home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7

БАРОМЕТР

— Знаешь что, Артемизия, этот барометр добра и зла можешь заткнуть себе в глотку. Я тоже не люблю карнавал. Но Илона вас пригласила, значит, вы наденете костюмы и пойдете, точка.

— Она и тебя с Кьярой тоже пригласила! Иди сам, если эта дамочка так нужна тебе для расследования!

— Ну конечно. Делать мне больше нечего, как разгуливать в карнавальном костюме!

— А наша Зигмундетта?

— Прекрати ее так называть! Она везет Виви в Фалькаде, его там уже ждут как манну небесную. Ты еще помнишь, что у нас есть родители?

— Не начинай, Альвизе, и вообще, отстань ты от меня со своим святым семейством! Мы же ее совсем не знаем, эту Илону, о чем мы будем с ней говорить?

— Говорить будет она. На самом деле вас приглашает Корво, ему хочется прибрать к рукам моих близких. Вот и подыграйте ему. Постарайся завоевать его доверие. Слушай, мотай на ус. А я потом все рассортирую.

— Что мотать-то? А Борис? А Игорь? Еще и в костюмах! Да они ни за что не согласятся!

— Их никто не спрашивает. Наряди их зебрами, динозаврами — наконец-то они окажутся в своей стихии. Ладно. Делай, что я говорю, и ни слова твоему Джакомо.

— Джакомо не мой.

— А жаль. Я натравил на профессора финансовую полицию, там обнаружилась целая куча подставных фирм, подставных лиц… В общем, чего там только нет. Тут и у нобелевского лауреата ум за разум зайдет. Я точно помру, распутывая этот клубок. Загадка египетских пирамид — вот что это такое. И все это напридумывал твой Джакомо, как будто специально решил поиздеваться над следствием.

— Говорю тебе, Джакомо не мой.

— Так сделай так, чтобы он стал твоим! Напрягись, черт побери! Вытяни из него хоть что-то! К Корво не подкопаться, у меня ничего, абсолютно ничего нет против него, никакого повода сунуть нос в его дела. О допросе я вообще не говорю.

— А зачем тебе совать нос? Ну да, тип он неприятный, но это же не преступление.

— Конечно. Допустим, он занимался Ийулшемтом, защищал его, поселил в люксе из чистого человеколюбия, от широты душевной. Но когда у него в доме вдруг появилась бывшая подружка его подопечного, я чуть не подавился. Можешь ты мне объяснить, какие такие дела могут быть у нашего дорогого Корво с этой Илоной Месснер, поставляющей проституток через Интернет? Напомню тебе, что, когда я ездил допрашивать ее в Верону, она божилась, что не видела Энвера уже лет сто. И что я вижу? Моя свидетельница является с ребенком к покровителю того самого Энвера как раз после того, как Корво спел свою песню о несчастных детишках. Хорошенькая случайность, а? Я чуть не спятил от этой истории. Поди узнай теперь, откуда взялся этот малыш?

— Она имеет право иметь собственного сына! А может, она нашла его через Корво и его «Амитра…» — как там дальше?

— «Алисотрувен». «Содружество»! Кстати, оно тоже дурно попахивает. По меньшей мере, подкупом должностного лица. Спорим на бутылку сливовицы, что этот мальчишка не имеет к Илоне ни малейшего отношения. Ты заметила? Кожа да кости, одежда вся новенькая и не по росту, вид напуганный. Готов поспорить, что эта дамочка работает на Корво и его «содружество».

— А не проще было спросить ее прямо, откуда у нее этот ребенок, вместо того чтобы удирать, как будто она собиралась тебя укусить?

— Если бы я остался, Корво с его изворотливостью на ходу что-нибудь сочинил бы. И вырвал бы у меня инициативу. Илона Месснер — свидетель. А я не привык болтать со свидетелями в светских салонах, я вызываю их на допрос. Артемизия, я серьезно. Корво взялся опекать моего единственного подозреваемого. Я хочу знать, что его связывает с Волси-Бёрнсом, и я найду эту связь. Без тебя мне не проследить за ним, даже издали. Я бы обошелся сам, если б мог, но мне до зарезу нужны помощники, в которых никто не заподозрит полицейских. Вы трое — то, что надо.

— Я даже не знаю, как к ней подступиться, к этой Илоне.

— Мадам Плафон предпочла бы предаваться мечтаниям в музее? Я веду это дело, и мне решать, как его вести, ясно?

— Ясно-ясно, только не нервничай.

— Если честно…

И тут по причине спрятанного у меня в книжном шкафу магнитофона вырубилось электричество. Альвизе взревел от ярости. С него хватит, ему надоело, все надоело — и дом, и мы, и вообще, лучше ему убраться подальше и зарабатывать деньги на содержание палаццо, если, конечно, мы с дядюшками не планируем сами заменять кирпичи и черепицу, так, за здорово живешь.

Мне нечего было ему ответить, и он ушел. Он часто бывает прав, но, по-моему, он все же ошибается, воспринимая следствие как вечный поединок — преступника и жертвы, убитого и убийцы, ножа и горла, — и не прислушивается к нашим советам, которые могли бы его разубедить.

В Венеции при реставрации зданий применяется особый метод, так называемая техника «порки и шитья» (scuci-cuci по-итальянски), которая позволяет возводить стены заново по всем правилам искусства. Кирпичи прослушиваются по одному, а потом, в зависимости от их состояния, либо заменяются, либо оставляются на месте, либо подвергаются «лечению», чтобы служить дальше наряду с новыми, прибывшими на замену старым. Мне кажется, Альвизе следовало бы так строить свое расследование — скромно и терпеливо, как это делают реставраторы-каменщики, собирать по кирпичику пласты прошлых событий. Прошлая любовь Волси-Бёрнса и Роберты, Илоны и Энвера, встреча коллекционера-любителя с сомнительным перекупщиком в лондонской книжной лавке, статейки скандального репортера, изменившего своему кругу, — все это кирпичики, которыми можно было бы заполнить пустоты в истории, закончившейся вульгарным кухонным ножом, перерезавшим горло прохожего на одной из улиц Венеции. Если бы мой брат соизволил восстановить мозаику странных и разрозненных деталей, окружающих сцену убийства, его вопросы приобрели бы содержательность, которой их лишает эфемерное настоящее, и тогда из их нагромождения со всей ясностью встал бы единственный, главный вопрос.

Чтобы привести в порядок разбегающиеся мысли, я побежала к Борису и Игорю. Игорь уже спустился вниз, починил свет и теперь, запыхавшись от бега по лестнице, сидел в позе лотоса, приготовившись слушать мои доводы о необходимости нашего участия в карнавале. Закрыв глаза, будто перед долгой медитацией, он заявил, что моя карма ему прекрасно известна. Мое встревоженное лицо — лучший из аргументов. Если ради того, чтобы ко мне вернулись безмятежность и спокойное расположение духа, ему надо нарядиться в маскарадный костюм, конечно же, он нарядится. Костюм сам по себе не может быть ни плох, ни хорош, костюм есть костюм, и все тут.

Борис заворчал, что мы окончательно спятили, но потом все же согласился выставить себя на посмешище, потому что он готов на все, лишь бы уберечь Игоря от карнавальной толчеи и карманников. Прошлой зимой дядя поймал за руку воришку в тот самый момент, когда тот запустил ее в висевший у него на плече джутовый мешок. Не поднимая естественного при таких обстоятельствах крика, он пригласил вора в «Макдоналдс», дал ему денег и, впечатленный тонким свитером, прикрывавшим его худые лопатки, снял с себя пиджак и отдал ему. Уверена, что, зайдя за угол, паренек тут же выбросил старый твидовый пиджак моего отца, на который Игорь собственноручно ставит разноцветные заплаты, в урну, но таков уж мой дядя — случись ему повстречаться с Ганнибалом Лектером, он и с ним проявил бы душевность. Уже много лет он спасает нас от приставаний попрошаек, толкущихся со своим аккордеоном на паперти собора Санта-Мария Глориоза деи Фрари: едва завидев чокнутого, который постоянно лезет к ним со своими загадочными речами и бутылками молока, они удирают со всех ног. Игорю неведома злоба, он беседует на площади Санта-Маргарита с птичками и наркоманами, не делая между ними никакого различия, Борис же живет в постоянном страхе, как бы с братом, при его святой простоте, не случилось беды.

В конце концов эта история с переодеванием здорово нас повеселила. У Игоря с Борисом шкафы ломятся от тряпья, привезенного еще из Пондишери, и мы принялись наряжаться. Думаю, что в глубине души дядюшки были счастливы вернуться во времена своей молодости, да еще и прогуляться в таком виде по площади Сан-Марко.

Папа рассказывал, что мать Игоря и Бориса нарядилась как-то на карнавал рожком с мороженым: она надела на себя огромный конус из гофрированной бумаги, а вокруг вертелись ее друзья с приклеенными гигантскими розовыми языками и как бы это мороженое лизали. До встречи с русским художником-декоратором сногсшибательная, бесстыжая красота Анны Кампана, неприличная по понятиям нашего узкого мирка, привлекала толпы воздыхателей, которые были счастливы нарядиться языками, лишь бы быть поближе к предмету своего вожделения. Я очень люблю свою двоюродную бабку, хотя мне известно о ней совсем немного: несколько забавных историй да печальный конец, о котором у нас в семье говорить не принято. Я знаю, что была бы страшно рада походить на нее: быть такой же задорной фрондеркой, так же весело и щедро расточать вокруг себя радость, не думая, что в один прекрасный день она иссякнет, так что нечем уже будет смягчить свой собственный печальный конец.

Карнавал — это такой особый период, который иностранцы всех мастей избрали для своих набегов на Венецию. Вооружившись фотоаппаратами, вырядившись в яркие синтетические плащи и шляпы китайского производства, они обрушиваются на город визжащими полчищами. Взрослые кричат, как дети, дети плачут, как сироты, молодые люди орут, девицы расхаживают, крутя бедрами и глупо хихикая, старики распрямляют спины, пряча под маской свою старость, — суета, толкотня, визг пластмассовых дудок, грохот громкоговорителей, баллончики с флюоресцентным серпантином… Протиснувшись сквозь толпу, мы сели на вапоретто{8}. Наши индийские лохмотья явно диссонировали с благородными силуэтами взятых напрокат костюмов, изящные формы которых поддерживались китовым усом, пластинчатыми корсетами, жилетами и шнурками. Не паясничая и не строя из себя шутов, их обладатели воспринимали себя совершенно всерьез, изображая горделивое высокомерие, по их мнению, присущее от рождения элите, чьи мнимые манеры они напялили на себя вместе с костюмом.

Переполненные вапоретто, встречаясь друг с другом, раскачивались на волнах, задевали вереницы гондол и лодки, доставлявшие замороженную пиццу на набережную Риальто и к Сан-Марко. Накануне катер специальной линии «Арлекин» стал причиной неожиданного переполоха, опрокинув «панателлу», одну из этих лодчонок, чьи моторы трещат по всему Большому каналу. Развешанные на релингах спасательные круги в кои-то веки оправдали свое название, защелкали со всех сторон цифровые фотоаппараты, сохраняя на память волнующий момент: настоящий венецианский моряк по-настоящему тонет в настоящем венецианском канале.

Мы ненавидим карнавал, и ничем тут не поможешь, а тут еще эта трибуна, где мы очутились, не зная, как себя вести со всеми этими именитыми гражданами в домино, взирающими на нас и наши лохмотья с таким видом, будто мы настоящие неприкасаемые. Илона Месснер занимала места, зарезервированные уехавшим по делам Корво. По ее словам, ей пришлось упрашивать его, чтобы он позволил ей ими воспользоваться: тот считал ее манеры недостаточно изысканными для такого благородного собрания и велел обратиться к костюмерше, которая должна была одеть ее с ног до головы, чтобы она смогла показаться среди сливок общества. Илона нарядилась Екатериной Медичи и щеголяла в пышном платье черного бархата, с россыпью искусственных жемчужин на сдавленной груди. Руки и шея в обрамлении кружевных брыжей напоминали меренги в упаковочной бумаге. Уложенный в высокую прическу завитой парик украшала сеточка из фальшивых бриллиантов. Все вместе выглядело вполне пристойно, но вот лицо казалось подобранным по каталогу — каждая деталь в отдельности: пухлые губки телевизионной метеоведущей, носик актрисы из подросткового сериала, гладкий лоб героини комикса и карие, будто накладные, глаза. Белая от пудры кожа делала Илону Месснер похожей на какого-то скандинавского Майкла Джексона. Сама-то она родом из Южного Тироля, сказала нам она, и пришла бы на праздник в национальном костюме, если бы Микеле Корво не стал издеваться над ее крестьянскими замашками. Мы еще не успели занять места и стояли у буфетной стойки с бокалами просекко в руках, дожидаясь начала шествия двенадцати девочек, отобранных со всего региона, которым мы должны были выставлять оценки, размахивая табличками с номерами. Илона призналась, что такая перспектива ей не по душе. Она не испытывала ни гордости, ни стыда по отношению к своей несколько специфической профессии, но ей частенько приходилось производить подобный отбор по работе и заниматься тем же в часы досуга не хотелось. Откровенно говоря, приглашение на карнавал было только предлогом, чтобы встретиться с нами и поговорить. Наш номер она нашла в телефонном справочнике и боялась, как бы о нашей встрече не прослышал профессор. Если мы не хотим, чтобы у нее были неприятности, не будем ли мы так любезны пройти с ней куда-нибудь в другое место, где нас никто не увидит. Откровенно говоря, так ей будет спокойнее. С чего это она все время подчеркивает свою откровенность, подумала я, уж не скрывается ли под этой откровенностью откровенная хитрость в духе Микеле Корво? Однако сбежать от царивших на трибунах грохота и сутолоки было так заманчиво, что я предложила Илоне Месснер встретиться в двух шагах отсюда, в Музее Коррер, в недавно отреставрированной императорской столовой. И вот, как настоящие заговорщики из какой-нибудь старинной испанской пьесы, в лучших карнавальных традициях, неприкасаемые назначили Екатерине Медичи свидание в зале с глобусами.

Борис не любит Музей Коррер, ему не нравится разномастность его экспозиции, где скульптуры Каноны соседствуют с портретами дожей, а макеты морских сражений и старинные карты в витринах — с батальными полотнами и историческим оружием. На его вкус тут недостает старой доброй живописи, милых его сердцу маньеристских пророков и святых, отсутствия которых не могут восполнить «Венецианские дамы» Карпаччо, обрезанное полотно, верхний кусок которого хранится в Музее Гетти в Лос-Анджелесе. Каждый из музеев не пожалел бы средств ради воссоединения картины, но эта задача оказалась труднее, чем объединение двух Германий. Борису не нравятся длинные залы Наполеоновского крыла, он находит их неоклассический декор с пальметками и гризайлями слишком легковесным для последователей неистового реализма Караваджо. А вот Илона Месснер Борису понравилась, вернее, не она сама, а то, как она отреагировала на его обаяние. Он говорит, что ни разу в жизни и пальцем не пошевельнул, чтобы кого-то склеить, но женский интерес к себе определяет безошибочно и заранее соглашается на последствия с усталым видом человека, которому наперед, от первого до последнего момента, известно, как будут развиваться события.

Мы с Игорем смотрели, как он шагает из зала в зал, чередуя ослепительную улыбку с гримасой безутешного ребенка. Мы знаем его как свои пять пальцев, нашего Бориса, и уже предвкушали небольшое развлечение, когда Илона призналась ему, что ей в музеях скучно.

В Музее Коррер не предусмотрено мест для отдыха выбившихся из сил посетителей, и наш совет нам пришлось держать, стоя посреди пустого зала. Илона Месснер явно насмотрелась американских детективов. Она хотела с нашей помощью заключить с комиссаром соглашение, выторговать у него в обмен на содействие гарантию собственной безнаказанности. Более определенно она выражаться не может из соображений безопасности, пояснила она, испуганно оглядываясь на безлюдные коридоры, и мы сразу почувствовали себя двойными агентами. Корво ей не друг, поклялась она, чтобы доказать свою искренность. Профессор помог ей выпутаться из одной грязной истории, когда она «создавала» свой сайт — это было в период ее связи с Энвером Ийулшемтом, — и теперь время от времени обращался к ней за помощью.

После недолгого положенного в таких случаях ломанья Илона Месснер поведала нам, что время от времени исполняла роль «интерфейса» между «Алисотрувеном» и приемными семьями найденышей, но тут ее перебил Игорь, для которого слово «интерфейс», как он сказал, ассоциируется с холодными компьютерными технологиями. Возможно, Илона хочет сказать, что в местном масштабе является проводницей, неким передаточным звеном, в чьи задачи входит превращать маленьких нелегалов в удачные приобретения, в живые безделушки с этикеткой «Сделано в Венеции» — вроде нашего Виви или того мальчугана, с которым она приходила к Корво? Илона никак не могла взять в толк — ну то есть абсолютно, — о чем он толкует. Ее работа — забрать детей из деревни, где-то под Вероной, где они живут, отвезти заказчикам (те живут по всему региону), проследить, чтобы их хорошо приняли. Малыш, с которым мы видели ее у Корво, был как раз из таких, она заглянула к профессору по пути, потому что тот любит напутствовать своих «крестников», отправляющихся навстречу новой жизни, угостить их конфетами. Этим ее функции и ограничивались, — в сущности, это работа соцработника, ну разве что она вкладывала в нее чуть больше души, чем профессионалы.

Состроив самую очаровательную из своих гримас — гримасу обиженного ребенка, Борис возразил ей, что столь трогательный рассказ может не понравиться комиссару. Ведь, в сущности, Илона не совершила ничего предосудительного, ничего такого, на предмет чего ей стоило бы подстраховаться. У раскаявшихся мафиози есть трупы и убийцы, с помощью которых они могут себе что-то выторговать, у нее же нет ничего, никакой разменной монеты, если, конечно, по рассеянности она не упустила две-три детали. К деталям часто относятся пренебрежительно, но именно они проливают свет на всю картину, наделяют ее смыслом или же в корне его меняют. Чтобы убедиться в этом, Илоне достаточно пройти еще несколько залов и постоять перед «Венецианскими дамами» Карпаччо. Долгое время в них видели усталых куртизанок, сидящих на балконе в ожидании клиентов, пока острый взгляд архитектора Бузири Вичи[51], того самого, что так потрудился на Кампо-Марцио в Риме, не разглядел в них нечто совсем иное. В левом нижнем углу некой охотничьей сцены, действие которой происходит на Лагуне, его внимание привлекла странная деталь. Обрезанная нижним краем картины лилия никак не могла расти из воды. Мало-помалу возникла мысль соединить этот цветок с вазой с картины из Музея Коррер, и оказалось, что полотна идеально совпадают, образуя единую композицию, которая тут же обрела иной смысл, поскольку стало ясно, что это — иллюстрация к прологу «Декамерона». Женщины, «связанные волею, капризами, приказаниями отцов, матерей, братьев и мужей, большую часть времени проводят в тесной замкнутости своих покоев, и, сидя почти без дела, желая и не желая в одно и то же время, питают различные мысли», и так далее, и тому подобное, точно не помню, с кокетливой скромностью сказал Борис. Главное — эта деталь, без которой «Дамы» так и оставались бы до сих пор куртизанками с разрезанной надвое историей. Кстати, по поводу разрезания надвое: что Илона думает о подозрении, которое висит на Энвере?

Подобно женщинам Боккаччо, она отдалась на его волю, готовая покориться тому, кто видит ее насквозь. Энвер-то и был причиной всех неприятностей, связанных с ее новорожденным интернет-сайтом. Он придумал вдобавок к обычным услугам разместить на сайте еще нечто, и, откровенно говоря, нечто забавное. В то время Энвер торговал иконами. Нельзя сказать, чтобы им было все время легко, но они были счастливы, собирались пожениться, и она ничего не боялась. Потом явился Микеле Корво в образе Спасителя, грузовиками скупая богородиц. Они сблизились с Энвером — на почве любви к родной стране, к искусству и к прибыльным делишкам. И если Корво помог Илоне выпутаться из неприятностей, то только ради того, чтобы избавить от них своего друга, компаньона, а может, даже и любовника, — иногда ей казалось, что это так. И если Корво вытащил Энвера из тюрьмы, то, конечно же, ради того, чтобы забавная добавка с интернет-сайта никому не доставила неприятностей, в случае если подозреваемый вдруг заговорит о ней под нажимом полиции, которая совершенно не понимает шуток. Познакомившись с профессором, Энвер больше с ним не расставался, а ее, Илону, бросил окончательно. Вот такие они, эти мужчины. Микеле Корво взял дело в свои руки. Его стараниями и стараниями его адвоката сайт стал безукоризненным. Он поселил Илону в Вероне, в прекрасной квартире с балконом, выходящим на амфитеатр. Он расширил ее сеть эскорт-услуг, все шло хорошо, хотя временами воспоминания о днях, проведенных рядом с Энвером, об их венецианской квартирке, прямо напротив статуи Коллеоне на площади Сан-Джованни-э-Паоло, по которой прогуливались милые старушки и всегда с ней здоровались, наводили на нее тоску. В Вероне она смирилась наконец со своим благоустроенным одиночеством и сутками просиживала за компьютером, занятая виртуальным общением на своем сайте. Она не жаловалась, и, когда Корво предложил ей (или навязал, если Игорю так больше нравится) эту работу — сопровождать детей, даже обрадовалась возможности где-то бывать, путешествовать, общаться с живыми, настоящими людьми, а не только с девицами и клиентами в Сети. Благодаря этим вылазкам она изредка виделась с Энвером — как со старым другом, с которым приятно с улыбкой вспомнить прошлое, которого не вернешь. Все испортилось с приездом англичанина. Как это уже было с адвокатом профессора, очаровательным господином, бывший возлюбленный попросил ее постараться угодить этому Волси-Бёрнсу, чего бы тот ни пожелал. Она согласилась, радуясь, что Энвер вспомнил о ее талантах. Но тот человек оказался мерзким типом, и Илона отказалась встречаться с ним во второй раз. Тогда ей дали понять, что у нее нет выбора, если, конечно, она не хочет возврата к старым неприятностям, и она готова была уже повиноваться, но тут прочитала, что Волси-Бёрнса нашли «убитым в газете», сказала Илона, как будто, заменив кровь на типографскую краску, она желала преуменьшить ужас этого убийства.

Потом Энвера арестовали, и ее охватил страх, необъяснимый, безотчетный, усиливавшийся с каждым днем. Когда ее вызвали в полицию, Корво сказал ей, как она должна отвечать на вопросы комиссара. Откровенно говоря, у Илоны создалось впечатление, что если Энвер и совершил какую-то глупость, то он тоже действовал по указке профессора, — он же бегал за ним как собачонка! В душе-то Энвер хороший, добрый, он лечит голубей с поломанными крыльями, помогает старушкам взобраться на вапоретто и все такое. Больше Илона ничего не знала — ни об убийстве, ни об убийце. Но ее по-прежнему мучил страх, необъяснимый и безотчетный, который мешал ей дышать, мешал жить. Она потому и искала защиты у комиссара — чтобы избавиться от этого страха. Она обо всем нам рассказала, обо всем, что ей было известно, и теперь и правда не знает, что могла бы сказать ему еще. Наверно, это была глупость с ее стороны, что она вот так нам все выложила, но мы показались ей такими симпатичными, мы так по-доброму на нее смотрели, что она даже не подумала, что ей лучше помолчать, и так все это глупо, так глупо…

Илона разрыдалась. И тут, будто в луче света, я увидела респектабельного адвоката Джакомо (очаровательного господина!) в гостиничном номере в Местре, в постели рядом с этой куклой с восковым личиком, предоставленной ему в качестве гонорара за юридические услуги.

Искать защиты у мужчин, хороших или плохих — любых, — такова карма этой дуры, которую Борис чмокал сейчас в щечку. Я решила, что нам пора уже убираться из этого музея, где нам нечего больше делать, не о чем говорить, но вдруг поняла, что с самого нашего прихода в Коррер сама ничего не сделала и не сказала ни слова. Не знаю почему, да и не хочу знать. Все это время я простояла столбом, молча разглядывая Екатерину Медичи, и все. А мои глупые дядюшки, конечно же, подумали — и я еще это от них услышу, — что я просто позавидовала тому вниманию, которое они ей оказывали. Ну и пусть!

Снаружи — на площади и на улице, ведущей к вапоретто, — было не протолкнуться. Пас зажало в толпе, и, очутившись в ловушке, мы стали пробираться к вокзалу Санта-Лючия, где Илона должна была сесть на первый поезд до Вероны. Я подумала, что Илона уже достаточно взрослая, чтобы добраться до вокзала самостоятельно, и к тому же она оказалась гораздо хитрее, чем можно было бы подумать, — вон какую перепуганную жертву она перед нами разыграла. Но кругом все только и говорили что о потерявшихся в толпе детях, о ком-то, кого столкнули с перрона прямо на пути, о беспорядках, которые, того и гляди, разнесут Санта-Лючию по камешку. Нельзя подвергать Екатерину Медичи такой опасности, сказал Борис. Илона переночует инкогнито у нас в доме. Может быть, Альвизе придет пораньше и успеет с ней посекретничать, а утром, как следует выспавшись, дядя проводит ее на вокзал. Зачем сегодня делать то, что можно отложить на завтра? Теперь она под защитой комиссара, а уж он-то сумеет оживить ей память, даже если сейчас она думает, что ей больше нечего сказать.

Успешно пройдя испытание обратным путем, Борис удалился к себе в комнату, прихватив Илону Месснер. Игорь достал из гигантской холодильной камеры, установленной Кьярой в андроне, три бутылки молока и пошел разливать его по плошкам, которые он разносит по всему кварталу, подкармливая полудиких котов, а я улеглась с исследованием Джандоменико Романелли, посвященным «Венецианским дамам». Случаются такие вечера, когда описание двух перерезанных стеблей в вазе, стоящей между двумя горлицами и апельсином, подсчет тычинок и лепестков на двух лилиях, изучение мельчайших особенностей листиков миртового деревца кажутся самым главным в жизни — как резной мраморный фонтан посреди безводной пустыни.

Я долго разглядывала репродукцию недостающей части картины — «Охота в Лагуне»: гондолы, гребцов, лучников, плавающих в воде рыб, летящих уток. Помнится, закрывая книгу, я подумала, что на этой плоской поверхности неподвижных сине-зеленых вод, простирающихся под легкими облачками желтоватого рассвета, чего-то не хватает: два мертвеца с перерезанным горлом могли бы дать иное объяснение этой загадочной сцене, которую как только не интерпретировали. И я закрыла глаза, чтобы, уснув, продолжить бодрствование за закрытыми веками.


6 ПРОФЕССОР | Лагуна Ностра | 8 ЛОДКИ