home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



9

КОМИССАР

У комиссара была температура и прочие симптомы, обозначенные в справочной литературе как простудные. Любое посягательство на его физическую неприкосновенность, даже в виде элементарной течи из носа, принимает для Альвизе космические масштабы скрытого недуга, который гложет его изнутри, чтобы после долгих месяцев тяжких страданий на больничной койке окончательно свести в могилу. Однако от шуток по поводу его ипохондрии мы воздерживаемся — с того самого вечера, когда комиссар взял нашу коричневую кофточку двумя пальцами. Это было одно из звеньев в длинной цепи дела Корво. Альвизе как раз приступил к распутыванию клубка, в чем ему помогли откровения Илоны, а также расторопность коллег из Финансовой полиции и пограничной службы, стимулируемая показаниями этой «раскаявшейся грешницы», взятой органами под свою защиту. Мы милейшие ребята и он нам всячески доверяет, заключил он тоном ясельной воспитательницы, нахваливающей каракули своих подопечных. Однако такое снисходительное отношение к нам длилось совсем недолго, ровно один мартовский день, а вернее, его часть, заключенную между короткой снежной бурей и ярким солнцем. В этот промежуток комиссар узнал от Джакомо Партибона, а тот от Корво, а тот, в свою очередь, от своей парочки доносчиков о досадных эксцессах, случившихся во время нашей поездки в долину Силе. Брату не понравился медоточивый понимающий тон адвоката, который позвонил ему, чтобы выразить свою обеспокоенность моими похождениями, как будто я настолько несознательна, что меня следует поместить под двойную опеку, дабы я не нанесла вреда его высокому клиенту. Теперь наша задача — сидеть тихо в своей норке и не высовываться, проворчал он. И задача эта требует умения молчать, то есть качества, не присущего милейшим ребятам из семейства Кампана, но которое — это в их же интересах — им придется развить в себе ускоренными темпами, иначе они узнают, где раки зимуют. Малейшая утечка информации поставит под угрозу как само следствие, так и безопасность охраняемого свидетеля, который влетает государству в копеечку.

Альвизе, уже пораженный первыми проявлениями своего неизлечимого недуга, из-за которых он собирался провести день у себя в спальне, посоветовал нам больше не беспокоить его всякими носочками, бельевыми веревками, жалкой мазней — короче, ничем не беспокоить.

Мой брат, который ненавидит отпуска так же страстно, как любит свою работу, просто не желал признаться себе, что его болезнь — это приступ профессиональной анорексии, наступивший после нескольких недель булимии. В конце августа, окончательно вымотавшись за два месяца безуспешных поисков следов, связанных с первым утопленником, он решил замаскировать полнейший упадок сил под отдых у родителей Кьяры. Вернулся он оттуда полным сил, с готовностью своими руками перелопатить дно Лагуны, лишь бы не чахнуть под крылом у тещи и тестя, и мы заподозрили, что сейчас, в марте, он решил, свернувшись калачиком, отлежаться на песке, в котором увязло его расследование, чтобы набраться сил для нового рывка. Начальство его дергает, судья, заваленный незаконченными делами, тормозит, а тут еще Энвер со своим роскошным домашним арестом, филантроп из «Алисотрувена» со своим бахвальством, Илона Месснер со своими страхами и метаниями — в общем, бедняга Альвизе в конце концов дошел до состояния мученика, поджаривающегося на медленном огне.

Игорь спустился к нему, чтобы зачитать переиначенную на собственный манер диатрибу Эразма. «Мы скорбим, нас гонят прочь, распинают, предают смерти, но так сражается в нас благодатная истина, так она побеждает, так торжествует. Зачем Венеции смерть мученика, отдавшего на растерзание свое тело в надежде приобщиться заключенной в воде истине?» Только он собрался предложить Альвизе заменить «мы» на «Волси-Бёрнс», как тот указал ему на дверь.

Впервые с тех пор, как около тридцати лет назад он покинул Пондишери, Игорь удостоился внимания со стороны Венеции, получив приглашение от Межкультурного института сравнительных исследований при Фонде Чини, организации, отделенной от туристской поп-культуры каналом Джудекка и многовековой эрудицией. Выступая там с лекцией о боге Вишну, принявшем женское обличье, чтобы сразиться с демоном Бхасмасурой, дядя посылал нам непонятные знаки в виде подмигиваний, которые, как он признался на выходе, должны были служить подкреплением индийской версии божьего гнева, карающего зло. Должна сказать, что запоздалое признание и овации, которыми наградила его публика, придали ему умеренности в себе. Теперь, после этой лекции, Игорь красуется и важничает, как голубь на площади Сан-Марко, как будто какая-то часть представительности Альвизе перекочевала в его кругленькое тельце, временами я даже беспокоюсь, не обменяются ли они кармами. Но честолюбивый комиссар не может долго предаваться созерцательности, а потому через два бесконечных дня брат выскочил из постели, как пробка из бутылки.

Только что завершилась операция «Майбах», в результате которой были арестованы одиннадцать цыган из криминальной группировки, хозяйничавшей по всей Европе. Этим мерзавцам инкриминировалась торговля нелегалами: они покупали в нуждающихся семьях детей, прятали их в своих тайниках, имевшихся по всему региону, а затем сбывали. На первый взгляд цепочка была исключительно болгарской, но в этой бурно развивающейся отрасли экономики основной предприниматель нередко обращается за услугами к субпоставщикам, и комиссару предстояло проверить, нет ли в их позорном каталоге одного-двух артикулов с меткой «Сделано в Албании», поступивших через «Алисотрувен».

«Пошли дела!» — воскликнул он, столкнувшись со мной на лестнице, и опрометью помчался навстречу радужной перспективе с головой окунуться в помои.

На следующий день в Кьодже были найдены две восьмилетние девочки-близняшки. Их не зарезали, не убили, обе они умерли от сердечного приступа, сначала одна, потом другая, до смерти напуганная смертью сестренки. Они угасли вместе, как жили, и мне подумалось, что так же могли бы умереть и мои дядюшки. Парочка неразлучных скворцов, каждый из которых считает другого немного недоделанным, — очень сомневаюсь, что они способны были бы вынести тяготы реальной жизни без мощной взаимной поддержки.

Два дня спустя сотрудники финансовой полиции наткнулись на труп. Лицо его было до неузнаваемости обглодано бродячими животными, а череп проломлен в результате падения или сильного удара. Труп валялся в зарослях бурьяна, окружающих заброшенный розовый домик, откуда патрули регулярно выселяют бездомных. Домик этот стоит между Местре и Венецией, у самой железной дороги, неподалеку от моста, соединяющего наши острова с материком, и я подумала о туристах, что спешат в наш город, даже не подозревая о драмах, разыгрывающихся за пределами его исторического центра. Комиссар из Местре увел это дело из-под носа у Альвизе, и тот был в бешенстве. Несмотря на сопротивление конкурента, он добился-таки, что его допустили на вскрытие, а потом, надев защитный комбинезон судмедэксперта, полночи бродил вдоль железнодорожного полотна в надежде отыскать какую-нибудь улику, не замеченную дознавателями.

Его работа, ворчал он, когда дождь привел нас обоих в андрон за плащами, — это сплошные рогатки и препоны, знай гляди под ноги. Произведенная в Риме генетическая экспертиза только что показала полную невиновность двух предполагаемых насильников, опознанных жертвой без малейших колебаний. Если показания Илоны Месснер окажутся однажды таким же враньем, сыночку моего Джакомо достаточно будет выступить с трогательной речью, и несколько месяцев напряженной работы полетят псу под хвост, а эти распрекрасные Корво и Энвер будут пользоваться полной безнаказанностью. И это будет тем проще, что следы убийцы Волси-Бёрнса лежат на дне канала. В Калабрии крупный мафиози до сих пор разгуливает на свободе, а все потому, что судья вынес приговор после истечения положенного срока. И вот ради этих постоянных обломов и неудач комиссар Кампана денно и нощно гнет спину, теряя покой и сон. Если в ближайшее время ничто не сдвинется с места, он подаст в отставку, откроет в Риме частное сыскное агентство и будет грести денежки без всяких трупов, висящих у него на шее. Я ответила, что хватит ему уже принимать себя за Спасителя — мира или города, не важно. Преступления, убийства — этого полно кругом, на каждом шагу, и даже если он арестует убийцу летнего трупа или того, кто зарезал Волси-Бёрнса, это ничего не изменит, их все равно не убавится. Брат молча надел пальто и хлопнул входной дверью, даже не попытавшись мне ответить. Ему даже ругаться больше не хотелось.

Звонок профессора Корво добил его окончательно. Микеле, с липкой насмешкой в голосе, напомнил ему об обещании встретиться. Время шло, и он уже весь истомился по разговору со своим новым другом. Леле не терпелось построить наконец приют для своих подопечных, в квартале рядом с Арсеналом, там только надо снести несколько обветшалых лачуг. Он же не может, как бы между прочим заметил он, поселить этих детишек у себя на вилле в Тревизо, куда недавно наведались родственники Альвизе и, как ему сказали, увезли с собой — такие оригиналы! — старую кофточку одного из побывавших там малышей. В Венеции снести внутреннюю перегородку или поставить в уборной дополнительную раковину сложнее, чем усыновить сироту, и он подумал, что, возможно, Альвизе сможет ускорить выдачу ему официального разрешения на проведение работ — естественно, на тех же законных основаниях, на каких он сам старался продвинуть дело об усыновлении маленького Рири — или Тити — Кампана. Комиссару надо всего лишь зайти к нему как-нибудь вечерком, они выпьют по рюмочке и все обговорят. Только без остальных Кампана. А вот с Кьярой, которая сама, без ведома Альвизе, позвонила ему как-то домой, Корво как раз будет очень рад встретиться. Очаровательная женщина, выдающийся специалист, да еще и бесспорный знаток современного искусства. Микеле предложил ей отобрать художников, чьи произведения прославили бы деятельность «Алисотрувена». За расходами он не постоит, он уже думал об одном архитекторе с мировым именем, которому мог бы поручить строительство своего флагмана. Рассмеявшись утробным смехом, Леле признался, что не чужд тщеславия и хотел бы подарить Венеции новый собор из стекла, такой же кристально чистый и прозрачный, как деятельность «Алисотрувена». Он с нетерпением будет ждать встречи с Альвизе и Кьярой, протявкал напоследок этот хитрый лис и повесил трубку со щелчком, который оглушил комиссара, словно удар кувалдой.

Дрожа от ярости, бледный как смерть, брат спустился ко мне в антресоль. Он решил не дожидаться Кьяры у себя в бельэтаже, где мог не совладать с собой и в припадке праведного гнева надавать ей по физиономии. Ему не хотелось устраивать эту отвратительную сцену при Виви, тем более что Кьяра была из тех правдоискательниц, которые сразу заявляют о супружеском насилии. А здесь, в городе, полном сплетен, комиссар не мог позволить себе скандал. Он даже не мог развестись, пока не решится судьба Виви. Это желание зрело в нем уже давно и теперь, от кувалды Корво, треснуло, словно перезрелый плод. Бесспорный знаток современного искусства, очаровательная женщина, готовая скомпрометировать комиссара у него за спиной, — такая жена Альвизе не нужна, да она никогда и не была ему женой. Мы тоже совсем не та семья, которая ему нужна, но, надо отдать нам справедливость, мы хотя бы ведем себя лояльно и честно.

Я затаив дыхание слушала своего совсем растерявшегося брата. Слишком поздно осознал он то, о чем остальные Кампана догадались в тот день, когда, упав с обрушившегося под ней кресла, его жена с ненавистью смотрела на наш дом, на всех нас, на свою новую жизнь. Но что тут долго рассуждать? Кьяра ни хороша, ни плоха, Кьяра — это Кьяра.

Я попробовала смягчить ситуацию. Корво позвонил Альвизе, потому что ему приятно будет снова с ним встретиться, вот и все. И комиссару стоит этим воспользоваться, чтобы усыпить бдительность жулика. Возможно, там, где картины и плафоны семейства Кампана потерпели неудачу, Кьярины концептуальные инсталляции и архитектурные «указы» придутся как раз кстати. Из известных архитекторов сам Альвизе мог назвать только Винченцо Скамоцци, построившего палаццо Кампана, о чем говорится в архивных записях из нашей библиотеки. Ему только надо было бы взять их с собой к Корво, чтобы показать, что и в этой области комиссар имеет над ним преимущество, опережая его по части архитектурного опыта почти на пять веков. История состоит из разрушений и восстановлений. Никто не оплакивал утрату прекрасной церкви Сансовино, на месте которой, прямо напротив собора Святого Марка, Наполеон построил бальные залы. Точно так же время простит профессору снос грязных лачуг в нескольких метрах от Арсенала и его восхитительного портала со львами. Я лично не видела ничего ужасного в том, что для отмывания денег или очистки совести Микеле Корво построит для сирот стеклянную церковь.

Альвизе сказал, что своими дурацкими лирическими отступлениями я все переворачиваю с ног на голову, в результате чего мы поругались. В кои-то веки раз он разделил наше с дядюшками нелестное мнение о собственной жене, и вот мне снова понадобилось с ним спорить. Если уж мы не можем ему помочь, так дали бы ему хотя бы спокойно продолжать эти скачки с препятствиями, где на пути у него то и дело выскакивают всякие Энверы и Корво — специально, чтобы он споткнулся и упал.

У него зазвонил мобильник, и я увидела, как лицо его вдруг осунулось, постарело, как будто гора вышеупомянутых препятствий выросла перед ним прямо тут, в моей антресоли.

На одной ферме, неподалеку от аэропорта, на выезде из Кампальто, карабинеры только что выудили из пруда тело мужчины с перерезанным горлом. Их начальник был учеником Альвизе и теперь звонил, чтобы с гордостью сказать, что перерезанное от уха до уха горло в полном распоряжении комиссара, как будто тот был прославленным собирателем перерезанных глоток. Его люди охраняли подходы к пруду, они же должны были собрать первые пробы, отпечатки, следы, вещественные доказательства и все такое, что обычно делается на месте преступления. Если Альвизе поспешит, он сможет присутствовать в качестве безмолвного слушателя, приглашенного из чистого уважения, при предварительном допросе жены убитого, которая и вызвала карабинеров, вернувшись с работы.

Брат опрометью бросился на лестницу. Призрак серийного убийцы, являющийся после четырех однотипных убийств, начал материализовываться.

Ни об Альвизе, ни о третьем трупе я не слышала до середины ночи, когда, будучи не в состоянии встречаться с Кьярой и подвергаться натиску новых семейных бурь, он пришел спать ко мне в антресоль. Взяв дубликат моего ключа на доске в андроне, он вошел ко мне, как к себе домой, и растянулся на кровати, как на собственной постели, улегшись прямо в одежде поверх кроваво-красного покрывала, точно такого же, как в бельэтаже.

Тот день я провела с Борисом, изучая его «Юдифь», расчищенную Аннамарией. Запекшаяся кровь на срезе шеи казалась рубиновым шарфом, стягивающим рассеченные вены и артерии. Розовые щеки и ярко-красные губы делали живопись еще наряднее. Из-за этой отрубленной головы, столь часто увековечиваемой художниками, мне было никак не отделаться от мысли, что Волси-Бёрнс погиб так же, как Олоферн, во имя восстановления эстетической гармонии, — и что тот, кто его зарезал, точно так же зафиксировал свою жертву на месте преступления, как живописец фиксирует фигуру на холсте.

Я изложила свою теорию гармоничного убийства брату, который, прислонившись к изголовью моей кровати, решал судоку из «Коррьере». Наконец он сложил газету и уверил меня, что дело о трупе из пруда — это в некотором роде тоже произведение искусства и создал его комиссар Кампана, проделав поистине ювелирную работу по обработке собранных фактов, улик и доказательств.

Он, а вовсе не его приятель-карабинер разговорил свидетельницу, жену убитого, оставшуюся, судя по ее всхлипываниям и иканиям, вдовой просто святого человека, которому никто в мире не пожелал бы зла. Так всегда. Чем больше у убитого недостатков, тем сильнее его родные стараются представить его в виде ангела, словно убеждая самих себя в том, что его смерть для них — страшное горе, которого они на самом деле не испытывают, или пытаясь снять с себя вину за то, что ничего не замечали, ни о чем не догадывались.

Карабинер был славный малый, он охотно уступил ведение следствия Альвизе — лишь бы дело делалось, — и тот с места в карьер, не давая свидетельнице опомниться, допросил ее. Он говорил с ней тем самым нежным, ласковым голосом, который заимствует обычно у Игоря, чтобы усыпить бдительность собеседников, а наиболее впечатлительных загипнотизировать. Свежеиспеченная вдова, Мартина Вианелли, как оказалось, принадлежала именно к последней категории.

Эта изрядно потрепанная жизнью, одутловатая, рыхлая женщина работала официанткой в энотеке аэропорта, в зоне отправления, где с клиентами не заведешь никакой дружбы. Жизнь госпожи Вианелли и до ужасной находки в пруду была не сахар. Сальваторе, ее муж, унаследовал участок невозделанной земли от родителей-земледельцев, которым новая взлетная полоса должна была принести солидный куш. Но расширение аэропорта Марко Поло остановилось на участке соседей, и Вианелли взялись за разведение домашней птицы, которую отвозили по утрам на рынок Риальто. Когда Мартина вышла замуж за Сальваторе, он продолжал разводить и продавать птицу. У них родился мальчик, потом еще один, они обожали обоих. Компальто похож на все деревни, стоящие на дороге в аэропорт, то есть ни на что не похож, да еще и с автострадой посредине, но им было хорошо. Несчастье настигло их, когда они узнали, что оба их мальчика страдают редким генетическим заболеванием. Фармацевтические лаборатории не занимаются дорогостоящими исследованиями и поиском лекарств ради какой-то тысячи больных, которых можно насчитать по всему миру. Разумеется, это были слова Альвизе, уточнил он, как будто я была такой же дурой, как и его свидетельница, но при умелом подходе подобные замечания вызывают на откровенность, и он без устали выражал свое сочувствие чете Вианелли, чья жизнь походила на сахар все меньше и меньше. Мальчики умерли с разницей в два года после десяти лет страшных мучений. Потом птицеферма Сальваторе пала жертвой всеобщего страха перед птичьим гриппом. Он возвращался из города с непроданными тушками, оставляя их кучами гнить во дворе. Этот удар судьбы сказался на его здоровье. Последние три года он считал себя жертвой преследований, стал мстительным и подозрительным. Потом он попал в сумасшедший дом по заявлению соседей (тех самых, что разбогатели благодаря аэропорту), которые пожаловались, что он стреляет из карабина по самолетам. Выйдя из больницы, он целыми днями сидел в доме у окна, бормоча что-то себе под нос, а Мартина стала еще больше работать сверхурочно, чтобы хоть немного увеличить их скромные доходы. Короче говоря, жизнь была не сахар. Они разделили дом на две квартиры, сами заняли ту, что поменьше, а большую сдали симпатичной молдавской паре. Жена работала уборщицей в «Марко Поло», где Мартина с ней и познакомилась, муж был поваром в «Рэдиссоне», том самом отеле, где мы иногда встречаемся с Джакомо, подумала я, ничего не сказав брату. Супруги работали день и ночь, посылая деньги в Кишинев, где у них оставались дети. Люди они были вполне приличные, но Сальваторе со своей манией преследования постоянно нарывался с ними на ссору. Отношения обострились, когда молдаванин ушел из «Рэдиссона», чтобы открыть собственное дело по изготовлению блюд на заказ и организации банкетов по случаю свадеб, крестин, первого причастия, похорон и прочих торжеств. Они принялись вместе с женой готовить прямо в доме, поставили во дворе грузовичок-рефрижератор, завезли продукты, материалы. Сальваторе ринулся в бой, стал кричать, что они задумали присвоить себе весь дом, и все в таком духе, но эти молдаване, Нина и Иоган Эрранте, на скандал не пошли. Правда, три месяца спустя они все же утратили невозмутимость, когда Сальваторе продырявил из карабина их рефрижератор, сделав его совершенно непригодным для использования. С того дня ссоры больше не прекращались, к великому огорчению Мартины, которая с этими Эрранте очень даже ладила. Так обстояли дела на день убийства, когда она отправилась на работу к себе в энотеку. У нее очень трудная неделя, скользящий график, сплошная беготня, и, если комиссар закончил с вопросами, ей в пять утра снова надо на работу. В середине того дня Эрранте отвезли ее в аэропорт на недавно купленном подержанном грузовичке. Им было по пути, они ехали в дом престарелых, это в Марконе, у самой автострады, где они устраивали праздник в честь местного святого. У всех было хорошее настроение — из-за воздуха, который пах совсем по-весеннему, и из-за банкета, который должен был помочь Эрранте выпутаться из нужды, потому что если бы все прошло хорошо, то все праздники, организуемые в домах престарелых социальными службами региона, остались бы за ними. Если бы только они знали, что никогда уже не увидят Сальваторе живым, они не шутили бы там, в грузовичке, не рассказывали бы анекдотов, завершила свой рассказ Мартина, громко сморкаясь в платок. Вот оно, несчастье, как вопьется в тебя всеми зубами, так уже и не отдерешь — хуже цепной собаки.

Сидя на моей постели, брат упивался успехом. Его творение не было еще закончено, но, чтобы я уже сейчас могла оценить его изысканный декор, он наложил несколько светлых мазков, призванных оттенить весь мрак этой жизни с несчастным мужем, становившийся с каждым днем все непрогляднее. В этом деле все было мелким и жалким: банкеты, деревеньки, грузовичок, мечты о будущем. Только разочарования были большими. Восемьдесят убийств из ста происходят на семейной почве, и эта обшарпанная ферма с мрачным прудом, где за закрытыми дверями жили две семьи с карабином и сумасшедшим стрелком, стала прекрасным местом для подтверждения этой статистики.

В стороне от нашей идеальной Венеции, закаменевшей в своем мраморном великолепии, закосневшей под лаком своей живописи, существовала и другая Венеция, там, на материке, изуродованном транспортными развязками и гипермаркетами, где гнули спину те, кто всю жизнь вынужден мотаться туда-сюда, из дому на работу и обратно, кто встает до зари и возвращается лишь ночью — на вапоретто, на автобусе, на электричке. Мартина и Сальваторе Вианелли, Нина и Иоган Эрранте были из их числа, из тех, кто вечно в проигрыше, и на пути туда, и на пути обратно, кто не может остановиться, разве что по причине аварии, разбитой вдребезги жизни. Оставалось распутать драму, допросить молдавскую пару по их возвращении из дома престарелых.

В предполагаемое время убийства жена зарезанного была на работе, под постоянным наблюдением хозяина, который, я уверена, зорко следил за тем, чтобы она не простаивала. Так что главными претендентами на звание убийцы оставались только Нина или Иоган. Карабинер, слишком честный, чтобы заподозрить их в намерении сбежать, хотел их дождаться, комиссар же тем временем восстановил события в мельчайших подробностях, мастерски высекая свое «Убийство на берегу пруда», несмотря на всю скудость имевшегося в его распоряжении материала. Сидя вместе с Мартиной за кухонным столом на ферме, Альвизе, основываясь на предварительном заключении патологоанатома, рассчитал, что смерть могла произойти около трех часов. На месте молдаван комиссар Кампана поспешил бы покинуть страну через словенскую границу, в районе Удине или Триеста, который ближе к Хорватии. Вроде бы пора было объявлять розыск и по-быстрому взять грузовичок, засечь который было тем более просто, что на боку у него красовалась ярко-красная надпись «Errante Catering»[54]. Если его версия верна, эти бедняги, убийцы по недомыслию, бежали сейчас от своей погубленной жизни, от себя самих.

Альвизе зевнул — из чистого кокетства, ожидая, что я начну расспрашивать его, требуя продолжения, что я и сделала, умилившись его нескрываемому желанию произвести на меня впечатление. Каким же он все-таки может иногда быть милым, мой братец! Я ограничилась тем, что расцеловала его в обе щеки, потому что он терпеть не может, когда я называю его милым, воспринимая это как оскорбление.

Как он и думал, грузовичок был обнаружен перед тратторией в Гориции, пограничном селении, словенская часть которого называется уже Нова-Г'oрица. При аресте Нина и Иоган не оказали никакого сопротивления, пожелав только расплатиться по счету. Их привезли под вой сирен к месту преступления, где Иоган признался в убийстве, совершенном в припадке ярости, взяв все на себя. Сейчас оба сидят в камере, а Альвизе завтра с утра примется за расследование.

Ему надо поспать пару часиков, пробормотал брат, как будто мне спать было не надо: конечно, разве от лекций и плафонов устают? Альвизе был доволен своим творением, но не так, как ему того хотелось бы. В глазах этого молдаванина, сказал он, расстегивая рубашку, был какой-то безумный огонек, а в его признаниях слышалась бравада, вызов, и это насторожило комиссара. Возможно, конечно, что муж взял все на себя, чтобы выгородить жену. Надо ждать результатов анализов проб, взятых в грузовичке, куда, по словам Иогана, он спрятал нож, которым перерезал горло Сальваторе Вианелли. Это был кухонный нож из футляра, который он всегда возил с собой на банкеты, свадьбы, крестины и похороны. Из этого следует вывод, что, когда на тебя нападает злоба, лучше держаться подальше от кухни, усмехнулся брат, раздеваясь. Я возразила, что в случае необходимости с успехом могу воспользоваться и своим ночником: он бронзовый, тяжелый и прекрасно подойдет, чтобы размозжить ему череп, если он и дальше будет вертеться передо мной нагишом. На что Альвизе обозвал меня ханжой, старой девой и сказал, что это извращение — видеть мужчину в младшем брате, с которым ты играла вместе в ванне, после чего мы заснули обнявшись — как раньше.

Эта ночь — ночь из далекого детства, такая странная, словно время повернуло вспять и я снова превратилась в давно позабытую сияющую девчушку, — подействовала на меня так умиротворяюще, что я даже не подумала возражать, когда на следующий вечер брат пришел ко мне с пижамой, туалетными принадлежностями и бутылкой сливовицы. Ему так трудно было начать тяжелый разговор с Кьярой, что, вернувшись из комиссариата, он зашел к себе в бельэтаж, только чтобы собрать вещички. Он попросил Игоря принести ко мне в антресоль Виви, дал Борису денег — даже больше, чем надо, — чтобы тот купил в «Левантийском Востоке» на площади Фрари «весенних рулетиков», после чего комиссар Кампана с заразительной радостью погрузился вместе со своими дядюшками, сестрой и младенцем в атмосферу вечного детства, которую всегда так беспощадно критиковал. С нашей стороны это была настоящая, осязаемая поддержка бедному Альвизе, которому после изнурительного дня, проведенного в кабинете без окон, с видеокамерой и убийцей, так душераздирающе улыбавшимся этой камере, как будто он участвовал в ток-шоу «Окончательный приговор», не к кому было пойти.

Иоган Эрранте был на пределе уже несколько недель. Его предприятие, подкошенное кризисом, могло выжить только при условии заключения этого контракта на обслуживание домов престарелых, Сальваторе то и дело выскакивал с требованиями погасить какие-то мифические задолженности за квартиру, Молдавия все больше погрязала в разрухе. А самое главное — унизительное сознание того, что ты ничего не можешь сделать для своих, тех, кто остался там, дома. Каждое утро, когда Нина улыбалась ему, стараясь скрыть свое разочарование, а может, отвращение, у него разрывалось сердце.

Чувство унижения — это был злой гений Иогана, его вечная пытка. Чего он только не делал, чтобы справиться с ним, но с самой его нищенской юности оно постоянно портило ему жизнь.

Альвизе ожидал услышать знакомую песню о тяжелом детстве, которую обычно затягивают, по подсказке адвокатов, закоренелые преступники. Но молдаванин был не из тех рецидивистов, что шпарят вам наизусть, как Библию, список смягчающих обстоятельств, как будто разминаясь перед судом на комиссаре. Наоборот, Эрранте откровенно рассказал о снедавшем его невыносимом чувстве унижения, чтобы показать, насколько измучило его это чудовище, которое то и дело требовало пищи: в виде либо какой-нибудь безумной выходки, либо, как в этот раз, убийства. Его словоохотливость насторожила комиссара, усмотревшего в ней признаки психического расстройства, мысль о котором посетила его еще накануне. Этот Иоган давно уже ходил по краю пропасти, и в день убийства квартирный хозяин своими бреднями столкнул его вниз.

В тот день, приехав в дом престарелых в Маркой, Иоган обнаружил, что забыл на ферме фаянсовые фигурки, которыми собирался украсить торт, с тем чтобы старики могли потом забрать их себе, что было крайне важно для успеха всего праздника. Директор напустился на него с упреками, обвиняя в нерадивости и рассеянности, и пригрозил погубить его репутацию (как будто у него была репутация!), ославив его перед другими возможными клиентами, и Иоган почувствовал, что сидевшее в нем чудовище проголодалось. Случившееся недоразумение ставило под удар всю его банкетно-богадельную будущность. Иогану не оставалось ничего другого, как вскочить в грузовичок, слетать на ферму, забрать эти чертовы фигурки «made in China» и пулей вернуться обратно. Что он и сделал бы, конечно, если бы посреди двора не увидел Сальваторе с нацеленным в небо карабином. Вместо обычного бесцветного «здравствуй» хозяин набросился на жильца с руганью, стал орать и плеваться, вымещая на нем свою вселенскую злобу. Когда он обозвал его жалким иммигрантишкой, посмеялся над его акцентом и предрек скорое разорение, Иоган вдруг почувствовал, как внутри у пего поднимается буря протеста против собственной невезучести. Возможно, ему удалось бы справиться с собой, но Сальваторе направил карабин на его грузовичок, купленный после того, как тот же Сальваторе погубил предыдущий, и за который он выплачивал кредит банку и проценты, а еще по векселям каждый месяц, и так еще много лет. А без него, без этого грузовичка, никого «Errante Catering» не будет, ничего не будет — конец. И тут на Иогана снизошел странный покой, он залез в грузовик, выбрал в футляре самый большой нож и вышел во двор, где Сальваторе брызгал слюной, изрыгая ругательства. Не задумываясь над тем, что он делает, Иоган пошел прямо на Сальваторе, обошел его, обхватил левой рукой, а правой, той, в которой был нож, заставил замолчать. Несмотря на карабин, на торчащие в стороны локти, перерезать горло оказалось очень просто, удивительно просто. Руки Сальваторе опустились, он выронил карабин, а потом, как в замедленной съемке, сполз вниз и уткнулся лицом в землю. Наконец-то он перестал его унижать, и все было бы хорошо, тихо и мирно, если бы не кровь. Она все била и била неиссякаемой струей из перерезанной шеи, и Эрранте понял, что дело плохо. Он сбросил тело в пруд и утрамбовал землю, чтобы скрыть кровь и следы. В его работе гигиена — первое дело. Он продезинфицировал нож, протер лицо и руки специальным чистящим средством, которым пользовался на кухне, сменил брюки и свитер. Наводить чистоту — это он всегда любил. После этого тем же ножом он проделал то, ради чего приехал, — вскрыл пакет с фигурками. Сорок три нужные ему статуэтки он положил вместе с выпачканной кровью одеждой рядом с собой, на переднее сиденье целого и невредимого грузовичка, который точно был бы продырявлен этим Сальваторе, как и предыдущий, оставь он его в живых. Тут либо он, либо Сальваторе, неправедный выстрел из карабина против праведного удара ножом. Любой на его месте поступил бы так же. Он тронулся и поехал по направлению к Маркону, где его ждала Нина. На стоянке для отдыха в Фаваро выбросил в урну одежду, затем въехал на развязку автомагистрали и вскоре влился в общий поток. Вместе с Ниной они роздали фигурки, лишь чуть-чуть задержав отбой. При этом Иоган испытывал особое удовлетворение, ведь он оказался таким добросовестным, что даже убил человека, чтобы эти старики получили обещанных им кошечек, собачек и птичек. Только потом, когда они убрали посуду и сложили столы, он рассказал жене о том, что произошло на ферме. Он не собирался этого делать, но за пятнадцать лет совместной жизни ни разу ничего не скрыл от нее. Она заплакала, слезы сверкающими бриллиантами катились по ее красивому неподвижному лицу. Комиссар должен узнать, что Нина была самой красивой девушкой Кишинева и что с самой их свадьбы Иоган страшно боялся, что ему не удастся сделать счастливой эту прекрасную женщину, которая могла бы найти себе в мужья кого-то и получше, а выбрала, к их общему несчастью, именно его. До того, как он ей признался, до того, как она заплакала, он решил, что вернется на ферму, как они возвращались каждый вечер, и сделает вид, что удивлен и расстроен гибелью хозяина. Но Нина сказала, что полицейские отлично умеют проверять, чем человек был занят, особенно если этот человек иммигрант, пусть даже у него в порядке все документы. Они узнают про забытые фигурки, про то, что он уезжал, про стычку с директором богадельни. Когда станет известно, что Иоган заезжал домой, его арестуют, и доказывай им потом, что он не убийца, что все случилось из-за этих фигурок, из-за карабина, из-за кредита на грузовичок, — все равно его посадят в тюрьму.

Они собрали свои вещи и поехали к границе чтобы уехать из страны, отгородиться Словенией, Хорватией и Румынией от своего краха и начать новую жизнь, новое дело в Молдавии, в Тирасполе или Рыбнице, где их никто не знал. В Гориции они остановились перед тратторией — сами не зная зачем, возможно, потому, что им стало страшно: что с ними станет, когда они пересекут границу? В общем-то, Иоган не слишком расстроился, когда его арестовали. Впервые в жизни ему нечего больше было бояться. Его беспокоила только Нина, которая в этой истории была совершенно ни при чем. Может, ей удастся вернуться на родину, заняться детьми, завести свое дело, какое-нибудь «Nina Catering», если банк и полиция отдадут ей грузовичок-рефрижератор? Может быть, взамен на его чистосердечную помощь следствию комиссар сможет ей помочь? Футляр и нож Иоган засунул за сиденья, в глубине передвижной кухни, которую смастерил своими руками. Зря он выбросил одежду, теперь-то ее, наверно, уже увез мусоровоз. Но комиссар должен поверить ему на слово. Иоган Эрранте убил, потому что так было надо. У него никогда ничего не получалось, а вот тут получилось. Наконец-то ему есть чем гордиться — в некотором смысле.

Виви проснулся и, пользуясь тоталитарной властью, которой обладают все младенцы, сразу же превратил комиссара полиции в заботливого папашу, чем в свою очередь воспользовались мы, чтобы заключить, что убийство, совершенное Эрранте, было никаким не произведением искусства, а всего лишь ответом на целую лавину совершенно безнадежных обстоятельств. Бедность этого декора никак не вязалась с убийством Волси-Бёрнса. Связывал оба дела только нож, но нож есть на кухне у каждого.

Брат снова принял непроницаемый вид хранителя государственной тайны. Мы что, за новичка его держим, сравнивая пруд Кампальто и канал Сан-Агостино? Дело Эрранте только начинается, даже если на убийстве Вианелли можно поставить точку. Целая команда полицейских перерыла горы мусора на свалке, где разгружаются мусоровозы с автострады, и откопала там свитер и брюки Эрранте с пятнами крови и генетическим кодом убитого. Орудие же убийства, наоборот, было так отдраено, что не несло на себе никаких следов. Однако, имея признательные показания обвиняемого, прокурор, ослепленный гением комиссара Кампаны, закрыл дело, не успев его открыть.

Больше Альвизе нам ничего говорить не будет, потому что у нас просто мания соваться куда не надо.

Мы знаем, что у Альвизе есть слабое место: ему обязательно нужны потрясенные слушатели. Настал момент изображать на лице смесь расстройства, раскаяния и любопытства, то есть принимать выражение, которым художники обычно наделяют святых, с нетерпением ожидающих, что же им скажет Господь. У нас дома столько таких картин, что скопировать это выражение получится даже у Игоря. Мы стали умолять Альвизе довериться ученикам, и Господь не замедлил заговорить снова.

Едва приехав на ферму, комиссар отмел всякую возможность связи этого дела с убийством на канале Сан-Агостино. Как правильно заметили наши хитрецы-близнецы, тут ничего не сходилось, и Альвизе, сняв показания с Эрранте, уже собирался вернуться к себе, вернее, ко мне домой, испытывая слабое удовлетворение оттого, что на раскрытие этого дела ему понадобилось не больше времени, чем на составление протокола. Исключительно ради соблюдения всех формальностей процедуры, не столько осознанно, сколько просто чтобы подвести черту, раз уж имелось сходство в способе и орудии убийства, он спросил молдаванина, не говорит ли ему о чем-нибудь имя Волси-Бёрнс.

Тот, которого нашли убитым в канале в ноябре? Конечно говорит, потому что это он его и убил.

Альвизе чуть не упал со стула. Он понял, что Иоган Эрранте — самый настоящий псих из тех, кто обвиняет себя в преступлениях, которых не совершали. Учитывая горы проблем, свалившихся на комиссара, это был шанс. Он напал на одного из тех фантазеров, которые, раз сознавшись в своем проступке, признаются затем в чем угодно в безумной надежде задобрить следствие, а может быть, принимая себя за Иисуса, взвалившего себе на плечи все грехи мира. Кто знает, что делается в мозгах у сумасшедшего? Этот, например, так беспокоился о своей Нине, что решил взять на себя все убийства региона, чтобы только ее оставили в покое.

Но машина была запущена, видеокамера работала, а Альвизе, несмотря на убежденность в том, что пути Эрранте и Волси-Бёрнса никак не могли пересечься, был слишком честен, чтобы притвориться, будто ничего не слышал, прервать запись и закрыть дело. Такой допрос требует особой деликатности, виртуозного мастерства. В вопросах не должно содержаться ничего такого, чем кандидат на звание серийного убийцы мог бы воспользоваться в своих ответах. Альвизе ограничился тем, что предложил Иогану рассказать все, начиная с его якобы встречи с Волси-Бёрнсом и до его смерти, единственного доказанного факта в этой цепи неясностей.

Признательные показания начались плохо, Иоган Эрранте сказал, что ему особенно нечего рассказывать. Он встретился с этим англичанином в Венеции, в кафе. Случайно? Как это случайно? Комиссар что, принимает своего обвиняемого за идиота? Волси-Бёрнс собирался устроить коктейль в честь дня своего рождения, такой простенький, недорогой приемчик, как раз в духе заведения Эрранте, которому он и позвонил по рекомендации одного албанца, пользовавшегося иногда его услугами. А как звали этого албанца? Он забыл фамилию, но это тот самый, которого подозревали в убийстве англичанина, а потом в газетах написали, что его отпустили на свободу. А какие именно услуги он ему предоставлял? Доставлял по телефонному звонку готовые блюда на одну виллу неподалеку от Тревизо. Албанец сам забирал их из грузовичка. Богачи не любят пускать таких, как он, к себе домой. Эрранте так ни разу и не увидел, что находилось внутри этого красивого дома. А откуда клиент узнал номер его телефона? Через одну очень любезную даму из социальной службы, ту самую, которая устроила Эрранте заказ на банкеты в домах престарелых. В самом начале, когда Эрранте только создавал свое предприятие, он развозил рекламные листовки по мэриям и разным учреждениям, и эта дама заинтересовалась его низкими, очень низкими, даже слишком низкими ценами. Как эта дама познакомилась с албанцем, Эрранте не знал, но они были знакомы, а тот был знаком с тем, другим, господином, с англичанином. Вот так они тогда и встретились в том баре, название он забыл, в Венеции. Они договорились о цене, совершенно нищенской, и Эрранте выпросил маленький аванс — на закупку необходимых принадлежностей. Основной расчет клиент отложил до следующей встречи, которая приняла такой неприятный оборот: Эрранте зарезал его, погрузил в гондолу и сбросил в канал. Что еще нужно от него комиссару? Этого человека убил он, ему мало?

Когда? В тот самый вечер, когда его выудили, черт возьми! Какой это был день? Число он не помнит, но все же было в газетах, даже название канала. У Эрранте нет гондолы. Зачем она ему нужна в Кампальто? Он отвязал лодку у набережной и пустил ее по течению, потому что ни один дурак не оставит в лодке весла, уж комиссар должен был бы это знать. Зачем он бросил труп в воду? Чтобы убрать за собой. Хороший повар не оставит мертвеца валиться на улице в луже крови, как не оставит очистки в раковине. Как выглядела жертва, он тоже не запомнил. Как богач. Комиссар ведь заметил, что у Иогана неважная память. Он и фигурки для богадельни забыл. А обстоятельства убийства Сальваторе он изложил с такими подробностями, потому что они еще не выветрились у него из головы. А так, с этой работой, со всеми этими заботами, он с трудом может вспомнить, о чем думал, что делал два дня назад. Что он сделал с орудием убийства? А, это просто! Конечно же это был нож. Из того же футляра. В тот вечер, когда они должны были встретиться во второй раз, в вечер убийства, Эрранте шел из ресторана под названием «У кого-то» или «У чего-то», куда его пригласили на один вечер как дополнительную рабочую силу. Потому что он и по ресторанам развез листовки, предлагая себя в качестве поденного работника, ну, это из-за кредита и вообще. Все повара пользуются только своими ножами, это дело чести. Комиссар может поинтересоваться у хозяина того ресторана, Джино, — так хозяина зовут, не ресторан, — а заодно и спросить, работал ли он у него тогда, в тот вечер, в ноябре, числа он не помнит.

Оставалось найти мотив. Почему Эрранте зарезал Волси-Бёрнса, когда тот собирался дать ему работу? Потому что тот его унизил, разве не ясно? Когда англичанин заплатил ему аванс, он сначала долго торговался, спорил. За какой-то торт, три сэндвича и просекко он хотел получить скидку. Ну, тут Эрранте еще готов был его понять, хотя его уже достало вкалывать за гроши. Но тот со смехом добавил, что при одном взгляде на Эрранте видно, что он не метрдотель в белых перчатках. У него хотя бы есть темный костюм и галстук-бабочка? Тут-то Иоган и завелся — от его мерзкого голоса, от его придирок: он, видите ли, и выглядит не так, и манеры у него не те. Ну и вот, ему надо было успокоиться, а иначе — никак. Было поздно, на улице — никого, он вынул свой нож и — раз! У хорошего повара ножи всегда наточены. Этого он тоже заткнул одним движением. Он усадил его в углубление какого-то дворика — таких мест полно в Венеции, — а сам пошел искать гондолу, потом дотащил его до лодки и сбросил в воду — раз-два! Ему даже не пришлось смывать кровь с земли, потому что шел дождь. Он прошелся до Пьяццале-Рома, чтобы дождь смыл пятна с его одежды, забрал в гараже свой грузовичок и вернулся в Кампальто. Как и в случае с Сальваторе, все произошло из-за голодного чудовища, которое сидит у него внутри, это оно заставило его схватиться за нож. Комиссар теперь знает, что ему не справиться со своим демоном.

Альвизе понимал, что Эрранте выдает ему обрывки почерпнутых из газет фактов, детали же, которые следствие держало в секрете, не были ему известны. Молдаванин ничего не знал ни о часах, ни о запонках, ни о кольцах, ни о белой рубашке без единого пятна крови, ни о бумажнике, ни о плаще Волси-Бёрнса. Чтобы убедиться в своей правоте, комиссар поинтересовался, что тот сделал с пальто на меховой подкладке, которое было на убитом. Теперь, когда комиссар сказал о нем, Эрранте и сам вспомнил, что ведь и правда было такое пальто. Вот ведь как, ему только стоит немного помочь, и он все вспомнит. Пальто было все в крови, и он выбросил его в урну, точно так же как выбросил на стоянке в Фаваро свой свитер и брюки.

Не было никакой шубы, никогда не было. Но несмотря на явное безумие этого бедняги, на провалы в памяти, Альвизе не мог просто так взять и исключить правдивость его признаний. Существовала процедура, опять же видеокамера. А главное, была какая-то вилла неподалеку от Тревизо, может быть, вилла Корво, и насмешки Волси-Бёрнса, о которых Эрранте так достоверно рассказывал. Заранее боясь ответа, который мог последовать на его вопрос, комиссар спросил молдаванина, не забыл ли тот еще чего-нибудь, например как он убил человека прошлым летом.

Где же была голова у этого бедняги Иогана? Конечно, он совершенно позабыл про человека, которого убил прошлым летом. Комиссар имеет в виду того самого, которого нашли в Лагуне, на Фондамента-Нуове? Он еще весь был изрезан вапоретто и объеден крабами и чайками? Эрранте читал в газетах, гораздо позже, что никто так и не узнал, кто он такой. Он тоже не знает. Он встретил его на набережной, на берегу Лагуны. Тот был пьян в стельку и обозвал его — просто так, по пьяни, без причины. Дело дошло до рукопашной, а потом, как с теми двумя, нож, кровь, вода и покой, покой, покой. В тот вечер футляр с ножами опять был при нем, потому что он шел из театра, где устраивал праздник — тарелки-стаканчики из картона — для одной престарелой актрисы, на которую люди шли смотреть, как на монумент. Пока он все убрал, было уже поздно, на набережной никого, не считая этого пьяницы. На этот раз с кровью оказалось сложнее. Не на убитом — тот свалился в Лагуну. Иоган сам был весь заляпан кровью. Он потратил кучу времени, пробираясь по пешеходному мостику, который взбирается на стену Арсенала, после Челестии, на уровне Внутренней гавани. Там уж точно никого не бывает. Присев на корточки, он разделся прямо на мосту, прополоскал в воде брюки и рубашку поло, надел на себя мокрыми и через весь город отправился к Пьяццале-Рома, куда пришел почти сухой — такая стояла жара. В гараже он забрал свой грузовичок, тот, старый, еще не продырявленный, и вернулся в Кампальто.

Альвизе провел ладонями по лицу. А может быть, у Иогана Эрранте есть еще что добавить? Он ничего не забыл? Может, есть еще убийство, в котором он хочет признаться? Повар смотрел на него в возмущении. Что же это такое? Его что, принимают за вруна, за убийцу?

О мертвеце из розового домика, которым занималась полиция Местре, Альвизе говорить не стал. Это было не его расследование, и он не собирался облегчать жизнь коллеге, которого ему пришлось упрашивать, чтобы тот показал ему труп. Ну, что еще? Он дал Иогану Эрранте подписать показания по трупу в пруду, а остальные отложил до поры до времени: надо было проверить кое-что из его путаных признаний. На повестке дня оставались безымянный ресторан в окрестностях канала Сан-Агостино, театр на Фондамента-Нуове, дама из социальной службы и все тот же распрекрасный Энвер, который, возможно, и заказывал доставку готовых блюд на виллу Корво. Возможно, да, а возможно, и нет. Возможно, Эрранте имел дело с другим албанцем и ездил на другую виллу. Возможно, он только приписал Волси-Бёрнсу оскорбления, которым его подвергали другие клиенты, — с его-то мнительностью. А возможно, медленно проговорил комиссар, как будто каждое слово из него тащили клещами, он сказал правду, правду, которая звучит как ложь, правду, которой мой брат не мог решиться поверить.

Обладая, в отличие от своего подозреваемого, потрясающей памятью на факты, Альвизе вспомнил, как любящий муж утверждал, что никогда ничего не скрывал от своей красавицы Нины. Интересно, рассказывал он ей о своих подвигах прошлым летом и в ноябре, как рассказал обо всем тем вечером, после истории с прудом? Эрранте забыл, он вообще не помнит больше ничего, сверх того, что уже рассказал. Это было так давно. Даже последнее убийство с прудом уже подернулось жижей забвения. А теперь он валится с ног от усталости. И хочет выразить комиссару особую благодарность за то, что тот его не оскорблял и не унижал. Он такой симпатичный, такой добрый на вид, может быть, он отправит его сразу в тюрьму, чтобы он мог спокойно отдохнуть, не думая больше ни об «Errante Catering», ни о выплатах за грузовичок, ни о банковском кредите? Если подумать, так все к лучшему. Признавшись в этих убийствах, он освободил от себя Нину и детей: в конце концов, это лучшее, что он смог для них сделать за всю свою жизнь. Он рад.

Иоган отправился обратно в камеру, а Альвизе пошел пешком домой, в палаццо Кампана, оба одинаково измотанные, связанные друг с другом той особой взаимной порукой, которая плетется, слово за слово, между следователем и подозреваемым, когда оба прекрасно понимают мотивы, толкающие человека на убийство себе подобного. И дело тут не в стокгольмском синдроме, а в венецианской скученности — в отличительной особенности нашего города, где повар из Кампальто, разъезжающий на грузовичке по окрестным деревням, может пересечься с албанским авантюристом на вилле темного махинатора, а возможно, и с богатым лондонским туристом на берегу канала, чтобы затем связаться вместе с ними в один тугой узел и застрять в глотке комиссара полиции. Он уже ничуть не удивился бы, если бы мы с дядюшками заявили ему, что Эрранте — наш лучший друг, пошутил брат. Если уж на то пошло, у Бориса с Волси-Бёрнсом отношения тоже были не самые лучшие. Так что, если кто-то еще хочет сознаться в убийстве, теперь самое время. Альвизе и сам, может быть, схватился бы за кухонный нож и зарезал бы Кьяру, если бы жил в таких же условиях, как этот молдаванин, не имея возможности укрыться от невзгод у себя дома, рядом со своим ребенком, рядом с семьей. В такие вечера, как, например, сегодня, ему приятно осознавать, что мы, со всеми нашими странностями, способны все же понять одинокого следователя, который, отправив за решетку настоящего убийцу, всем сердцем желает, чтобы тот оказался невиновным.

Виви уснул. Чего бы ему хотелось, шепнул брат, так это лечь спать всем вместе, в теплом гнездышке, с младенцем под боком, — как дети, и чтобы в мире не было ни убийств, ни Кьяры, ни Эрранте — ничего плохого.

Игорь с Борисом притащили сверху свои циновки. Мы же с Альвизе и Виви юркнули под бархатное покрывало и закрыли глаза, объятые, словно водами, мягкой тишиной.

И Венеция всю ночь нашептывала нам на ухо, что, каким бы ни было завтра, дождливым или солнечным, хорошим или плохим, оно будет.


8 ЛОДКИ | Лагуна Ностра | 10 «ГАДЗЕТТИНО»