнесла;

— Значит, вы тут говорили обо мне.

— Именно так, — подтвердил Марсело. — И, само собой, только плохое.

Все рассмеялись. И я тоже, хотя в эту минуту заподозрил самое худшее.

— Томас сообщил мне, что вы определились со сроками, — продолжал Марсело.

Деканша впервые обратила на меня внимание и адресовала мне свою лучшую улыбку: ряд белоснежных вымуштрованных зубов, казалось, осветил ее лицо.

— Ах да, полагаю, мы знакомы? — произнесла она. Мы не были знакомы, так что Марсело пришлось представить нас друг другу, и едва он произнес мое имя со словами вроде «Да ладно, я же тебе говорил о Томасе: он женат на Луизе Женовер из Центрального», как улыбка деканши тут же погасла и сменилась гримасой, в которой последовательно чередовались сначала испуг, затем недоверие, а под конец досада. Я подумал, что вот оно, самое худшее, но действительность поспешила меня в этом разуверить.

Пока я пожимал не сразу протянутую мне руку деканши, тип в очках взглянул на меня с интересом, не лишенным некоторой наглости, и с чуть заметной улыбкой на губах заявил низким глубоким голосом, идущим словно из глубины грудной клетки, что познакомился с Луизой на прошлой неделе в Амстердаме, вне всякой связи упомянул Ориоля Торреса, а потом непонятно зачем пропел дифирамб выступлению моей жены на конгрессе. Затем, воспользовавшись одобрительным молчанием Марсело и смущением деканши, он вернулся к теме конкурса. По его словам, деканат объявил конкурс на замещение должности профессора истории, и он, хотя и не уверен в поддержке всего факультета, — а еще не определены окончательно ни требования к кандидату, ни состав выборной комиссии, но наверняка оба этих решения будут приняты исходя из нужд факультета, а не личных амбиций конкретного человека, — он решил выставить свою кандидатуру и на общих основаниях состязаться с прочими претендентами. «Лицемер хренов, — подумал я, не без некоторой зависти слушая его напыщенную и самодовольную речь. — Как здорово ты усвоил уроки». Стремясь хоть как-то сгладить эффект, который тонко продуманное вранье историка оказало на простодушную деканшу, я робко вставил, что тоже собираюсь участвовать в конкурсе на место, выделенное нашей кафедре, и уже хотел было увести разговор в сторону, как вдруг вмешался Марсело.

— Да, — сказал он, посылая деканше благодушную улыбку, и пояснил, желая уточнить разницу между ситуацией историка и моей: — Но Томас — наш «домашний» кандидат.

Если бы я мог, то, наверное, схватился бы за голову. Я уверен, что Марсело сделал бы то же самое, когда выражение лица деканши недвусмысленно указало ему его ошибку. Путаясь в словах, он попытался исправить положение, однако деканша не дала ему возможности сделать это. Она официальным, облеченным властью голосом, даже почти обвинительным тоном, глядя при этом на Марсело, но на самом деле обращаясь ко мне, разъяснила, что в действительности факультет имел в виду ходатайствовать о нескольких ставках, и среди них о той, которую просила наша кафедра, и, скорее всего, эти места будут выделены ректоратом; она сообщила, что на этой неделе кафедры представят развернутые требования к кандидатам и специализацию каждого места; она заверила, что ректорат заинтересован в проведении конкурса в октябре; особенно она напирала на то, что деканат будет внимательно следить за тем, чтобы специализация этих вакансий и состав комиссии отвечали бы нуждам каждой кафедры, а поскольку традиционно, по самой своей природе кафедры склонны больше внимания уделять научной работе, нежели преподаванию, то им придется пересмотреть свою политику и при отборе кандидатов руководствоваться такими же требованиями к педагогическим данным, как и к научным способностям; закончила она предупреждением:

— Надеюсь, вы сумеете выбрать правильных кандидатов.

Я не удержался и покраснел. И пока тип в очках согласно и уверенно кивал головой, Марсело закатил глаза и изобразил примирительный жест. Казалось, он говорит: «Спокойно. Если это самое плохое, то беспокоиться не о чем». Вслух же он произнес следующее:

— Конечно, это в наших собственных интересах.

Он бросил взгляд на часы и, явно стремясь не дать деканше продолжить выступление, заявил тоном, призванным вернуть сердечную обстановку начала беседы:

— Что касается качества преподавания: я позже загляну на экзамен.

И добавил, обращаясь к деканше:

— Ладно, Мариэта, если хочешь, я зайду к тебе потом, и мы поболтаем.

Преодолев некоторое внутреннее сопротивление, деканша согласилась. Мы распрощались.

— Проклятье, — сетовал Марсело на обратном пути на кафедру. — Как же я забыл об этом поганом июне! Вот это и называется вляпаться по уши!

Я был не в лучшем настроении, чтобы кого-нибудь утешать, но потом подумал, что оплошность Марсело заставит его чувствовать себя в долгу передо мной, и поэтому постарался немного смягчить краски.

— В конце концов, потом посмотрим, — размышлял он. — Мариэта чудная женщина, но ее характер кого угодно сведет с ума. В молодости она напоминала героиню Стендаля.

Он улыбнулся без всякого злорадства и продолжил:

— Только у Стендаля они не очень долго жили.

Данная литературная аллюзия показалась мне совершенно неуместной; уверяю, она меня совсем не успокоила.

Мы уже собирались попрощаться, как вдруг мне показалось, будто я забыл нечто очень важное. Я вспомнил о статье про Асорина и предложил Марсело встретиться сегодня же днем, чтобы обсудить ее.

— Конечно, — согласился он, ковыряясь ключом в замке своего кабинета. — Если хочешь, можем вместе пообедать. К тому времени я уже поговорю с Мариэтой.

— Отлично.

— Тогда в три в «Эль Месон». Нет, черт возьми, — внезапно вспомнил он, — сегодня вторник.

Он на секунду задумался:

— Давай в «Касабланке».

— В «Касабланке», — повторил я почти с благодарностью, как будто само это название (ведь так назывался и кинотеатр, где я снова увидел Клаудию) каким-то образом создавало иллюзию ее присутствия, быть может, потому, что мы в действительности не знаем, что заключено в имени или в названии, или же потому, что влюбленному все напоминает о его любви.

Я уже открывал дверь своего кабинета, отвлеченно думая о Клаудии и о том, как странно было думать о ней в университете, как внезапно тоже вспомнил. Я вернулся по коридору и просунул голову в кабинет Марсело со словами:

— Давай лучше останемся здесь.

Марсело непонимающе посмотрел на меня.

— Я приехал на метро, — объяснил я.

— И что?

— Я расскажу тебе за обедом.


предыдущая глава | В чреве кита | cледующая глава