home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 8


Все было готово. Горячая вода наполняла дубовую ванну с льняной обшивкой. От сквозняков купающегося защищала ширма. Емкость с мылом, пахнущим ценным сандаловым деревом, стояла рядом. На столике у кровати был наготове серебряный кувшин с разбавленным вином. Чистая льняная сорочка большого размера согревалась у камина. Не хватало только мужчины, для которого были сделаны эти приготовления.

Изабель отослала Гвинн после того, как та помогла ей искупаться, раздела и подготовила ко сну. Дэвид также был отпущен. Она сама позаботится о сэре Рэнде.

Роль служанки была не той ролью, от которой она была в восторге, но это было ее обязанностью как жены. Более того, она была обязана Рэнду за то, что спас ее от мучительной боли, а она отдавала свои долги. Он провел долгий, утомительный день на импровизированной битве, получил но крайней мере одно ранение, о котором она знала, и, возможно, больше, затем собственноручно защитил Генриха, королеву и ее еще не рожденного ребенка от травм или смерти. Затем он спас древние стены Вестминстерского дворца от пламени. Последнее, что она могла сделать, — убедиться, что он смыл дым и сажу, что его раны от побоища и огня были обработаны и что он не чувствовал недостатка ни в вине, ни в комфорте.

Она не будет думать о том, какой комфорт он может предпочесть в вечер их свадьбы.

Она не видела его несколько часов. Когда пожар был потушен и слуги начали приводить в порядок зал, он пошел к королю на частную аудиенцию. Что там происходило, никто не мог сказать, хотя Изабель предполагала, что Генрих каким-то образом выразил свою благодарность. После этого Рэнд присоединился к поискам Мастера празднеств, которые уже начались и вышли за пределы дворца на улицы Вестминстера и его речные причалы и даже за ворота Лондона.

По крайней мере это были те вести, которые принес ей Дэвид. Она не получила ни слова от своего мужа, ничего, чтобы показало, что он помнит, что теперь у него есть жена.

Она искупалась раньше, с мылом смыв вонь дыма и горячего металла с волос и тела. Одевшись в свободную сорочку с длинными, широкими рукавами и круглым вырезом, как подобает быть одетой в приватной обстановке, она ходила туда-сюда, в ее голове пробегали тысячи мыслей.

Почему Леон поставил такое отвратительное представление? Было ли это как-то связано с обвинением против Рэнда? Говорило ли оно о сожжении и наказании за это?

Должен ли был механизм взорваться по замыслу Леона, или это была случайность? Если он был создан как оружие, кто за высоким столом должен был стать его жертвой — король, королева, Рэнд и она сама? Да и почему?

В чем тут логика?

Мастер празднеств был источником остроумия и песен, трубадуром, который переезжал с места на место по воле своих патронов и по своей собственной прихоти. Он мало интересовался коронами, династиями и властью. Король в данный момент не имел для него никакого значения, кроме того, что он давал ему комнату, стол и периодические вознаграждения в обмен на развлечения. У Леона не было причин наносить вред кому-либо, подумала Изабель. Убить Генриха означало бы лишиться средств к существованию, и она не могла поверить, что он умышленно подвергнет опасности Елизавету Йоркскую.

Тем не менее, если взрыв был несчастным случаем, почему его не могли найти? Почему он не вышел вперед, чтобы объяснить оплошность и попросить прощения? Единственное объяснение, которое видела Изабель, состояло в том, что он боялся, что его обвинят, несмотря на его невиновность, боялся, что его тотчас же повесят за то, что он подверг опасности короля.

Возможно, он был прав. В последнее время слишком легко оказаться в числе повешенных.

Приговоры всех видов, вынесенные без разбирательства, были слишком распространенными. Взять к примеру турнир этим утром. Генрих приказал, чтобы он был испытан сражением. Надеялся ли он, что Рэнд может быть убит, что стало бы удобным решением проблемы его вины или невиновности?

Этого не произошло. Вместо этого благодаря своему умению и мужеству Рэнд выиграл турнир.

Его отвага и мастерство на поле, неослабевающая сила руки, успешность его тактики, его управление боевым конем, противники, которые спасаются от него бегством — все это отпечаталось в ее мозгу. Она посчитала его воином, когда он впервые появился перед ней. Он доказал, что она была права. Такое она не скоро сможет забыть.

Не то чтобы она дрожала в глупом экстазе при виде бесподобного рыцаря на поле и его противников, трепещущих перед ним, но следовало отдать ему должное. Это было всего лишь справедливо.

Тихий скрип двери вывел ее из задумчивости. Она развернулась в лавине льна, когда Рэнд перешагнул порог. Он остановился, держа руку на щеколде; его взгляд перебегал с ее распущенных волос, которые каскадом падали на одно плечо, вниз по ее сорочке до ступней, обутых в тапочки из парчи, вышитой бусинками. Усталость и боль запечатлелись на его лице и в темных тенях под глазами. Его некогда прекрасная одежда была помята и запачкана жиром и сажей. Несмотря на это, или даже благодаря этому, он никогда не выглядел таким мощным, таким мускулистым и сильным.

Она открыла губы, но не нашла что сказать, не могла произнести ни звука из-за комка в горле.

— Почему вы еще бодрствуйте? — спросил он удивленно хриплым голосом. — Я ожидал, что вы будете в постели.

Она сглотнула и обрела дар речи:

— Как я могла спать, когда все так неопределенно? Что сказал король? Он… он помиловал вас?

— За несколько слов предупреждения, вы имеете в виду? Нет. — Он закрыл дверь, вошел в комнату, отстегивая кошелек, который висел у него на поясе. — Он пожаловал это мне за мои усилия.

Перевернув кошелек, он высыпал на свою ладонь золотую цепь. Она засверкала в свете свечей, особенно на медальоне, который имел форму розы, эмалированной белым и красным цветом, сочетая символы Йорков и Ланкастеров. Взяв его в обе руки, он подошел ближе, чтобы надеть цепь ей через голову, расположив массивные золотые звенья на ее плечах, так что медальон тяжело лег на изгиб ее груди.

— На вас она лучше смотрится, — сказал он с улыбкой, подняв один уголок рта.

Она подняла медальон. Нахмурилась:

— Но это же…

— Орден Подвязки, сделанный по новому эскизу Генриха? Он и есть, хотя мне он еще не пожалован. И не будет, если мадемуазель Жюльет и ее ребенок не появятся вскоре.

— Генрих, должно быть, ожидает этого, — сказала она почти про себя.

— Может быть, хотя с ним невозможно быть уверенным. Это может быть также дар, который ему ничего не будет стоить, если меня признают виновным.

— Не говорите этого, не надо! — Протест был инстинктивным.

Он усмехнулся:

— Слова истинной жены. Хотелось бы, чтобы вы так и думали.

На это у нее не было ответа. Она отвела взгляд, отыскивая в уме на что бы отвлечься.

— Много пострадавших в огне? — спросила она наконец.

— Дюжина или около того обгорели, те, которые находились ближе всех к хитроумному изобретению, хотя они должны благодарить Бога, что остались живы. По Его милости никто не погиб.

— Да, большая милость, — сказала она, перед ее глазами все еще стоял взрыв, треск пламени. Она отогнала эти видения усилием воли. — Проходите, вода для купания готова. Позвольте мне помочь вам раздеться.

Он изучал ее лицо долгое мгновение, его черты лица ничего не выражали. Оглянувшись, он окинул комнату глазами:

— Где Дэвид?

— Ушел в свою комнату, — кратко сказала она. Дотянувшись до пояса, который обхватывал его дублет на талии, она расстегнула и сняла его. — Как жаль, что подарок короля испорчен.

— Правда?

Она сказала не подумав, что было признаком того, что она не могла собраться с мыслями. Бело-зеленый костюм придавал ему более утонченный вид, так что он стал походить не на фермера-рыцаря, а скорее на придворного.

— Учитывая его стоимость, я хочу сказать.

— Ах да, стоимость.

Он наблюдал за ней с каким-то ошеломлением на лице. Под его взглядом она стала неуклюжей, поэтому отпустила ремень слишком быстро. Он соскользнул с табурета на пол, но она не обратила на это внимания. Развернувшись, она начала дергать застежку его дублета.

— Я признаю, что вы представляете собой более приятного слугу, чем Дэвид, но я бы хотел знать причину этого, — сказал он с хрипотцой в голосе.

Она только мельком взглянула на него:

— Это не больше, чем то, что я должна делать для ваших гостей, когда поселюсь в Брэсфорде как хозяйка.

— Кто сказал?

— Моя мама говорила, прежде чем умерла, а также монахини, которые обучали меня моим обязанностям.

— Но я надеюсь, не тогда, когда вы тоже раздеты.

— Нет.

— Хорошо. — Он поймал ее руки, останавливая ее попытки. Быстро расстегнув застежку, передернув плечами, снял дублет и бросил его к поясу, затем отошел к табурету, который стоя рядом с ванной. Не останавливаясь, он сел на него и вытянул одну ногу. Он ждал с вызовом в серебристых глубинах глаз.

Изабель поняла: он хотел посмотреть, будет ли она расстегивать пуговицы, которые держали его рейтузы. Они были заправлены в петли снизу рубашки, поэтому находились на изгибе, где его торс переходил в мускулистые бедра. Единственным способом дотянуться до них было встать на колени. Что ж, раз она начала это, то должна продолжать. Решившись, она преклонила перед ним колени. Он сразу же усадил ее между своих расставленных бедер, охватив ее локти. Он притянул ее ближе, так что она неуклюже переминалась на коленях с тяжелой золотой цепью, качающейся взад-вперед между ее грудей.

Она была окружена, сидя в запахах дыма, теплого шелка и мужского мускуса, которые не были неприятны. Достаточно странно, но она чувствовала поддержку вместо угрозы. Однако она не должна мешкать. Лучшим способом вырваться было закончить свою задачу. Она принялась отстегивать ряд петель, которые держали верх рейтуз.

В комнате стояла тишина, которую нарушали потрескивание пламени на фитиле свечи, топот копыт где-то за стенами, когда группа всадников проскакала по поручению короля, пьяное пение из таверны в этом городе, переполненном кабаками. Сердце билось так сильно, что казалось, оно сотрясает все ее тело. Пальцы путались. Локти Изабель касались тугой мускулатуры его бедер, покрытых рейтузами. Она чувствовала их жар даже через сорочку.

Сколько же требуется пуговиц, чтобы удержать мужские рейтузы? Казалось их тысячи.

Протянув руку небрежным жестом, Рэнд потер кончиком пальца ее сосок, который проступал через мягкий лен сорочки.

— Так это только ради меня?

Ее тело предательски напряглось под его лаской, сосок превратился в маленький, твердый узелок. Недовольство этим нежелательным откликом окрасило ее ответ:

— Вряд ли. Это обычное дело снимать лишнюю одежду в приватной обстановке.

Он убрал руку, веселье в его взгляде потухло.

— Я не думаю, что мне бы хотелось делить с кем-то внимание моей жены. Достаточно будет послать служанку, чтобы поухаживать за моими гостями.

— Она не будет в безопасности, тогда как жену своего хозяина гость не обесчестит.

— Послать старую и уродливую служанку, — сказал он.

Она была бы рада подчиниться. Перспектива ухаживать за всеми подряд ее не привлекала.

— Как вам будет угодно.

— Сейчас я воняю как боров, поджаренный на огне. Вы еще не закончили?

Он прекрасно знал, что ей еще осталось расстегнуть пуговицы сзади. Сжав челюсти, она потянулась, чтобы расстегнуть их, когда он встал с табурета. Затем она стянула и вывернула его рейтузы наизнанку, как будто сняла шкуру с животного, и села на пятки.

Он улыбнулся ей с коварным блеском в глазах, изучая ее разгоряченное лицо. Мгновение спустя он скрестил руки и снял рубашку через голову.

Внезапно он стал почти обнаженным, только свободно одетые брэ служили прикрытием. Он был близко, так близко. Его твердая грудь вздымалась, как стена перед ней, рифленая поверхность его мышц, плоский живот, высеченные изгибы его ног находились в нескольких дюймах от нее. Легкомысленное чувство охватило ее. Все, что ей надо было сделать, — опустить его брэ и протянуть руки…

— У меня жажда, как у любимцев дьявола, — сказал он, его голос был грубым. — В кувшине есть вино?

Она почувствовала облегчение, получив повод отойти от него подальше. Положив руки ему на бедра, она приготовилась оттолкнуться и встать, так радуясь свободе, не заметив, что использовала в качестве опоры.

Рэнд вдохнул со свистом. Она встретилась с ним взглядом, широко раскрыв глаза от беспокойства, испугавшись, что причинила ему боль.

Мужчина выглядел так, как будто испытывал муки. Его челюсти были крепко сжаты, капельки пота выступили над верхней губой. Порез на лбу вздулся, вена пульсировала на виске. Он посмотрел вниз.

Она проследила за его взглядом, где ее пальцы касались передней части брэ около соединения бедер. Ее бросило в жар, когда она разглядела твердую продолговатую форму, вырисовавшуюся там, осознала что ее большие пальцы охватили с двух сторон.

С резким толчком она встала на ноги. Быстро повернувшись, она подошла к подносу с вином. Ее руки так сильно дрожали, что кувшин ударялся о край серебряного кубка, пока она наливала.

Она спросила первое, что пришло в голову, лишь бы отвлечься от смущения, вызванного тем, что только произошло между ними:

— Вы нашли Леона? — пролепетала она, не смотря на Рэнда. — Он сказал, что что-то пошло не так?

Он ответил не сразу. Однако когда он заговорил, слова были ровными, без интонаций:

— Что заставляет вас думать, что что-то пошло не так?

Она поставила кувшин, подняла полный кубок:

— Для меня непостижимо, как может быть иначе. Он никогда бы не причинил вреда королеве.

— Так Ее Величество и сказала. Однако Генрих думает иначе.

Когда она повернулась с вином, она увидела, что он спусти брэ и как раз залезал в ванну. Кубок задрожал в ее руке, пока она усилием воли не уняла дрожь. Она глубоко вдохнула один раз, дважды. Да что это с ней? Вид обнаженного мужчины не должен гак волновать ее. Другие женщины выдерживали это, не будучи ошеломленными до идиотизма.

О, он был потрясающим в своей наготе! Более совершенным, чем любая статуя святого мученика. Его тело было таким твердым, как и дерево, из которого вырезаны эти изваяния. Как и эти святые, он был отмечен страданием. Белая полоса, которая проходила по диагонали через одну руку, выглядела как старый порез от меча, на его ногах было в избытке шрамов. Его спина была отмечена уродливым кровоподтеком размером со щит, а под ним были видны многочисленные белые перекрещивающиеся линии, которые могли быть нанесены только кнутом.

Разглядывая эти свидетельства битв, боли, отваги, Изабель почувствовала внутри себя странную перемену чувств. Он так отличался от женской компании, которую она знала лучше всего, ее сестер и монахинь, которые учили ее латыни, арифметике и письму, вышиванию и искусству хранения продуктов. Он был больше, тяжелее, с длинными костями, которые, должно быть, сделаны из стали, так как выдерживали страшные удары. Он был угловатым и твердым в тех местах, которые были округлыми и мягкими у нее. Он мог сконцентрироваться и призвать всю ярость, когда требовалось, сражаясь с ожесточенной волей и каждой унцией своей значительной силы. Он жил по строгому кодексу, который не давал поблажек человеческой слабости.

Поскольку он дал слово, он пойдет в тюрьму Вестминстерского дворца и покорится, если потребуется, воле своего короля и безжалостным рукам палача. Он умрет как рыцарь, не протестуя, потому что дал клятву чести.

Ей было жутко думать, что его могут утащить и повесить в каком-либо темном внутреннем дворике дворца. Она не могла вынести мысли о том, что он умрет без всяких причин, только чтобы спасти королевство для человека, с которым он разделил изгнание. Так как это было целью его приезда в Лондон, Изабель была почти уверена. Он будет козлом отпущения, если будет обнаружено, что француженка и ее ребенок убиты. Рэнд будет приговорен к смерти за это преступление, чтобы вина не пала на Генриха VII.

Эта несправедливость была больше, чем может вынести любой человек. В тот момент ей казалось больше, чем могла бы вынести она.

Рэнд погрузился в ванну, хотя его ноги были такими длинными, что колени торчали из воды. Он намылил волосы, промыл их, сильно разбрызгивая воду, и пальцами пригладил длинные пряди назад, так что они проложили блестящие черные борозды. Слегка сощурившись, чтобы стряхнуть воду, которая могла попасть ему в глаза, он протянул руку за вином, которое она держала.

— Вам не следует мочить ваши швы, — сказала она, отдавая кубок ему в руки. Пока он пил, она потянулась за полотенцем и вытерла рану насухо, как и волосы вокруг нее.

— Я сомневаюсь, что это имеет значение.

— Потому что… — Она остановилась, так как не могла оформить мысль в слова.

— Потому что это пустяковый порез, у меня все быстро заживает, — сказал он. — Вы думали, я имел в виду что-то другое?

— Могли, — сказала она защищаясь. И вправду, она подумала, что он имел в виду, что порез не будет иметь значения, если дыхание его жизни оборвется.

Он вылил остатки вина в рот и протянул ей кубок, прежде чем откинуться на край ванны, вытянул руки по краям, задрапированным льном, и закрыл глаза.

— Я не потерял веру в то, что мадемуазель Жюльет будет найдена. И у меня бы было ее больше, если бы мне разрешили присоединиться к поискам.

Безусловно, это было безумием, но Изабель очень хотела, чтобы проклятая женщина объявилась.

— У вас есть какие-нибудь идеи, где искать?

— В сельской местности. Ее присутствие было бы легко заметить в городе, я думаю. Какой-нибудь слуга, королевский страж или купец проявил бы любопытство, и во дворец проникли бы слухи. — Он замолчал, посмотрел на тряпку, которую она держала. — Пока у вас это в руке и вы исполнены сознанием долга, можете это использовать.

Это было разрешение выкупать его или, возможно, просьба. Она не могла протестовать, так это ожидалось от нее. Однако что-то в его тоне, слабый гул предвкушения тревожно оповестил ее о близости. Игнорируя его, как только могла, она встала на одно колено рядом с ванной и окунула тряпку в теплую воду. Она хорошо намылила ее, думая, с чего начать.

— Не намочите вашу шину, — сказал он с мягким предупреждением.

Он наблюдал за ней сквозь щели между веками, а уголок его рта изогнулся во что-то, опасно близкое к ухмылке. Он знал, как она себя чувствует, она была в этом уверена. Вдохнув, собираясь с мужеством, она шлепнула тряпку в центр его груди и начала тереть небольшими кругами.

Он проворчал, мурашки рассыпались по его коже, пробежали по его плечам и вниз по рукам. Несмотря на это, он не протестовал. Ресницы всколыхнулись, и глаза полностью закрылись. Грудь поднималась и опускалась, пока он глубоко дышал. Через мгновение мурашки исчезли. Напряжение начало покидать его мышцы.

Он наслаждался ее прикосновениями. Это радовало ее каким-то нелепым образом. Ее движения замедлились. Она ослабила давление до легкого скольжения. Через мгновение она обернула тряпку вокруг своей руки и провела ею по упругой мускулатуре его груди, втирая мыло в волосы, покрывающие ее. Она обнаружила, что его соски затвердели, как и ее, когда до них дотрагивались, хотя они были цвета дубленой кожи.

Пока он лежал в полудреме, она смогла поближе изучить его черты. Какими длинными были его ресницы, каким твердым был изгиб рта. Это лицо не было грубым, несмотря на его силу, а было отмечено чувственностью и острым умом. Тонкий шрам разрезал пополам одну бровь и пересекал скулу, но у него были более свежие раны. Его волосы с правой стороны головы были опалены на кончиках, и воспаленные красные ожоги тянулись от его челюсти вниз по шее до ключицы. Ушиб на спине распространялся от плеча, захватывая почти всю верхнюю часть спины.

Осторожно наклонив его вперед легким нажимом своей поврежденной руки, она начала мыть между лопатками, хотя была очень осторожна на этом участке.

— Эти ушибы, вот здесь, возникли вследствие атаки Грейдона, не так ли?

— Возможно. — Одно слово было низким рокочущим звуком.

— Мне жаль.

— Ему тоже, я уверен, поскольку у него множество собственных ушибов. Я не буду сильно удивлен, если его нога окажется сломанной.

— Он ее только сильно растянул и вывихнул колено, как сказал Дэвид, — ответила она, — не то чтобы он не заслужил худшего. — Когда он не ответил, пребывая в полудреме, она продолжила: — А шрамы, откуда они?

— Шрамы? — Он поднял бровь, хотя не открыл глаза.

— Вот здесь, — сказала она, протирая тряпкой по сетке тонких белых линий.

Рэнд дернул плечом:

— Это пустяки.

— Они не кажутся мне пустяковыми. — Она разглядывала отметины, пока осторожно терла их. — Они, должно быть, очень давние, еле видны.

— С десяти лет.

— Десяти! Кто сделал такое с ребенком? — Она не могла сдержать возмущение в голосе.

Его смех был безрадостным, когда он наконец мельком взглянул на нее через плечо:

— Единородный брат, не намного старше меня. Уильяму было тринадцать, и он бесновался от того, что наш отец привез меня в Брэсфорд, чтобы обучить как будущего управляющего поместьем. До этих пор я жил с моей бабушкой и дядей на небольшой ферме, но они умерли от лихорадки. Мак-Коннелл — Уильям — хотел указать мне на мое место. Двое крепостных прижимали меня к земле, а он пустил в ход свой хлыст для верховой езды.

— Он ревновал, — сказала она.

— Возможно, хотя не было оснований, ведь, в конце концов, он был законным сыном. Когда Уильям избивал меня, неожиданно зашел отец. Чтобы загладить его вину, он привел меня в дом, чтобы я разделил привилегии Уильяма и занимался с его учителем. Хотя, конечно, не дал мне фамилию Мак-Коннелл.

— Вы взяли ее и так, — сказала она, начиная понимать. — Или, по крайней мере, взяли название поместья вашего отца как собственное имя.

— Оно казалось подходящим.

Он принял подарок Генриха — отцовские земли и имя Брэсфорд, которое шло с ними. Но он предпочитал, чтобы его называли по имени, данному ему при рождении, как он так умело доказал сегодня. Было ли это потому, что он все еще думал о себе так?

— Кажется, вы ладите с Мак-Коннеллом сейчас, — сказала она осторожным тоном.

— Он научился терпеть меня, так как от этого зависело уважение нашего отца. Мы даже стали компаньонами в каком-то роде, когда оба обучались в Пембруке.

— Где Генриха держали как пленника после того, как у его дяди забрали поместье, я полагаю. Это там вы встретились?

— Как вы и говорите. Мы подружились, Генрих и я. Когда он уезжал из страны, он просил меня поехать с ним как своего оруженосца.

— Но не вашего брата.

— Уильям остался с людьми его матери. Некоторое время спустя он пошел служить Эдуарду.

— Но ведь это Эдуард IV обезглавил вашего отца!

— Нашего отца, — кивком согласился Рэнд, — не то чтобы Мак-Коннелл простил ему. Но, как и многие сыновья аристократов в последние годы, он в конце концов примирился со своей совестью. Он присоединился к армии Эдуарда, чтобы сделать карьеру и в надежде получить вознаграждение.

— Возвращение Брэсфорда, например.

— Именно. Он уважал младшего брата Эдуарда — Ричарда — как военачальника и служил под его предводительством достаточно охотно. После смерти Эдуарда он не мог мириться с присвоением Ричардом короны. Он выжидал, затем снова сменил белую розу Йорков на красную Ланкастеров. Он думал, что Генрих будет в достаточной степени благодарен за поддержку и может вернуть ему Брэсфорд. То, что он не учел, так это мое возвращение вместе с Генрихом.

— Но уже не в качестве оруженосца.

Рэнд слегка потряс головой:

— Пребывание в Бретани в качестве изгнанников более десятилетия дало мне возможность приобрести его дружбу и более высокое место на его службе. Годы, проведенные на периферии иностранных дворов, где не было чем заняться, кроме участия в тренировочных состязаниях с мечом и копьем или совершенствования навыков в турнирах, были достаточным периодом времени, чтобы превратиться из оруженосца в солдата.

Она выдержала паузу, затем сказала с сухим недоверием:

— Вы вполне уверены, что это было все, на что у вас хватало времени?

— Почти все, если вы хотите знать. — Он фыркнул и сказал с сухим юмором: — Это не была монашеская жизнь, так как наши хозяева — бретонский аристократ и позднее французский король — оба известны роскошью своих дворов. Там было вино и танцы, уроки французского и итальянского, игра на лютне и арфе, а также поездки за город в компании дам, прекрасных и не очень. Но Генрих был тогда и является сейчас набожным человеком с серьезными мыслями в голове. Он уделял больше времени молитвам и политическим маневрам, чем кутежам.

Она верила ему, что было достаточно странно. Что было еще более необычно, что она была благодарна ему за ту картину его изгнания с Генрихом, которую он обрисовал.

— Так вы были посвящены в рыцари на Босвортском поле и получили Брэсфорд-Холл. Ваш единокровный брат, должно быть, негодовал.

— И был сердит на Генриха за то, что тот отдал его мне. Сейчас он, должно быть, негодует еще и из-за невесты, которую я получил.

Она промолчала, выжимая воду на его плечи и наблюдая за тем, как она стекала вниз по позвоночнику длинными, тонкими струйками.

— Что?

— Уильям влюбился в вас в прошлом году, когда вы впервые появились при дворе. Он и сейчас влюблен. Вы не замечали?

Она хотела бы увидеть лицо Рэнда, но все, что она видела, были жесткие мышцы на тыльной стороне его сильной шеи.

— Нет.

— Так и есть. Я видел, как он смотрел на вас и в Брэсфорде, и сегодня утром. Его заживо съедает зависть, он также убежден, что был бы более достойным женихом.

— Он ничего не говорил об этом, — настаивала она.

Он мягко фыркнул, затем вздохнул:

— Возможно, я ошибаюсь. Я сердит на него за то, что он был рожден в браке и получал больше любви нашего отца. Возможно, он хотел прийти мне на помощь на поле сегодня, а не присоединиться к Грейдону в его атаке.

— Как вы можете думать иначе?

— Легко, когда думаю, что любая личная атака запрещена на поле, но я столкнулся с одной в любом случае.

Она пробежала тряпкой по большому кровоподтеку, который был багрового и синего оттенков и через центр которого проходила длинная красная линия. Должно быть, только кольчуга спасла его от более глубокого ранения, полученного от того удара, который нанес Хэнли сзади.

— Вы победили Грейдона, могли нагнать его и потребовать выкуп, — сказала она задумчивым тоном. — Да и Хэнли тоже, я думаю. Почему вы этого не сделали?

Он дернул плечом:

— Я боялся, что могу убить его, а не схватить. Я предпочел не добавлять грехов с поля битвы, которые тяготят мою совесть.

— Грехи с поля битвы?

— Убитые при Босворте, — сказал он прерывисто. — Мужчина становится — я становлюсь — животным в разгаре битвы, зверем, который не думает ни о чем, кроме боя. У рыцаря единственная цель — выполнить королевский приказ и уцелеть ценой жизни других людей.

Она снова протерла синяк, глубоко тронутая его ненавистью к самому себе, которую она услышала в его голосе.

— И все же у вас хватило присутствия духа, чтобы не убить Грейдона.

— Это было другое.

Она взвесила твердость в его тоне, но все равно спросила:

— Как так?

— Побоище было сравнительно не кровопролитным но сравнению с… — Он остановился, сказал через мгновение: — Это было другое.

— Или вы не такое животное, как думаете.

— Более расчетливый, вероятно. Но не берите в голову. Скажите мне, насколько покорной женой вы собираетесь быть в эту брачную ночь?

Она не обратила внимания на сознательную смену темы, так как хотела только прекратить ненужное самоистязание, которое услышала в его голосе. Его насмешка, которая ее сопровождала и решительный огонь в его глазах, когда он посмотрел через плечо, были также нежелательны. Бросив тряпку, которую она держала, в воду с мыльными разводами, покрывающую его бедра, она положила здоровую руку на край ванны и начала вставать.

Он обхватил одной рукой ее запястье, а другой потянулся, чтобы схватить другое запястье. Крик возмущения застрял у нее в горле, когда она была сбита с ног. Вода расплескалась яркими каплями, когда она упала в ванну; ее ноги изящно свесились через край ванны, а нижняя часть тела была крепко зажата в коконе его бедер.

— Что вы делаете? — возмущенно спросила она. — Моя сорочка вымокнет. Мне нечего будет надеть завтра.

— Она вам может и не понадобиться, — сказал он, положив руку на ее живот, чтобы удержать ее внизу, пока она боролась, пытаясь встать. Другой рукой он обхватил ее и нашел точку опоры, охватив округлость ее груди.

Она удвоила усилия, извиваясь, брыкаясь, чтобы обрести равновесие.

— Мои волосы тоже намокнут. Дайте мне подняться.

— Я пытаюсь не замочить их, но вы усложняете задачу — усложняете также и все остальное, — сказал он со смехом в голосе, прижимаясь губами к ее виску. — Если вы не успокоитесь, вы можете разделить супружеское ложе в ванне.

Каждый ее мускул напрягся, когда она почувствовала столбик твердой плоти под изгибами ее ягодиц. Ее сердце колотилось в ребрах. Ее грудь вздымалась и опускалась в соответствии с быстрым темпом ее дыхания.

— Чего… — начала она, прежде чем ее горло стиснуло. — Тяжело сглотнув, она попыталась снова: — Чего вы хотите?

— О, Изабель, как вы можете спрашивать? — Он потряс готовой, даже пока он держал ее внизу локтем, его пальцы под водой скользили, хватали и сжимали изгибы ее тела. — Хотя чего и действительно хочу в данный момент — это найти тряпку, которую вы бросили в меня…

— Я не бросала! — запротестовала она.

— Которую вы бросили в меня, — непреклонно продолжил он, — чтобы я мог услужить вам, как вы услужили мне.

— Я уже приняла ванну, спасибо. — Она сделала небольшой рывок, пытаясь сбежать, но сразу же прекратила попытки, когда он сел прямо вместе с ней, каким-то образом прижимаясь крепче к тому месту, где сходились ее ноги.

— К моему сожалению.

— Вы не должны купать меня. Это неподобающе.

— Я ваш муж, и вы моя жена. Оказывая друг другу различные мелкие услуги до того, как мы получим удовольствие и получим его весело, — как раз то, как должно быть.

— Весело, — повторила она с издевкой.

— Именно. — Найдя тряпку, он вытащил ее, с нее стекала вода. Затем он сжал ее в кулаке, так что вода полилась каскадом вниз, намочив ткань на ее груди. Розовые венчики зацвели под мокрым полотном, а ее соски стали бусинками, как круглые спелые ягодки. Наклонил голову, он втянул мокрую ткань над одним из них и плоть под ней в рот.

Ее дыхание превратилось в стон изумленного наслаждения. Совсем не собираясь этого делать, она подняла руку к его мокрым волосам. Она запустила в них пальцы, чтобы удержать его голову на месте, пока он лизал, сосал, горячо дышал и обводил языком вокруг ее твердого соска, прежде чем снова взять его в рот. Она забыла, что хотела вылезти из ванны, забыла свой страх перед тем, что он собирался сделать. Все, что она знала, была твердая сила его руки, которая поддерживала ее, упругость его груди там, где ее плечо было прижато к ней, теплая вода, которая плескалась вокруг ее живота, и опьянение, которое пробегало по ее телу.

Рэнд поднял голову, взяв ее рот своим, так же уверенно овладевая им, как и грудью. Она встретилась с его языком, принимая его скольжение, его мародерское обследование, его трение по ее языку. Его вкус подтолкнул ее к собственной авантюре. Она уступила соблазну, касаясь изгибов его губ, их гладких поверхностей, где бился его пульс, протискиваясь внутрь, когда она почувствовала его мягкое посасывающее приглашение.

Он скользнул рукой под ее сорочку, прежде чем она это осознала, проскальзывая между ее ног, сжимая, задерживаясь. Дрожь пробежала по ее телу при этом интимном вторжении, и она задержала дыхание на мгновение, выдыхая ему в рот с тихим звуком невольного наслаждения. Жар лился из нее, теплее, чем вода, которая остывала вокруг них.

Он зарычал, оторвался от ее рта и поднял ее, чтобы усадить на край ванны, держа ее, пока она не села прямо. Поднимаясь на ноги, он схватил ее, снял с нее мокрую сорочку и бросил ее. Затем, взяв ее на руки, он вышел из ванны. С него текла вода, оставляя мокрые дорожки на циновках, пока он нес ее до кровати. Дойдя, он упал на перьевой матрац вместе с ней.

Она повернулась к нему, когда он вытянулся рядом с ней, почти зарыв ее в перьевую мягкость. Дрожа, жаждая чувствовать его на своей коже, она цеплялась и почти кричала, когда он отодвинулся. Но он перекатил ее на спину, прежде чем зарыть лицо между ее грудей, отодвинув в сторону тяжелую золотую цепь, его награду, прежде чем проложить губами дорожку вниз, вниз к ее влажных кудряшкам. Он пропустил язык между ними, нашел маленький, самый чувствительный бутон, спрятанный там. Пока она металась, поворачивая голову из стороны в сторону на простынях, он пробовал ее как какую-нибудь сочную августовскую грушу, насыщаясь ее сладостью. И когда он довел ее до полусознательного состояния и она стала задыхаться, обезумевшая от желания, он скользнул вверх, широко расставил ее ноги, чтобы примостить свои твердые бедра, и наполнил ее одним плавным, скользящим движением. Барьер внутри был найден и прорван так быстро, что у нее не было времени сопротивляться. Ее пронзила жгучая боль, но утихла почти сразу же.

Он стал неподвижен, каждый мускул сжат. Она подумала, что его челюсти слегка скрипнули, когда он открыл рот, чтобы прошептать ей в волосы:

— С тобой всё хорошо?

Она кивнула. Это было большее, что она могла сделать, пока он наполнял ее до такой степени, что это было больше, чем она могла выдержать. Он отодвинулся немного, и она вдохнула, как будто он не оставил ей воздуха. Все же она хотела, чтобы он снова вернулся, потянулась расставленными пальцами, чтобы провести ими вниз по его твердой линии спины до самого низа. Схватив за тугие изгибы, она притянула его к себе снова, наслаждаясь жаром, медленным трением.

Он прижался к ней гладью горячих, сильных мышц, затем установил ритм, от которого она стала дышать прерывисто и стонать. Она встретила его, подстроилась под него, сплела свои ноги с его ногами, чтобы подтолкнуть его, подтянула колени, чтобы принять больше и больше его. Все ее существо открылось ему, цеплялось за него с глубокими внутренними сокращениями. Все осознание того, кем и чем она была, исчезло. Она не хотела ничего больше, только это, бесконечное исследование тела и души, близкую и природную связь.

Экстаз проложил свой путь вверх откуда-то глубоко изнутри, разрастаясь, поднимаясь, распространяясь, пока не осталось ничего во вселенной, кроме его горячего кроваво-красного сияния и человека, который держал ее. Ее душили слезы, которые лились из ее глаз, стекая на ее волосы.

— О, Рэнд! — она издала низкий крик изумления, смешанный с рыданием.

Он открыл глаза, посмотрел глубоким взглядом в ее глаза, его лицо исказилось, выражая мучительную агонию. Она почувствовала пульсации глубоко внутри себя, первую нарастающую силу его взрывного завершения. Изабель закрыла глаза и уткнулась лицом ему в плечо. Понимая, что должно произойти, но все же не желала это видеть.


Глава 7 | Только по любви | Глава 9