home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



11

ТАКСА

Карликовая такса Эдварда Волси-Бёрнса обгрызла угол елизаветинской псалтыри. Это была оригинальная обложка, ровесница книги, из грубого пергамента, и Шугар принял ее за кость. Так все началось.

В ту пору, восемь лет назад, Эдди был привязан к Роберте и обожал своего пса. В сущности, тихо проговорила госпожа Боллин, люди могли бы понять, какое место занимают в сердце того, кто их якобы любит, если бы обращали внимание на то, сколько нежности он расточает на своих животных. Эдвард мог часами простаивать на четвереньках перед своим Шугаром, чесать ему животик, умолять, чтобы тот его лизнул, и при этом со смехом отвергать самую возможность проявления привязанности к человеческому существу. Роберта ничего такого и не ждала, радуясь, что в ее жизни снова появился мужчина, с которым он могла нянчиться. Она покупала для Эдди экзотические джемы у «Фортнума и Мейсона» и, к чему скрывать, выбирала для него у ювелира на Бонд-стрит запонки и античные камеи. Все личные вещи (как говорят в полиции), найденные на трупе Волси-Бёрнса и отосланные Себастьяну, за исключением перстня с печаткой, были из числа этих побрякушек.

Она никогда не обманывалась. Все нуждаются в ласке, в добром слове, а у Волси-Бёрнса, который создал вокруг себя полную пустоту, для этого были только она и Шугар. Она выступала его гарантом в свете, сопровождала на аукционы, где он скупал за бесценок всякую дребедень, а потом перепродавал это пораженным его эксцентричностью нуворишам. Эдвард спекулировал абсолютно на всем. Почему бы ему было не спекулировать на Роберте Боллин? Он воспользовался ею, чтобы «подзолотить свой герб» в провинциальных замках, куда стал вхож опять же благодаря ей. Там он довел до совершенства свое умение втираться в доверие к одиноким вдовушкам, прибирая к рукам их коллекции и ценности, которые якобы выгодно помещал от их имени. Мы с Альвизе читали, конечно, о Мейдоффе[59] и его начисто обобранных клиентах. Волси-Бёрнс был таким Мейдоффом, только действовал он вдали от столиц, среди вересковых пустошей и озер. В промежутках между ловко провернутыми делишками он вытягивал из одиноких землевладелиц фамильные сплетни, используя их потом в своих биографических заметках и скандальных хрониках. Вдова Боллин стала наперсницей этого вдовьего наперсника. Комиссар и его сестра еще слишком молоды, чтобы понять это: не слишком приятно осознавать, что у тебя все уже в прошлом, а вместе с беззаботным Эдвардом к ней будто бы вернулась молодость, и она не хотела ее упускать. Его гнусные делишки забавляли Роберту. Деньги, деньги, деньги… Выиграть, украсть, прибрать к рукам. Ей хотелось верить, что в проделках Эдварда есть своя справедливость, она дорожила его признаниями, которые ставили ее выше его жертв. Комиссар когда-нибудь все равно задаст ей этот вопрос, так вот они с Волси-Бёрнсом никогда не жили под одной крышей и не спали в одной постели. И она ничего — ничего! — не желала знать о тех обширных сторонах его жизни, которые Эдди тщательно от нее скрывал.

Комиссар скучал, сидя перед бесчисленными баночками с джемом, очевидно оставшимися от Эдварда. С того момента, как Роберта Боллин впустила его в свою маленькую гостиную, где уже сидела я, он не задал ни единого вопроса, даже чтобы узнать, какого черта я тут делаю. Я заглатывала ложку за ложкой джем мертвеца — для храбрости. И если брат не собирался взрываться, то мой желудок — как раз наоборот. Что-то должно было наконец разразиться в этом сиропном озере, по которому плавала в своем кресле-каталке кисейная Роберта Боллин, предлагая нам кофе так, будто она сама нас пригласила, а не Альвизе явился без спросу ее допекать.

В тот день, когда Шугар испортил псалтырь, Эдди, вызвавшись лично заняться реставрацией, унес книгу с собой, и, как комиссар и подозревал, она ее больше никогда не увидела. Но она ничуть на него не рассердилась. Важно ведь содержимое, а не вместилище, какой бы ценностью оно ни обладало. Она извинилась, что утверждает это при мне, специалисте по реставрации живописи, но со временем я увижу сама: единственное, что имеет значение, — это воспоминания.

В каком-то смысле можно сказать, что восемь лет назад именно такса толкнула Волси-Бёрнса на неправедный путь, вздохнула Роберта, наливая Альвизе, несмотря на его протесты, энную чашку кофе. В свете ужасных обстоятельств его смерти жизнь Эдварда представала теперь перед ней во всей ее наглядности или, лучше сказать, неприглядности.

Аминь. Да упокоится с миром Волси-Бёрнс и его раскромсанное горло. Эта женщина пользовалась светотенью исключительно для камуфляжа и понимала в живописи не больше, чем в собственной жизни. Чего дожидался мой брат? Почему он до сих пор не положил конец этим бессмысленным излияниям? Ничего же не вышло. Предлагаю начать все заново и придерживаться следующей темы: «Эдвард Волси-Бёрнс: преступление и наказание, или раскаяние в Венеции?»

Елизаветинские псалмы привели Эдварда к книготорговцу-антиквару, у которого работал Энвер. Понадобилось восемь лет и поддельная рукопись в руках комиссара, чтобы Роберта вспомнила имя перекупщика, о талантах которого была наслышана от Эдварда. Волси-Бёрнс не скупился на похвалы этому молодому человеку, он даже говорил, что предпочел бы иметь такого сына вместо своих собственных, которые его достали. Ах, этот молодой книготорговец — совсем другое дело! Он называл его «мой юный друг» или «товарищ» и надеялся с его помощью отыграться на презиравшем его высшем свете. Но у комиссара, наверно, не так много времени, чтобы тратить его на психоаналитические выкладки, тихо проговорила она.

Бинго! — как говорят в Лондоне. Я знала, что Альвизе только что обнаружил провокационную записку Кьяры с предложением развода, которую та приколола кнопкой к дверям антресолей. На мой взгляд, все, прямо или косвенно связанное с психоанализом, должно вызывать у него рвотные позывы. Но он, как водится, придерживался иного взгляда и попросил ее не прерывать своих сбивчивых объяснений.

У Эдварда Волси-Бёрнса был очень жесткий отец — это он сделал его таким. Нисколько не оправдывая его, тем не менее можно было сказать, что Эдди стал плохим, чтобы оправдать постоянные взбучки, омрачавшие его детство. Короче, встреча с иммигрантом, жаждавшим признания, стала для него удачей. Лондон, столица финансового мира, перед самым кризисом кишел биржевыми дельцами самого разного толка. Царившая там потребительская вакханалия дразнила таких людей, как «юный друг». В Венеции внешние признаки богатства смягчены топографическими особенностями города и необходимостью передвигаться большей частью пешком. Единственное явное различие существует здесь между здоровыми людьми и инвалидами — это Роберта знала по себе.

Она по-прежнему занималась пустой болтовней, оттягивая момент, когда ей придется сказать то, что она должна сказать, как это ни тяжело. Ну, хватит ходить вокруг да около. Это то, о чем мы думали, да?

Ну да же, да, чуть не закричала я, в то время как мой брат продолжал сидеть в позе сфинкса. Да, Альвизе и правда крут, у него просто стальные нервы. Видели бы это дядюшки: у них бы апломба поубавилось.

Записная книжка Эдди плюс честолюбивые устремления юного книготорговца — и вот мы имеем непобедимую команду, такую же сыгранную, как какой-нибудь дуэт фокусников, выступающий на сцене кабаре. Смерть человека помогает понять его жизнь, правда слишком поздно, и теперь, когда Волси-Бёрнс не имел больше над ней власти, Роберта Боллин собирала разрозненные фрагменты в единое целое. С негнущимися, как лыжи, ногами, зажатыми между низким столиком и канапе, я доедала десятую тартинку с джемом. Разрозненные фрагменты начали складываться в тот самый день, когда комиссар пригласил Роберту произвести экспертизу манускрипта. Это было как удар молнии, как взрыв, у нее просто раскрылись глаза. Волси-Бёрнс, даже мертвый, был замешан в какой-то фальсификации. В тот момент она ничего не сказала комиссару, не желая оскорблять память умершего. Это было неправильно, она понимала это, но ей было неловко. Не так-то легко признаться самой себе, что человек, который скрашивал твое существование, — мерзавец, готовый в любую минуту тебя же и надуть.

Ее скрытничанье могло стоить ей больших неприятностей, торжественно заявил (наконец-то!) Альвизе: препятствование правосудию, соучастие в подделке произведения искусства с целью наживы, а то и что-нибудь похуже. Он не сомневался, что состояние здоровья поможет ей избежать тюремного заключения, но советовал не играть с огнем. В ответ мы получили «Кающуюся Марию Магдалину» Маратты, ту самую, которую Борис выставлял в галерее «Хэзлитт» в Лондоне и которую по иронии судьбы пытался охаять Волси-Бёрнс, — вариант с инвалидным креслом. Возведя к небесам подернутые влагой очи и скрестив на груди руки, Роберта попыталась было воздействовать на нас своими чарами, но сноровка была уже не та. Да и сидевший перед ней комиссар был не из тех, на кого подействовало бы воркование этой пожилой голубицы. Хотя голубицы-то и не было, как нет больше голубей на площади Сан-Марко, с тех пор как там перестали торговать зерном. Мой брат терпеть не может мелодрам, особенно по утрам, особенно после чтения напыщенных записок о разрыве отношений, написанных злюкой-женой. Он не выносит женских слез: они его расстраивают. Меня же выбивают из колеи мужские крики, а потому я вся съежилась, когда на Альвизе вдруг нашел приступ праведного гнева, один из тех, о которых мы еще долго будем вспоминать в семейном кругу.

Его достали эти женские штучки! Вечно одно и то же: одни претензии, а думают задницей! И эта хороша — почтенная вдова, а снюхалась с торговцем детьми! Его с самого утра преследуют одни идиотки, но если Роберта даже не подозревала о гнусных делишках Волси-Бёрнса, она всех переплюнула! Правда, это ей еще придется доказать.

Я опустила глаза, чтобы убедиться, что при упоминании о торговле детьми пол не разверзся у нас под ногами, Роберта же тем временем перестала ныть. Альвизе совершенно прав, пролепетала «Святая, ослепленная появлением Ангела, возвестившего о Страшном суде» — еще один религиозный сюжетец. Она от всего сердца благодарит его за искренность: ей так надоела всеобщая обходительность в обращении, связанная с ее возрастом и немощью. Вот я, например, обращалась с ней даже слишком осторожно, слишком вежливо, как с каким-то осыпающимся плафоном, не решаясь вызывать на откровенность. Но комиссар, конечно, умеет разговаривать с женщинами и достиг в этом мастерства, не имеющего ничего общего с суровостью обычного следователя. Она прощает ему его маленькие ошибки, жеманно протянула она. К чему отрицать: да, она вдова и притом калека. Но почтенная — ни в коем случае. Какая тоска — эта почтенность, респектабельность! И никогда она не «снюхивалась» с Эдди, никогда не участвовала в его махинациях! Единственное ее соучастие — это молчание. Хитростью обирать богатых старух или сбывать подделки — это, конечно, непорядочно. Но это не те злостные преступления, о которых бегут сообщать в полицию. Торговля детьми — да, это ужасная гнусность. Но разве могла она предположить при жизни Эдварда, что первый воспитанник Фонда Пёрселла был усыновлен незаконным образом? Она узнала об этом только после смерти Волси-Бёрнса, когда к ней пришла та ужасная женщина с мальчиком.

Может, оставим эти разговоры? Уже десять часов утра, самое время подкрепиться. С той самой минуты, когда я пришла предупредить ее о визите комиссара, она мечтала о стаканчике чего-нибудь покрепче, это дало бы ей силы взглянуть правде в глаза, а правда эта была ужасна, ах как ужасна. Пёрселл, Гендель, руководство фондом, все это замечательно, но голая правда и от нее требовала полного саморазоблачения, да вот только стриптиз ей уже не по возрасту. Мы извиним ее, если она оставит нас на пару минут и принесет чего-нибудь выпить для храбрости?

Лавируя в своем электрическом кресле среди мебели, будто газонокосилка между кустами, Роберта выплыла из гостиной, а Альвизе дал наконец волю душившему его гневу. Он комиссар полиции, взревел он. А я — искусствовед. И если я что-то и смыслю в искусствоведении, то в искусстве ведения следствия я полный ноль. Достаточно было видеть мое изумление, когда он упомянул в разговоре о торговле детьми. Он из кожи вон лез, стараясь создать атмосферу безмятежного покоя, а я своей опрокинутой физиономией чуть все ему не испортила. Сначала дура-жена его доставала, только он от нее отделался, как стала доставать дура-сестра, визжал он. Я слушала, не перебивая, готовая к любым упрекам еще с того момента, как крадучись выбралась из дому, чтобы дожидаться его в Фонде Пёрселла.

Помимо привычных эпитетов, которые были у него в ходу до начала нашей семейной жизни в антресоли, он обозвал меня пронырой и шпионкой. Он ведь мне брат и хорошо меня знает. Он знает, что я нашла записку, которую Кьяра приколола на мою дверь так, что, когда я одевалась на лестничной площадке, она оказалась прямо у меня под носом. Допустим, прежде чем сложить и снова приколоть кнопкой к двери, я ее прочитала, только не надо так рычать, а то мне страшно. Мне нравится, когда Альвизе меня пугает, это дает мне такой выброс адреналина, что я становлюсь на несколько часов активной, как героини нью-йоркской или миланской рекламы. Я всегда завидую этим живым, подвижным женщинам, летящим по широким авеню навстречу нарождающемуся дню, благоухая потрясающими духами или в экологически чистой тачке, за которую выкладывают целое состояние, а потом ею даже не пользуются. Это вам не крутиться целый день в лабиринте венецианских улочек, чтобы где-то, в дальнем углу Каннареджо тебя тиранил собственный брат.

В любом другом городе на материке человек с перерезанным горлом считался бы естественным следствием роста напряженности и агрессии среди населения. У нас же это какая-то сценарная ошибка, как будто натянутые до предела нервы можно успокоить прогулкой на гондоле. Вот, должно быть, почему комиссар считает, что должен вести себя как кинорежиссер на съемках ключевой сцены допроса. Его интересует глянцевая картинка, а не скрывающаяся под поверхностным слоем истина. Так у нас с самого детства: мы — словно две стороны одной медали, лицевая сторона Венеции и ее изнанка; брат специализируется по поверхностям, я — по копанию вглубь. Это называется внутренней структурой, мой милый Альвизе, и без этой внутренней структуры и моя живопись, и твои расследования, да и сама жизнь были бы сплошной путаницей. И напрасно он орал на меня, будто своей оплошностью я развалила ему все дело, все равно я убеждена, что ему следовало поглубже заглядывать в воду и в человеческие души. Наша психотерапевтиня могла бы уж, по крайней мере, обучить этому своего муженька. Но что смыслит римлянка в недрах, питающих и разъедающих шестьдесят тысяч венецианских душ?

Две стороны одной медали нельзя разъединить. Мы с Альвизе, при всей нашей противоположности, неотделимы друг от друга. Все это я успела кое-как промямлить, пока он метал громы и молнии, и была несказанно рада, когда он пришел примерно к такому же выводу, что и я, обозвав меня пушечным ядром. Ну и зачем так орать? Никто и не собирался с ним спорить.

Мне четырнадцать лет. Некий Аттилио обхаживает меня в глубине сада. Вытянув губы трубочкой и закрыв глаза, я жду поцелуя, о котором потом буду рассказывать своим подружкам. И что же? Появляется Альвизе и бьет Аттилио морду. После чего не находится больше храбрецов, чтобы даже подойти ко мне.

Ему восемнадцать лет. Я слышу, как он заключает со своим другом Леле пари, что потискает в спортивной раздевалке эту телку Франческу. И вот я стою перед воркующей парочкой и громко поздравляю брата с тем, что он больше не считает Франческу прилипалой, с которой рядом и показаться-то стыдно. Та в страшной ярости убегает. Альвизе пинками выгоняет меня на улицу. Я ликую.

Два года спустя уже Леле, прижав меня к фреске в нашей ванной комнате, лапает мне грудь. Через минуту появляется Альвизе, и Леле сам оказывается вдавленным во всех этих пастушков и овечек. Проходит еще некоторое время, и Альвизе поступает в школу полиции, а Леле — на киностудию в Калифорнии, оба остаются смертельными врагами. Интересно, а что стало бы со мной, не вмешайся тогда мой ангел-хранитель? Может быть, я возилась бы сейчас с кучей неблагодарных отпрысков где-нибудь в Лос-Анджелесе? Правда, насколько я себя знаю, я бы уже давно развелась. Что бы я делала с этим киношником Леле? А главное, что бы киношник делал со мной?

До самой женитьбы старшего брата на женщине, которую он смог раздобыть только в Риме, тайком от младшей сестры, дети семейства Кампана не переставали совать друг другу палки в колеса — исключительно из благих побуждений под предлогом, что они друг за другом «присматривают». Жаль, жаль, что он не познакомил меня с этой Кьярой раньше, пока еще не поздно было потерять ее где-нибудь посреди Лагуны. В своей прощальной записке она объявила, что у нее «кто-то» есть — какой-то «художник-пластик», который ее понимает. Если бы я не была такой слишком вежливой, как отметила Роберта Боллин, я не стала бы прикалывать записку обратно на место, а поднялась бы и разрисовала бы все ее девственно-белые стены, чтобы она знала, как столько лет держать Альвизе в заложниках. Скоро он сам будет рад, что примкнул к нашим холостяцким рядам, а пока пусть себе смотрит на меня с презрением, как делал это, пока не вернулась Роберта Боллин.

Она надвигалась прямо на нас, держа на коленях поднос, уставленный бутылками, которые звякали, стукаясь одна о другую, и брат бросился ей навстречу, проявляя вдруг неожиданную учтивость по отношению к той, которую только что обзывал идиоткой. За время отсутствия она так изменилась, что можно было подумать, что это — другой человек. Теперь перед нами была сильная женщина и все эти реверансы ее раздражали.

Она, конечно, инвалид, но еще не впала в маразм и вполне в состоянии предложить нам выпить, а потом вернуться к разговору о торговле детьми, такому трудному, что она ограничится самым кратким изложением фактов. Пусть комиссар остановит ее в том месте, где ему хотелось бы больше подробностей, сказала она, как будто Альвизе нуждался для этого в ее особом разрешении.

Мы в Лондоне. Эдвард Волси-Бёрнс и Энвер работают вместе. Их совместные дела ограничиваются торговлей иконами и картинами, книгами и манускриптами. Проходят годы. Роберта Боллин уезжает в Венецию и больше ничего не знает.

Брат поднялся, он был спокоен, но это было затишье перед бурей. Хватит попусту терять время. Госпожа Боллин может засунуть свои недомолвки в свои же банки с джемом. Он сейчас доставит ее в комиссариат, допросит по всем правилам и передаст дело судье, который предъявит ей обвинение в пособничестве торговле людьми. Поехали.

Старуха насмешливо улыбнулась. Везти ее куда-то вместе с креслом — это целая история! Комиссару лучше сесть на место и выслушать ее. Больше она ничего не знает, но она вспомнила и сопоставила некоторые неприятные факты, что позволит ей сделать, правда без формальных доказательств, два-три уточнения, которые будут полезны для понимания этой — о господи, какой кошмар! — истории с торговлей детьми.

Возвращаемся в Лондон. Если Роберте и неизвестно все, чем занимается Волси-Бёрнс в свое отсутствие, то во время его разговоров по телефону она часто слышит имена славянского звучания. К спекуляции предметами искусства добавилась новая и весьма соблазнительная (подходящее слово) статья дохода. Через несколько месяцев компаньоны открывают для себя анонимность интернет-торговли. Энвер поставляет материал, Эдди — клиентуру. Албанец работает ради денег, у Волси-Бёрнса мотивы более туманные. Как-то вечером, выпив, он стал хвастаться перед Робертой, что у него есть фотографии и записи, компрометирующие кое-кого из политиков, которым он может пригрозить публикацией их похождений. Когда она сказала, что все это попахивает шантажом, он встал в позу и стал клясться, что хочет только попугать, чтобы подорвать систему изнутри и вычистить авгиевы конюшни власти. Роберта и в Венецию уехала, чтобы сбежать от него. Но пусть комиссар не упрекает ее в очередном отступлении от темы. К ней она и ведет — к торговле детьми.

Вот мы в Каннареджо, где Роберта посвящает всю себя работе своего фонда. Среди прочих добрых дел она собирается создать хор мальчиков — Полифонический хор имени Генри Пёрселла. Эти дети, музыкально одаренные мальчики из неблагополучных семей, не достигшие возраста ломки голоса, будут жить в атмосфере любви и получат прекрасное образование. Она не безмерно богата, вовсе нет, и сможет взять на себя содержание не более десяти человек. Остальные хористы будут экстернами, их подберут в многочисленных хоровых коллективах, в церковных приходах города. Все это еще было на стадии замысла, когда в сентябре она поделилась им с Эдди. Она писала ему раз в год в годовщину их встречи, 11 сентября, — незабываемая дата. Он отвечал обычно банальностями. Итак.

И что же, я мешаю следствию? Я, которая рассказала ему о Полифоническом хоре имени Генри Пёрселла еще тогда, когда он упрекал меня в том, что мне не удалось выудить из Себастьяна и Роберты ничего, кроме каких-то глупостей? Но комиссар жадно ловил каждое слово свидетельницы, выказывая полное равнодушие к непризнанному гению по части добычи первых улик в моем лице.

В ответ на ее письмо Волси-Бёрнс сообщил о своем приезде в Венецию. Он будет у Роберты в начале ноября и поможет ей с организацией хора, проект которого привел его в восторг.

Вдова Боллин сделала паузу и пригубила из рюмки. В каком-то смысле это письмо от одиннадцатого сентября приблизило конец Эдди, жалобно проговорила она, на что брат заметил, что терпение у него на пределе и он не желает больше слышать соображений госпожи Боллин относительно ужасов всех одиннадцатых сентября, взятых вместе и по отдельности. Я очень люблю своего брата, когда он ставит людей на место. Вполне возможно, что теперь, когда у него нет жены и некому сдерживать его порывы, он больше никогда не будет «ступать по яйцам».

В Венеции наступил ноябрь. Дожди. Туман. Наводнения. Ранняя зима. Роберта не хотела, чтобы Эдвард останавливался у нее. Места мало, ремонт, кроме того, она боялась, что ее немощь вызовет у Эдди жалость пополам с отвращением. Стоп, прерывает ее Альвизе, подняв руку, как таможенник, заподозривший контрабанду. Волси-Бёрнс остановился у старика Питта. Каннареджо далеко, но он навещает ее по утрам, а вечерами вывозит в свет. Все как прежде, в Лондоне: у каждого своя жизнь, а шалости общие. Она на седьмом небе от счастья. Так продолжается меньше недели.

До того самого вечера, когда он знакомит ее с человеком, который поможет ей с созданием хора. Они ужинают вместе у этого албанца, тот с воодушевлением рассказывает о своем соотечественнике и протеже, юном Энвере, с которым его связывает дружба и который и познакомил его с Волси-Бёрнсом. Этот профессор Корво называет Эдди по инициалам, Виби, и желает, чтобы Роберта его самого называла Леле. Он подчеркивает, что у них много общего: оба одиноки, бездетны, оба филантропы и оба счастливы поделиться своими деньгами с обездоленными. Кажется, он вот-вот попросит ее руки. Но на самом деле речь идет о других узах — о тех, что свяжут Фонд Пёрселла с его собственной благотворительной организацией «Алисотрувен». Корво берет на себя детей, а Роберта будет заниматься музыкой. Это станет главным делом их жизни.

Первого маленького воспитанника Эдвард найдет для нее за время своего пребывания в Венеции. Они пьют, аплодируют, шумят в этом доме, полном кричащей роскоши. Вечер затягивается, как и тот, который Роберта проведет наедине с профессором у него же дома. Они будут вместе поджидать Эдди, но напрасно. Через день из «Гадзеттино» она узнает, что Волси-Бёрнс погиб в тот самый вечер, когда они его ждали.

Держу пари, что когда архитектор Бузири Вичи сопоставил лилии с какой-то малопонятной охотничьей сцены со стеблем с балкона Карпаччо, у него от восторга глаза на лоб полезли. Любой начал бы скакать от радости, что ему удалось найти разгадку какой-нибудь тайны, ответ на вопрос, — любой, только не мой брат. Тот посмотрел на Роберту Боллин так, будто она откопала имя Корво к телефонной книге, и потребовал, чтобы она поминутно расписала их встречу наедине.

Мотоскафо доставил ее к профессору в двадцать два часа, там она должна была подписать документы по «Алисотрувену» и оформить статус первого воспитанника Фонда Пёрселла. Было условлено, что Волси-Бёрнс присоединится к ним после какой-то встречи, о которой ей ничего не было известно. Вначале ни его опоздание, ни отключенный мобильник ее не обеспокоили. Живя в Лондоне, он имел обыкновение забывать о существовании одних, когда общество других казалось ему предпочтительнее. Подписав документы, Корво и Роберта тянули вечер до бесконечности, перебирая старые истории о гала-концертах в «Фениче», где Роберта могла бы сидеть сейчас со стариком Питтом, если бы Эдвард не настоял на ее встрече с этим неприятным типом. В конце концов они договорились организовать рекламную телепередачу о деятельности «Алисотрувена», не переставая поругивать Волси-Бёрнса за его отсутствие и молчание. В два часа ночи она вызвала такси и больше не видела ни этого человека, ни, естественно, Эдварда.

Слушая, как Роберта Боллин составляет Микеле Корво железное алиби как раз на тот промежуток времени, в который, по заключению доктора Мантовани, и умер Волси-Бёрнс, брат постарел на десять лет. Если комиссар и рассчитывал снять с Иогана Эрранте обвинение в убийстве, которого тот не совершал, это ему не удалось.

А что же дети? Где они находились в продолжение этого чудного вечера? Сколько Роберта заплатила за своего? Кому? Когда?

Венеция. Придется вернуться немного назад, на следующий день после первого ужина у Леле Корво. Прежде чем связать себя какими-то обязательствами перед этим филантропом, Роберта выражает желание получить справки о детях, о состоянии их здоровья, о том, откуда они прибыли. Волси-Бёрнс сердится, говорит, что она выбирает хористов, как будто покупает подержанную машину. Она не сдается. Чтобы продемонстрировать спою добрую волю, Виби предъявляет ей досье маленьких мигрантов, нашедших приют в Великобритании, — ксерокопии паспортов и какие-то бумажки с неразборчивыми печатями. Она все еще колеблется, и тогда Эдвард рассказывает ей, что «Алисотрувен» помогает упростить процесс усыновления детей английскими семьями, которых часто пугают трудности и длительные сроки, неизбежные на официальном пути. Он предлагает ей самой расспросить этих счастливых родителей, дает ей номера телефонов, но Роберта отказывается. Как ей было не уступить его ласковым уговорам, когда он описывал ей очаровательного мальчугана, первого хориста Полифонического хора имени Генри Перселла, которого подыскал ей «Алисотрувен»? Он предлагает устроить праздник, чтобы скрепить их союз, и ему удается заразить своим нетерпением и ее. В оправдание ей надо сказать, что на тот момент она еще не знает, что за детей надо платить, покупать их. Они договариваются с Эдди встретиться на следующий вечер у Корво, чтобы все подписать. Это был тот самый вечер, когда Эдварда Волси-Бёрнса зарезали.

Брат потребовал от нес подробностей об этом мальчике и ксерокопированных документах, прикрикнув, чтобы вдова Боллин не думала, что подозрение в пособничестве с нее снято. Она снова укатила на своем электрическом кресле, а Альвизе наконец-то мне улыбнулся.

Теперь, с этими бумагами, не важно, настоящие они или фальшивые, он уж точно прижмет Илону Месснер и вытянет из нее последние секреты. Корво готов, спекся, Энвер Ийулшемт тоже, но этот — мелкая сошка. Досадно, конечно, однако комиссар опять давал на отсечение обе руки, что ни тот ни другой горла Волси-Бёрнсу не перерезали. Зачем им было самим изымать из отлаженного механизма рабочую деталь? Ведь это он отыскивал для них семьи, которые, не имея возможности породить собственное потомство, несли-таки для них золотые яйца. По зрелом размышлении мое присутствие оказалось нее же кстати, похвалил он меня. Если бы я не действовала ему так на нервы, он не был бы так резок и старуха не раскололась бы. А так он неплохо потряс эту старую грушу, и сейчас она признается, что сама распрекрасно заплатила за мальчишку своими распрекрасными денежками.

Альвизе снова помолодел в две секунды: ровно столько ему понадобилось, чтобы просмотреть ксерокопии, сунуть их в карман и уставиться испепеляющим взглядом прямо в глаза Роберте. Хватит шутки шутить. За сколько госпожа Боллин купила своего хориста? Где, когда и каким образом она получила товар? Quis, quid, ubi, quibus auxiliis, cur, quomodo, quando?

Венеция. Вечер второго ужина у Микеле Корво, вечер убийства Волси-Бёрнса, вечер, который должен был прояснить порядок и условия обмена: ребенок, с одной стороны, пожертвование на счет «Алисотрувена» — с другой. Предполагается, что товар будет доставлен на следующий день, и Корво столбенеет, когда Роберта отказывается обсуждать с ним материальные вопросы. Комиссар может верить или не верить, но это правда: всю операцию она передоверила Эдди, позволив ему самому назначить сумму сделки, оставленную на усмотрение дарителя. Вместе с Волси-Бёрнсом она запихала в свой сейф пятьдесят тысяч евро, они так там и лежат у нее в кабинете, за портретом Пёрселла.

Атмосфера в доме у Корво становится гнетущей. Тот, кого она все еще принимает за благотворителя, который из кожи вон лезет, чтобы насобирать для своей благотворительности побольше средств, твердит, что она не уйдет от него, пока не будет произведен расчет. Более четко он выразиться не может, поскольку сам не знает, как высоко Эдвард поднял планку. Наконец она решает все отменить и вызывает мотоскафо, и тут вся его злоба прорвалась наружу. Она подписала документы и должна понимать, что от ребенка, доставленного по ее заказу, нельзя отказаться, как от пары сшитых по мерке туфель. Он хватает ее за руку, трясет. Она в ужасе, но ее спасает звонок водителя водного такси.

Ночью Роберта не может уснуть. Наутро ей звонит неизвестная женщина, чтобы подтвердить встречу, которую Эдди назначил ей в фонде на полдень того же дня. Женщина шепчет в трубку, что все в порядке, что при получении товара она заберет конверт. Больше она ничего не говорит, и Роберта решает не выводить ее из заблуждения. Она безумно волнуется и старается убедить себя, что Эдди появится за несколько минут до полудня. Но Эдди все не идет. Сердце у вдовы не выдерживает — оно ведь у нее такое слабое!

И Роберта Боллин снова затянула свою жалобную песню. Брат дал ей наскулиться вволю, как психиатр, который ждет, пока больной не перестанет бредить, чтобы потом назначить ему лошадиную дозу лекарств. Чем больше я на него смотрела, тем больше отдавала себе отчет, что у меня нет и капли того хладнокровия и терпения, которые нужны для работы с живым материалом, с людьми. Глядя на него, я убеждалась, что решила в свое время заниматься лечением живописных ран и недугов, потому что от ран и недугов, поражающих мир людей, у меня волосы встают дыбом. И я бы до сих пор закрывала на них глаза, даже несмотря на стайку несчастных малышей, заброшенных в наши края, если бы Альвизе не ухитрился разбудить мою совесть.

Когда Роберта успокоилась, он снова хорошенько встряхнул ее своими вопросами, но на этот раз ничего особенного с груши не упало. У нее даже хватило наглости поклясться, что она никогда не уступила бы Корво, никогда не стала бы платить за маленького хориста, только забыла при этом уточнить, что выполнять всю грязную работу она предоставила своему Эдди и что, если бы он был в тот день с ними, он исполнил бы ее каприз, купив для нее поющую игрушку.

Взглянув на нее глазами «Медузы» Караваджо, чей леденящий душу взгляд способен обращать людей в камень, Альвизе велел ей вернуться к фактам.

А факты оказались весьма печальны. Роберта была одна, когда к ней явилась Месснер с маленьким мальчиком. Они ждут. Роберта не желает выкладывать бабки без Эдди, а Месснер не желает оставлять ей мальчика без бабок. Илона уходит вместе с ребенком, худеньким мальчуганом по имени Рамиз. Роберта же будет дожидаться Волси-Бёрнса до самого объявления о его смерти в «Гадзеттино». После этого никаких известий о честной компании она иметь не будет.

Альвизе обратил ее внимание на то, что безукоризненный человек в такой ситуации не стал бы прятаться, дрожа от страха, а тотчас побежал бы в полицию.

Роберта Боллин воздела руки в похоронном плаче, как женщина, пытающаяся спасти от избиения своего младенца на монументальном полотне Гвидо Рени[60], где стражники Ирода, наподобие Корво и Волси-Бёрнса, с удовлетворением взирают на гору убитых малышей. Она все рассказала, говорит она. Печальная история закончилась. И она освободилась от невыносимого груза.

Закончилась? Как бы не так, ответил комиссар. Ей еще предстоят опознания и дача официальных показаний в комиссариате. С хорошим адвокатом она, может, и выберется из этого дела целой и невредимой. Из-за смерти Волси-Бёрнса деньги не пошли в оборот и она осталась с чистыми руками — формально, конечно. Скоро она позабудет все эти неприятности, как забыла о маленьком непроданном Рамизе, который отправился обратно на склад «Алисотрувена», далеко, очень далеко от ее музыкального салона. А чтобы у нее не возникло искушения навострить лыжи, комиссар приберет ее документики. Искушение — это такое дело… Нет, заурядной преступницей он ее не считает. Когда у человека такая хитрость сочетается с такой слабостью, это уже выходит за рамки заурядности, с точки зрения простого комиссара.

И с моей тоже. Так, значит, я была с ней слишком вежлива? К черту хорошо выдрессированную, зажатую венецианскую барышню, приученную сдерживать свои чувства! Самое время раскрепоститься, сейчас или никогда. За отсутствием нужного количества подходящих к случаю ругательств погрязнее, которые только и могли бы передать мое возмущение, я обозвала эту Боллин фальшивой гранд-дамой, спятившей от любви старухой и работорговкой. Я была страшно рада превратиться из приличной преподавательницы истории искусств в… Но вот в кого я была рада превратиться, додумать я не успела, потому что брат вытолкал меня взашей из дома прямо на набережную, где посоветовал бежать скорее в больницу, где лечат истеричек. А ему надо ловить преступников.

Он запрыгнул в свой катер, мотор которого ревел не хуже его же сирены. Мне же придется возвращаться пешком, это научит меня впредь сидеть тихо, не читать записок от чужих жен, не лезть в чужие расследования и не набрасываться на чужих свидетелей. В кои-то веки у меня на что-то хватило пороху, так нет же, все опять получилось вкривь и вкось, брала бы лучше пример с него. Я спросила, чего бы он хотел съесть на ужин, но мотоскафо уже разрезал канал двойной пенной бороздой, и мой крик повис в пустоте.

Шел дождь. День был опять совершенно зимний, и это в конце апреля, а ведь было еще рекордное для этого времени года наводнение плюс бора и шквал истые ветры с коротким перерывом на жару, да такую, что впору было получить солнечный удар. Стараясь двигаться с нью-йоркской скоростью, я помчалась к Риальто по бесконечной Страда-Нуова, с бродящими по ней туристами в неуклюжих прозрачных дождевиках — настоящему заповеднику для торговцев-пакистанцев с их зонтиками. Африканцы, те специализируются на контрафактных сумках, разложенных на простынях, которые при приближении полиции они сворачивают узлом. Это так стыдно, так нехорошо — эксплуатировать иммигрантов, хотя они сами заинтересованы в этой торговле из-под полы, которая помогает им не умереть с голоду, да и туристы нарасхват скупают их подделки, сработанные детскими ручками. Я подумала о нашем Виви, маленьком принце из дворца Кампана, всем сердцем надеясь, что Альвизе не станет все же разыскивать его родных.

В переулке перед нашими дверями прогуливался Нерино, маленький злющий шнауцер, который только и смотрит, кого бы тяпнуть за лодыжку. Он напомнил мне о Шугаре, поедателе пергаментов. Интересно, что стало с этой карликовой таксой, любимым песиком Волси-Бёрнса? Может, он умер от старости и теперь бродит где-то в юдоли забвения вместе с маленьким Рамизом и слизывает с его щек слезы своим мягким язычком?

От хрупкой фигурки мальчика в моей памяти оставалась только коричневая вязаная кофточка с бежевой штопкой, но этого было вполне достаточно, чтобы проснулась моя нечистая совесть. Есть ли у него еще что надеть в этот дождливый день? И где он сейчас, этот малыш Рамиз?


10 «ГАДЗЕТТИНО» | Лагуна Ностра | 12 АРЕСТ