home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 18


Изабель была почти уверена, что младенец был в женском монастыре на окраине Лондона. Вопрос состоял в том, какой из нескольких монастырей Рэнд мог выбрать в ту дождливую ночь, когда его преследовали по пятам.

Женский монастырь святой Терезы представлял собой комплекс зданий из кремового камня, находящийся под защитой стен из того же прочного материала. Королевство в королевстве, он имел собственную часовню, кухни и крытую галерею, которая вела в десятки маленьких келий, также свои сады, полные в это время года овощами и созревающими фруктами, трелями птиц и жужжанием пчел. Он выглядел как спокойное и гостеприимное место, но настоятельница монастыря была строгой, непреклонной. Какое право имела леди Изабель на ребенка, которого искала? Куда она заберет ее? С какой целью? Да, молодой человек рядом с ней привез им ребенка, но это мало что значило. Он отрицал, что он ее отец, только попросил помощи в том месте, которое знал.

Что насчет ее настоящего отца? Матери? Других родственников? Передать ее непонятно кому — не пойдет ей на пользу.

Полностью стемнело и взошла луна к тому времени, когда Изабель и Дэвиду вынесли, наконец, Маделин. Этого могло не случиться, если бы Изабель в конце концов не сослалась на леди Маргарет. Герцогиня, как выяснилось, была патронессой женского монастыря и оказывала честь аббатисе, время от времени останавливаясь в стенах монастыря для нескольких дней молитвы. Она была очень благочестивая и милосердная леди. Почему Изабель сразу не сказала, что пришла от матери короля?

— Сэр Рэнд выбрал надежное место, чтобы обеспечить безопасность ребенка мадемуазель Жюльет, — сказала она Дэвиду, когда он помог ей сесть на коня, затем передал ей запеленутого младенца.

— Да.

— Но, видимо, это ты привез ее сюда. Настоятельница узнала тебя.

— Мы не знали, куда еще можно ее отвезти. — Он стоял и смотрел на нее в чистом, ясном свете, не спеша сесть на Тень, коня Рэнда, которого он взял для своего пользования. Аббатиса настояла на том, чтобы послать кормилицу, которая кормила Маделин, с ними, и они ждали ее прихода.

— Ты мог — он мог — принести ее ко мне. — То, что Рэнд не доверял ей в достаточной степени для этого, отдалось глубоко болью в ее груди.

— Нет, иначе все во дворце узнали бы об этом. Казалось лучшим вариантом спрятать ее среди многих ей подобных.

— Не сказав мне ничего об этом, — возразила она.

Он покачал головой:

— Я дал слово хранить тайну. Что касается сэра Рэнда, он боялся, что вы не успокоитесь, пока не…

— Пока не буду держать ее в руках, да. — Видимо, Рэнд знал ее лучше, чем она догадывалась.

— Сегодня вы ходили к нему, — продолжал Дэвид. — Я слышал, сэр Рэнд рассказал вам немного — но не остался, чтобы послушать все, что он сказал.

— Я понимаю. Спасибо тебе, — сказала она просто. У нее не было права сердиться на то, что он не нарушил клятву. На мгновение, обратив взгляд на монастырь, она рассматривала его каменные стены, прежде чем снова посмотреть на младенца, которого она держала. — Здесь много таких, как она? — спросила Изабель.

— Так устроен мир. Люди легко умирают. — При звуке скрипящих петель он посмотрел в ту сторону, где из ворот монастыря появилась полная, розовощекая женщина, безусловно, кормилица, чтобы присоединиться к ним. Он пожал плечами, что было не так беспечно, как он хотел выглядеть. — Те, кого бросают, живут, как только могут.

— Ты вырос здесь, в этом месте. — Это была догадка, так как она никогда не слышала, чтобы он упоминал о своем детстве, как будто он был рожден оруженосцем Рэнда.

— Был оставлен у ворот менее часа отроду, так мне сказали. Повезло в этом. Меня могли бросить в каком-нибудь переулке с крысами.

— Должно быть, аббатисе платили за твое содержание, так как тебе дали образование вместо того чтобы отослать в подмастерья. У тебя есть какие-нибудь идеи, кто твои родители?

Он покачал головой, так что его кудри заблестели в свете восходящей луны.

— Мне никогда не говорили. Иногда… иногда я притворялся сыном короля.

Он мог быть Плантагенетом, подумала она: у него было такое же красивое, крепкое тело, такие же ясные голубые глаза и светлые волосы. Возможно, он был сыном Эдуарда IV, который, как говорили, мог оставить после себя любое количество внебрачных детей, или его брата Клэренса, который был даже более щедр на объятия. Это была безобидная фантазия.

— Ты бы был прекрасным принцем, — сказала она тихо, затем отвела взгляд от румянца, который залил лицо юноши.

Наконец они отправились в путь. Их шаг был медленным, отчасти из-за младенца, но также оттого, что кормилица сидела на своем муле со всем изяществом мешка с зерном. Животное, на котором она ехала, не испытывало восторга от наездницы а также от корзин, свисающих по обе стороны от седла, в одной из которых была провизия для младенца, а вторая была приспособлена для перевозки ребенка.

Женщина сразу же предложила взять младенца под свою опеку, но Изабель отказалась. Они совсем не была уверена, что кормилица сможет одновременно управлять своим мулом и заботиться о безопасности младенца. Кроме того, ощущение маленького тельца в руках вызывало удовлетворение где-то глубоко внутри нее. Ей доставляло радость покрывать маленькое, спящее личико своей накидкой от холодного ночного ветра и держать ее близко к себе.

Не то чтобы она могла поклясться, что действительно сильно желала ребенка, как некоторые женщины. Она осознавала, что в ней жила маленькая надежда иметь своего. Это не имело ничего общего с Рэндом и его заключением или с вероятностью, что иначе его род прекратится с его смертью. Нет, это было просто естественно. И все.

— Стойте!

Два всадника подъезжали к ним из-за группы деревьев. В шлемах, одетые в плащи без всяких опознавательных знаков поверх кольчуги, они окружили их с обеих стороны. Они теснили их, орали, хватались за их поводья, как будто чтобы заставить их остановиться. Изабель почувствовала, как младенец вздрогнул, напрягся под пеленками, когда проснулся с приглушенным плачем. В тот же момент она услышала лязг — Дэвид обнажил меч.

Ярость нахлынула на Изабель безудержной волной, как ничто, что она чувствовала раньше. Она резко дернула голову своей лошади, отбиваясь от хватающих рук с такой силой, что кобыла встала на дыбы, чуть не сбросив ее с седла. Когда она опустилась, путь впереди был свободен, и Изабель пришпорила ее, склонившись над драгоценным грузом, который она держала, чтобы спрятать и защитить ребенка.

За собой она слышала, как кричала кормилица, ругательства двух нападавших, приглушенные скрывающими их шлемами, которые также были без определяющих эмблем. Металл лязгал о металл, и кони ржали в панике. Поверх всего раздавались хриплые крики Дэвида, пока он разрезал воздух серебряными молниями большого клинка, который он держал обеими руками.

— Скачи, глупая женщина! — выкрикивал он гневно и требовательно. — Скачи!

Посмотрев назад через плечо, Изабель увидела, что Дэвид кричал это не ей, а неповоротливой кормилице, которая пригибалась и раскачивалась в седле, когда один из всадников схватил ее, пытаясь стащить с мула. Дэвид хотел, чтобы нападавшие поверили, что кормилица держала младенца как крестьянского ребенка пристегнутым ремнем в корзине, которая была привязана к мулу. Он ударил по крупу животного мечом плашмя, так что оно вырвалось и ускакало испуганным галопом.

Но младенец был прижат к груди Изабель одной твердой рукой. Малышка плакала, но этот звук, заглушённый накидкой, которая покрывала ее, едва можно было услышать среди всего остального.

И она не отдаст ее благодаря удаче и героическим усилиям Дэвида. Но, хотя оруженосец Рэнда был храбрым и сильным, у него не было кольчуги и умения, чтобы противостоять ударам более тяжелых и опытных воинов. Все, что у него было, — его ловкость и быстрота боевого коня. Она не могла помочь ему, хотя ее душа съеживалась, осознавая это. Чтобы вознаградить его усилия, она должна использовать каждую секунду, которую он давал ей.

Изабель пригнула голову и поскакала, как богиня викингов в прежние времена, бросаясь в ночь; ее накидка летела сзади, и ее волосы вырывались из-под вуали, развеваясь на ветру. Она собиралась скакать в Винчестер, но решила, что лучше повернуть назад к городу, где было менее вероятно, что на нее нападут на глазах у прохожих. Через мгновения она уже едва слышала шум позади себя. Вскоре наступила тишина, нарушаемая только стуком копыт ее лошади, скрипом кожи и дребезжанием уздечки.

И в этой тишине, слыша в голове эхо криков и проклятий, которые извергали мужчины, появившиеся из ниоткуда, она с ошеломляющей ясностью поняла две вещи. Первая и главная — целью нападения был захват младенца во что бы то ни стало. Вторая — она узнала нападавших. Один из них — Хэнли, другой — Грейдон.

В предместьях Вестминстера ее догнал Дэвид. Он правил одной рукой, а с другой капала кровь, но он улыбался. Когда Тень поравнялся с ее лошадью, радость от того, что он был здесь и относительно невредим, изогнула ее губы в улыбке, хотя она вернулась к действительности почти сразу же.

— Где кормилица? — спросила она.

— Они погнались за ней, хотя они могут пожалеть, что взяли ее, так как она визжала как сумасшедшая. Я думаю, они ее отпустят, когда обнаружат, что с ней нет подопечного.

— Будем надеяться, — ответила она.

— Как младенец? — Его взгляд остановился на груде под ее накидкой.

— Снова заснула. Я думаю, ей нравится скакать верхом. — Она замолчала. — Ты будешь в порядке, пока мы не достигнем дворца?

Он кивнул:

— И после. Это пустяки.

— Я позабочусь о твоей ране, когда все устроится.

Дэвид скривился, но не стал спорить. Видимо, он научился у своего хозяина не только умению держать меч.

Было невозможно войти во внутренний двор, где находились королевские апартаменты, без того, чтобы дежурный камергер не заметил, что она принесла с собой младенца. Если мужчина был удивлен, то не подал виду. Он даже предложил ей помощь с обустройством. Через час колыбель и все необходимое по уходу за грудным ребенком было доставлено, включая безупречно чистую молодую кормилицу с трехмесячным ребенком, который спал на соломенном тюфяке в углу комнаты Изабель. Гвинн взяла на себя руководство, проследив за тем, чтобы и младенец, и его новая кормилица были комфортно устроены на ночь, пока Изабель обрабатывала рану Дэвида.

Это оказался порез вдоль его левой руки. Хотя он выглядел уродливо и было вероятно, что останется впечатляющий шрам, ничего жизненно важного не было задето: он мог сжимать и разжимать кисть, сгибать и поднимать руку. Когда она его зашила, он пробормотал слова благодарности и ушел. Изабель не ожидала, что найдет его спящим у ее порога наутро, но также она не ожидала, что он уйдет далеко. Он, как она поняла, серьезно относился к выполнению своих обязанностей. Это была черта, которую она не могла не оценить, так как она прекрасно послужила ей этим вечером.

Изнеможение навалилось на нее, прежде чем за оруженосцем закрылась дверь. Зевая, внезапно чувствуя, что может упасть на месте, она позволила Гвинн усадить себя на табурет, чтобы снять вуаль, которая запуталась в ее волосах, туфли, подвязки и чулки. Служанка взяла расческу из вырезанного рога, чтобы привести в порядок ее длинные локоны, когда раздался громкий стук в дверь.

Гвинн посмотрела на Изабель, которая просто покачала головой. Она положила расческу и пошла открывать.

Снаружи стоял камергер. Он прошел в комнату, когда Гвинн попятилась назад, затем выполнил точный полуповорот, остановившись с одной стороны двери. Избегая вопросительного взгляда Изабель, он вытянулся и торжественно произнес:

— Его Высочайшее Королевское Величество, король Генрих VII.

Воцарилась тишина, которую прорезал единственный судорожный вдох. Изабель не сразу сообразила, что он исходил из ее горла. В этот момент появился Генрих.

Он был великолепен в зеленом шелке, вышитом жемчужинами, бело-зеленых рейтузах в полоску и туфлях из выбеленной кожи. Его песочные волосы покрывала любимая зеленая шляпа короля в форме желудя с неровными краями, которые напоминали зубцы короны. Хотя он был явно одет для вечера веселья, улыбка не смягчала его черты. Его бледно-голубые глаза выражали только холодное спокойствие, когда он наблюдал за тем, как Изабель соскользнула с табурета и сделала реверанс.

Уставившись на Гвинн и кормилицу, камергер резко мотнул головой в направлении двери. Кормилица взяла своего ребенка, они прошли в коридор, мужчина закрыл за ними дверь. Он встал перед ней, как будто чтобы загородить вход и сложил руки на груди.

— Встаньте, леди Изабель, — сказал Генрих, но не добавил жеста, чтобы смягчить формальность, тем более, чтобы указать на дружбу. — Мы надеемся, что вы рады видеть нас, несмотря на поздний час.

— Конечно, Ваше Величество, — сказала она, ее голос был неровным из-за неистового биения сердца. — Если… если я кажусь удивленной, это потому что я думала, что вы находитесь на пути в Винчестер.

— Мы были вынуждены совершить объезд, — сказал он ровным голосом.

— Я осмелюсь надеяться, что ничего не… не угрожает королевству или вашей безопасности?

— Посмотрим. Информация, которую мы получили, указывает на то, что вы были заняты одним делом за пределами этих стен. Мы уверены, что вы хотите представить то, что вы обнаружили, и без промедления.

— Обнаружила, сэр?

— Возможно, мы должены были сказать, кого вы нашли?

Она знала, что будет невозможно утаить от него такое. Он полагалась на то, что он находится слишком далеко, чтобы услышать об этом, и она успеет устроить то, что планировала.

Страдания стиснули грудь, так что она заболела. Она хотела возразить, схватить Маделин из колыбели и убежать из комнаты вместе с ней, умчавшись в ночь. Вместо этого она облизнула губы, бешено отыскивая что-нибудь, что угодно, чтобы оттянуть момент, когда она должна представить ее.

— Это всего лишь девочка, сир, едва ли стоит вашего драгоценного времени.

— Мы решим, что стоит нашего времени, леди Изабель. Покажите нам ребенка.

Изабель ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Ее мышцы были такими тугими от нежелания, что казалось, как будто они принадлежат кому-то другому; она повернулась к колыбели, взяла младенца. Маленькая Маделин проснулась при этом, открыла глаза и остановила взгляд на лице Изабель.

Она дотронулась до ее щеки, краткое касание пальцами, в то время как слезы жгли переносицу. Повернувшись, она подошла к Генриху и встала на колени, осторожно удерживая на руках запеленутого младенца, привязанного к доске.

Генрих взял ее, держа перед собой. Младенец посмотрел на короля, слегка улыбнулся, затем нахмурился, когда не получил улыбку в ответ.

— Ее имя Маделин, мы полагаем?

— Верно, сир.

— Маделин, — повторил он. — Имя надо будет поменять.

Она хотела возразить, хотела взять ее обратно, так как младенец стал волноваться от того, что его держали так жестко на вытянутых руках, тогда как он привык, чтобы его прижимали к себе.

— Мы довольны, леди Изабель. Вы отлично справились.

— Я ничего не делала, сир. Это сэр Рэнд…

— Ваша скромность делает вам честь, но мы знаем, что он способствовал возращению ребенка.

Изабель собрала все свое мужество, подняла подбородок:

— Но он спас девочку, когда ее мать была убита. Вы согласитесь, я надеюсь, что тот факт, что Маделин жива, доказывает его невиновность в убийстве ребенка.

Король не отвел взгляда от своей дочери:

— Это всего лишь первое обвинение. Есть еще одно.

— Если первое ложно, тогда почему не ложно второе? Другие имели достаточно причин, чтобы навредить мадемуазель д'Амбуаз. У моего мужа их не было.

— Мы одобряем вашу преданность, как уже сказали.

Гнев пылал внутри нее, усиливаемый криками младенца.

— Меня волнует справедливость! Рэнд не должен быть в Тауэре! Будет справедливо, если вы его освободите!

Генрих опустил Маделин и положил ее на изгиб руки, затем с любопытством посмотрел на Изабель:

— Такая несдержанность позволяет нам предположить, что вы питаете нежные чувства к мужу, которого мы для вас выбрали.

— Сир? — сказала она, не вполне уверенная, что расслышала правильно.

— Или даже что вы любите его, если учесть ваши усилия ради него.

— Люблю? О нет, это только…

— Такое понятие не лежит за пределами возможного. Любовь жены к мужу или мужа к жене нужно высоко ценить. Мы — люди, знаете ли, имеем человеческие чувства, человеческие потребности.

Говорил ли он о себе в королевском множественном числе, о них двоих или о людях в общем? Невозможно было сказать, еще менее возможно попросить разъяснения. Все же она не могла не допустить мимолетной мысли о том, что Генрих мог влюбиться в королеву. Она была молода, прелестна и царственна. После нескольких лет одинокого изгнания она обеспечила его законность как правителя и дала надежду на будущее. Нужно было иметь жесткое сердце и огромное эго, чтобы не быть тронутым этим. Мог ли он выразить — это был другой вопрос. Короли редко могут себе позволить роскошь такой слабости, не могут рисковать, не будучи любимыми в ответ. Если Генрих хотел любви Елизаветы как своей жены, это могло только добавить ему решимости скрыть от нее сведения о его любовнице и ее ребенке.

Будучи мужчиной и, несомненно, человеком, он бы не подумал о том, что некоторые секреты невозможно сохранить. Будучи королем, он мог считать, что ничего нет важнее, чем удержать свою королеву, полученную вместе с короной. Любая жертва будет считаться оправданной, даже если это жизнь друга. Выбирая между жизнью Рэнда и троном Англии, что предпочтет Генрих?

Это был, по сути, не вопрос.

Но любила ли она Рэнда, как предположил Генрих? Было ли это желание быть рядом с ним, которое она чувствовала, эта пустота внутри при мысли о его смерти страданиями истинной любви? Как она могла понять эго? Она, выросшая с убеждением, что только крестьяне и трубадуры испытывают такое смятение чувств? Все же она с радостью признает ошибку, если это смягчит короля по отношению к ее мужу.

— Возможно, я действительно люблю его, — сказала она, покраснев до корней волос. — Мой муж — хороший и благородный рыцарь и нежен в своей заботе обо мне.

Генрих наблюдал за ней с улыбкой в глазах, хотя она погасла прежде, чем успела дойти до его тонких губ.

— Мы проигнорируем вспышку вашей несдержанности ради вашего признания, а также в благодарность за услугу, оказанную нам сегодня. Тем не менее мы рекомендуем вам не испытывать наше терпение более.

— Если вы действительно считаете, что я послужила вам хорошо…

— Не предполагайте. Это неподобающе.

Она опустила глаза:

— Да, сир.

— Мы не можем позволить вам дальнейшей свободы вмешиваться в дела королевства. Вы останетесь заключенной в вашей комнате, пока будете размышлять о том, что женщина должна знать свое место. Когда вы поймете его границы, вы можете обратиться с просьбой присоединиться ко двору, но вас не будет видно до этих пор. Мы ясно выразились?

Реверанс был ее единственным ответом, поскольку она не ручалась за себя, если бы заговорила. Видимо, этого было достаточно, гак как Генрих развернулся на каблуках и прошествовал к двери. Камергер прыгнул, чтобы отворить ее, и затем последовал за Генрихом из комнаты. Снаружи монарх сделал королевский жест, и кормилица подошла к нему, послушно зашагав за ним, когда он исчез в коридоре с младенцем на руках.

Изабель нащупала табурет за собой и упала на него. Наклонив голову, она закрыла лицо руками, в то время как все ее тело тряслось от яростной дрожи. Она ненавидела это, ненавидела, что кто угодно, пусть и сам король, мог так расстроить ее. Это было в его власти, решать жить или умереть другим в одно мгновение, продлевать боль или радость, запереть кого-нибудь от света навсегда или освободить. Никто не должен иметь такого права на деспотический контроль над другой душой.

Она была заключена в четырех стенах этой маленькой комнаты. И ничего больше не могла сделать, чтобы помочь Рэнду, ничего, чтобы помочь себе. Что случится сейчас, было в руках Господа.

Младенец был жив, но Рэнд был все еще в Тауэре. У Генриха не было времени приказать его освободить. Найдет ли он когда-нибудь время? Входило ли в его намерения, чтобы Рэнд, как многие другие, был оставлен там, забытый и одинокий? Или он в один прекрасный день тайно вынесет приговор: Рэнд будет безвинно и так же тайно повешен в каком-нибудь глухом дворе?

Маделин была у короля, и Изабель ничего не могла с этим поделать.

Быть может, Генрих решит, что будет лучше, если младенец снова исчезнет или посчитает, что для трона Англии будет безопаснее, если она не будет существовать, тогда с ней будет покончено. Изабель не могла поверить, что он примет такое решение, но так же не могла быть уверена, что не примет. Между двумя возможностями лежал ужасный страх.

Такой милый, прекрасный ребенок принес столько горя, такой крохотный и такой беспомощный против сил вокруг него. Как мог кто-нибудь причинить ей вред? Как он мог?

Если бы она не взяла младенца у монахинь, он был бы в безопасности. Она должна была оставить все так, как сделал Рэнд. Вина за это была как лезвие ножа в ее сердце.

Король думал, что ее усилия спасти Рэнда были продиктованы любовью. Горе и смятение, которые она чувствовала сейчас, когда ей запретили сделать для мужа больше, наводили на мысль, что он был прав.

Как это случилось? Было ли близости в постели достаточно, чтобы вызвать эти страдания? Всему виной его улыбка, его поцелуи, радость, которую он приносил ей, сопровождавшаяся затрудненным дыханием, ощущением его, горячего и твердого внутри нее? Была ли это забота о ее комфорте, его властный вид, его сила, которую он тратил на всех, кроме себя? Была ли это твердая мускулатура, его тело со шрамами от старых битв и старой преданности, которую он доказал? Было ли это потому, что он взял Дэвида в оруженосцы и превратил еще одного незаконнорожденного юношу в мужчину? Было ли это потому, что он рисковал получить ранение, следовательно, рисковал своим шансом на победу в побоище, чтобы спасти маленького мальчика, который был так полон беспечной радости, что побежал навстречу опасности на Тотхилл-Филдс?

Было ли все это?

Или просто что-то внутри него притянуло ее: потерянный, измученный, незаконнорожденный мальчик, которого никто не любил, но который каким-то образом стал мужчиной, заслуживающий уважения и любви, взывающий к осиротевшей девочке, оставленной самой заботиться о себе и своих сестрах в жестоком семействе. Была ли это надежда, что он сможет однажды полюбить ее?

Причины все веские, все правдивые, но что они значили? Она любила его. Сейчас она верила, что это правда, потому что знала, что ради нее он готов умереть.

Нет! Она этого не допустит!

Изабель подняла голову и подушечками пальцев вытерла слезы под глазами. Она этого не допустит, хотя, чтобы это предотвратить, может потребоваться чудо. Чудо или роскошный королевский дар.

Оставалась еще одна последняя надежда.

Изабель встала на ноги, расправила вуаль и разгладила юбки. Подняв подбородок, она подошла к двери, положила руку на щеколду и открыла ее.

Снаружи стоял воин. Несомненно, он стоял на этом посту, чтобы не позволить ей покинуть комнату. Это не имело значения: она не будет бороться с ним.

Повысив голос, она позвала Дэвида.


Глава 17 | Только по любви | Глава 19