home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Сюрпризов прибавляется

Оставшись в одиночестве, Мазур неторопливо допил джин, аккуратно сложил в конверт полурассыпавшиеся купюры и спрятал его в карман с мимолетным сожалением: как человек дисциплинированный, он и мысли не допускал, что нежданно доставшуюся валюту можно присвоить. А жаль. Менее чем половины жалованья хватило бы, чтобы приобрести одну очень привлекательную штуковину, о которой и думать нечего, располагая лишь скудными суточными (которые им и так изрядно срезали, упирая на то, что все они тут оказались на полном государственном обеспечении принимающей стороны).

Прежде чем надеть фуражку, ничуть не раздумывая, сунул под мышку пистолет. Африка, знаете ли. Своя специфика. Загородная резиденция Папы битком набита охраной, но это еще ничего не значит. Теоретически допуская, вполне может случиться, что ворота внезапно вынесет один из девяти имеющихся у республики танков, а следом, паля во все стороны, вломится демонстрация протеста против прогнившего режима в лице роты полного состава. Бывали прецеденты не так уж и далеко отсюда…

Бесшумные лакеи куда-то исчезли, зато в гостиной обнаружилась очаровашка Жаклин в классическом наряде горничной: черное платьице, белый кружевной передник, такая же наколка на пышных волосах. Неожиданно узревши белого сахиба, она сделала книксен по всем правилам, улыбнулась ослепительнейше.

Мазур сохранил полную невозмутимость — что поначалу давалось ему далеко не сразу. Ну, привык, притерпелся. Красотка-горничная тоже входила в систему полного государственного обеспечения, главные свои функции исполняя после захода солнца. С душой и фантазией исполняла, нужно отдать ей должное. Что самое приятное, можно было начисто забыть классическое «руссо туристо, облико морале» и не опасаться проработки. При инструктаже компетентные товарищи особо уточнили, что шить аморалку ему никто не будет: следует исправно соблюдать абсолютно все местные традиции, дабы не обидеть старавшихся от чистого сердца хозяев. А согласно одной из традиций, здешний господин офицер, в особенности полковник, ежели он пребывает в холостячестве, просто обязан держать при себе «горничную». Иначе импотентом посчитают, а то и кем похуже…

Мазур приостановился. Жаклин держала перед собой одну из разновидностей его здешней спецодежды — белоснежный смокинг — рассматривала так внимательно и пытливо, словно собиралась отыскать крохотные микрофоны. Вздор, конечно. Полковник Мтанга не чужд технического прогресса и во все отведенные советским гостям домики напихал, стервец, микрофонов (что Лаврик выяснил в два счета), но вот чтобы прицеплять к смокингу вовсе уж миниатюрных «клопов»… Не та страна, и обстоятельства не те. Да и проказница Жаклин, к бабке не ходи, числится в кадрах самого Мтанги. Правда, надо отдать ей должное, за весь месяц общения не только не лезла с вербовочными подходами (а зачем, собственно, Мтанге вербовать советских офицеров?), но и вообще не заводила мало-мальски скользких разговоров. Все ее вопросы, пожалуй, можно свести к чистому любопытству.

В ответ на вопросительный взгляд Мазура она пояснила: — Сегодня вечером Ньягата Теле устраивает небольшой прием. Вы, разумеется, приглашены, господин полковник…

Мазур кивнул и вышел. Ничего необычного, в третий раз придется в этом самом чертовом смокинге болтаться среди гостей, угощаться отменным спиртным и, если попадется кто-то со знанием английского, вести пустые светские разговоры. Согласно личной инструкции Папы, стараясь держаться поближе к нему. Отнюдь не в целях охраны — Папа просто-напросто снова будет демонстрировать его иностранным дипломатам, корреспондентам и заезжим бизнесменам: вот, судари мои, доподлинный советский полковник, без обмана, наш новый друг, прошу любить и жаловать. И обязательно отведет в сторонку, держа под локоток, затеет пустой разговор, но с таким видом, словно они обсуждают высокую политику и государственные тайны, улыбаться будет обаятельно, похлопывать по плечу, словом, изо всех сил демонстрировать, как крепко он задружил с Советским Союзом. А поскольку среди вышеперечисленной публики хватает разведчиков, они усядутся за шифровки, едва разъехавшись по домам. Политик Папа, что и говорить, преизрядный…

Легонечко покосился налево. Там, под огромным цветастым тентом круглел наполненный чистейшей водой бассейн, и рядом с ним безмятежно развалилась в шезлонге фигуристая блондинка в белых шортиках и салатного цвета маечке, с высоким запотевшим стаканом в руке. За ее правым плечом торчал лакей, замерев, будто статуя.

Мазур ухмыльнулся про себя. В жизни Папы, кроме властолюбия и неустанной заботы о европейских счетах, была еще одна пламенная страсть — к синеглазым блондинкам фотомодельного облика. В противоположность иным коллегам по ремеслу, принуждения он не применял и скупостью не страдал, так что с личной жизнью у него складывалось наилучшим образом. Эта фемина, как быстро докопался Лаврик, прилетела сюда корреспонденткой от какого-то голландского журнала, попалась на глаза ребяткам полковника Мтанги (у него для таких дел была немаленькая спецгруппа) и оказалась девочкой практичной. Домик с бассейном, каждая собака тут знала, служил резиденцией официальным фавориткам (менявшимся, правда, раз в две-три недели) — а чуть подальше отсюда стоял еще и второй, в который Папа уводил прямо с приема приглянувшуюся красотку, чтобы показать коллекцию старинной бронзы древнего королевства Кванг. Выражаясь военным языком, скоротечный огневой контакт. Окружающие давно научились ничего не замечать. Правда, пару недель назад одна дуреха, оказавшаяся верной женой, очень быстро вылетела из домика как ошпаренная и порывалась устроить скандал, но Мтанга ее быстренько спровадил из резиденции — и, надо полагать, с извинениями напихал в сумочку неплохую компенсацию в виде радужных французских бумажек, потому что в иностранные газеты эта история так и не попала…

Поравнявшись с бассейном, Мазур приложил два пальца к козырьку фуражки. Красотка, оттопырив пухленькую нижнюю губку, надменно уставилась сквозь него, показывая всем видом, что здешний полковник для нее — не фигура. Мазур пошел дальше, ухмыляясь про себя: сплетни, похоже, не врали, и эта дуреха с трехзначным номером всерьез поверила, будто задержится здесь надолго…

Как всегда, попасть к Лаврику запросто оказалось невозможно: в прихожей встретил бесшумный лакей, как две капли воды похожий на его собственных, отправился доложить хозяину, очень быстро вернулся и с самым почтительным видом сообщил, что господина полковника просят пожаловать. Мазур, уже привыкший к этой халтурной пьесе из великосветской жизни, отдал ему фуражку и направился в кабинет.

Судя по открывшейся ему картине, Лаврик снова работал в поте лица — уж ему-то здесь приходилось вкалывать всерьез, не то что остальным. На столе у него красовался роскошный японский транзистор с выдвинутой на всю длину никелированной антенной, Лаврик не сводил с него глаз, слушая с величайшим вниманием, прижавшись грудью к краешку стола, порой делая пометки на большом листе бумаги. Глаза за стеклышками легендарного пенсне поблескивали прямо-таки хищно — знакомая картина, зовущаяся «Лаврик на тропе войны». Не глядя, он показал Мазуру свободной рукой на ближайшее кресло, сунул в рот сигарету и вновь приник к приемнику.

Мазур от нечего делать прислушался. Неизвестный оратор вещал по-французски — Мазур мог определить с дюжину европейских языков, хотя ими и не владел. Со скандинавскими он сел бы в лужу, но без всякого труда мог отличить французский от итальянского или немецкий от испанского.

Чуточку визгливый, чуточку истеричный голос то взлетал до дурной патетики, то становился тихим и доверительным. В конце концов он едва ли не во всю глотку выкрикнул короткую фразу, и настала тишина.

Шумно отодвинув кресло и отшвырнув карандаш, Лаврик лениво выругался.

— Мукузели? — спросил Мазур.

— Ага. Вещает и пророчествует, народный печальник хренов… Джину хочешь?

— Да куда ж от него тут деться… — сказал Мазур сговорчиво.

Лаврик обернулся к двери, позвал:

— Жанна!

В мгновение ока появилась почти идеальная копия Мазуровой горничной — кружевной передничек, походочка манекенщицы, улыбка на сорок четыре зуба. Лаврик что-то сказал, и она принесла из холодильника в углу (до которого было всего-то шага четыре) неизменную бутылку джина, вазочку с кубиками льда и стаканы, после чего по небрежному жесту Лаврика улетучилась.

— По-моему, это и называется — буржуазное перерождение, — сказал Мазур, бросая к себе в стакан позвякивающие кубики льда. — Мог бы и сам дошлепать, не эксплуатируя африканский пролетариат.

— Иди ты, — сказал Лаврик, широко ухмыляясь. — Хочется же раз в жизни пожить натуральнейшим белым сахибом. Чует мое сердце, что этакая курортная благодать выпала в первый и последний раз. Потом опять придется ящериц без соли жевать…

— Уж это точно, — сказал Мазур. — Слушай, тут ко мне Мтанга только что заявился и открытым текстом предлагал…

Лаврик выслушал его, не задав ни одного вопроса. Пожал плечами:

— Вот и пойми тут, продался он американцам и грандиозную провокацию готовит или в самом деле хочет спрятать Папу на месячишко ради пущего спокойствия. Вообще-то, если он старается исключительно для себя, идея недурная. Папа во всем блеске орденов и лампасов, но с рукой на перевязи, категорически не смотрится в роли Отца Нации… А террористы, которым придется притормозить этак на месячишко, и в самом деле могут занервничать, внимание к себе привлечь…

— Слушай, — сказал Мазур, — а тебе не приходило в голову, что Мтанга сам все эти номера откалывает?

— Мотив? — моментально спросил Лаврик.

— Ну… Удобный повод закрутить гайки, назначить кого-нибудь во вредители, заговорщики и иностранные шпионы.

— Резон тут, конечно, есть, — сказал Лаврик. — Бывали прецеденты. Вот только, могу тебя заверить, ни разу после очередного покушения не случалось закручивания гаек и ни единого заговорщика не изобличали. Значит, это не инсценировки, Значит, это и в самом деле какие-то корявые придурки со стороны, — он выругался. — Вот именно, что корявые. Дешевая художественная самодеятельность, аж противно. Блевать хочется от такого непрофессионализма.

— Все равно, как-то оно… подозрительно, — пожал плечами Мазур. — Ни разу не удалось никого взять живьем, впечатление такое, будто кто-то дал приказ класть их на месте…

Лаврик прищурился:

— А у тебя сегодня был приказ класть этого придурка на месте?

— Откуда? Он выскочил, как чертик из коробочки, вот и пришлось… на месте и в темпе.

— Вот именно. Всякий раз выскакивают чертики из коробочки, и нет другого выхода, кроме как — на месте и в темпе…

— Мукузели? — вслух предположил Мазур. — Он долго ограничивался тем, что паскудил в эфире, но может же в конце концов и тихий интеллигент озвереть оттого, что все не ладится? Между прочим, порой, когда тихий интеллигент озвереет, получается жуткая кровища…

— Вроде бы не прослеживается от него тропинок в страну, — сказал Лаврик. — Я над другим голову ломаю, — он кивнул на транзистор. — Вот уже недели три, как этот сукин кот совершенно поменял пропаганду. Два года гонял заезженную пластинку: казнокрадство, кумовство, бесчисленные бабы… И не имел ни малейшего успеха. Подавляющее большинство народа философски пожимало плечами: ну и что? Так уж испокон веков повелось, что казнокрадством и кумовством грешит любой начальничек, начиная от деревенского старосты. А то, что Папа укладывает девок штабелями, в глазах любого нормального мужика ему лишний авторитет придает. Проза жизни. А вот три недели назад эмигрантик наш полностью перестроился. Твердит исключительно об одном: что Папа беззастенчиво и цинично предает родной народ, потому что пронырливые коси купили его с потрохами. А вот это уже гораздо серьезнее.

— Да, пожалуй… — сказал Мазур сквозь зубы. — Это серьезнее.

Он прекрасно помнил все, что вбили в голову на инструктажах. Страну населяли два племени — фулу (к которым принадлежал и Папа) и коси. Языки достаточно близки, чтобы объясняться с грехом пополам, некоторые ученые считают даже, что это один народ, — но сами фулу и коси категорически отказываются считать себя единым народом. Фулу составляют две трети населения, коси, соответственно, треть. Вот тут и начинаются сложности. Так уж исторически сложилось здесь (не без приложивших руку французов), что обитающие на севере фулу в подавляющем большинстве своем крестьяне, лесорубы, рабочие на шахтах и приисках. Коси, жители примыкающего к океану юга, наоборот, составляют огромный процент бизнесменов, торговцев, всевозможной образованщины. В армии и полиции преобладают фулу, среди чиновников — коси. Лютой вражды меж двумя племенами нет, войн, резни и погромов не случалось, но все равно, некая напряженность существует с давних пор. Коси втихомолку, меж своих честят фулу сиволапой, темной деревенщиной, только и способной тяпать мотыгой, таскать круглое и катать квадратное. Фулу, соответственно, недолюбливают коси как проныр и белоручек: шляпы надели, галстуки нацепили, протирают штаны в кабинетах, только и думая, как бы им облапошить простодушных фулу, живущих в гармонии с природой. Обе точки зрения подкреплены множеством анекдотов и баек. И в то же время им никуда друг от друга не деться: алмазы и марганец, деревья ценных пород, плантации кофе, какао, арахиса и риса расположены в основном на землях фулу. И потому сепаратизм тут как-то не прижился, у тех и у других хватало ума сообразить: если разделиться на два государства, получатся сплошные убытки. Правда, в последние годы иные прыткие молодые теоретики, вернувшись с дипломами европейских университетов, начинали все же потихоньку талдычить о сепаратизме — и на севере, и на юге…

— Три недели долбит в одну точку, поганец, — сказал Лаврик. — Теперь он не абстрактный «народный заступник», а радетель фулу, которые, составляя две трети населения страны, живут на положении людей второго сорта. Очень эмоционально повествует: трудяга-фулу от заката до рассвета гнет спину на плантациях и машет киркой в шахте, а белоручка-коси платит ему гроши, чтобы на неправедно нажитые денежки лопать европейские деликатесы в столичных ресторанах и возить дорогих девок на сверкающих лимузинах. И самое печальное, что кое-какая капелька правды во всем этом есть… Если долго и старательно долбить в одну точку, плохо может кончиться. Папа всегда ухитрялся балансировать меж двумя племенами, сглаживая противоречия, но ходят слухи, что не всем, облеченным властью, это нравится. Особенно если учесть, что армия полиция и жандармерия в руках у фулу, а экономику на три четверги контролируют коси. Тут всякие коллизии возможны… Французам нужна стабильность, но они тут все же не цари и боги…

— Интересное кино, — сказал Мазур. — Мтанга мне ничего подобного про Мукузели не говорил.

— Ты бы на его месте тоже не трепался с любым иностранцем о внутренних сложностях. И мне не говорил — ну да у меня привычка до всего докапываться самостоятельно.

Мазур подумал и спросил:

— А может, тут объявился кто-то третий ? Может, Мукузели наконец решил расстаться с политической невинностью и подался к кому-нибудь на содержание? Американцы, а?

— Теоретически-то все можно допустить, — сказал Лаврик. — Та же янкесовская «Гэмблер даймонд» давненько уж облизывается на местные алмазные прииски. И не только они, и не только на алмазы. Французы их пока держат подальше, но ведь нет в нашем мире ничего вечного.

— Янкесам Папа ни за что не продастся, — убежденно сказал Мазур. — Не из душевного благородства, просто потому, что ему и так хорошо…

Лаврик прищурился:

— Только вот Папа смертный, как все мы, грешные…

Так же убежденно Мазур продолжал:

— Никак не похожи все эти покушения на американскую работу. Слишком топорно. Что я, янкесов не знаю?

— Не похожи, — согласился Лаврик. — Категорически. А это еще больше с толку сбивает. Кручусь как белка в колесе, но мне ведь не разорваться…

Сердито поджав губы, он наполнил стаканы, и оба отдали должное эликсиру колонизаторов. Спохватившись, Мазур полез в карман, вытащил пухлый конверт и положил перед Лавриком:

— Вот, чтобы мне не пришил кто-нибудь нарушения правил поведения за рубежом… Мтанга припер.

— Жалованье? — усмехнулся Лаврик.

— Ну, — сказал Мазур.

— Аналогично, — Лаврик выдвинул ящик стола и продемонстрировал такой же конверт с ярким изображением какой-то местной экзотической птицы. — Как у всех. Папа казнокрад, но не жмот. Я тут отличный видеомагнитофон присмотрел, натуральная Япония.

— Подожди, — сказал Мазур. — Нужно же сдать…

Лаврик с непроницаемым видом уставился на него через легендарное пенсне. Сказал с улыбочкой:

— Хочешь, я тебя несказанно удивлю? Сдавать не обязаны. Партийные взносы, конечно, придется заплатить до копеечки, а все остальное можно оставить себе, — он многозначительно поднял палец. — Имеется соответствующее указание инстанций. Честное слово, так и обстоит. Что ты челюсть отвесил чуть не до колен?

— Что, серьезно?

— Абсолютно, — сказал Лаврик. — Особо было подчеркнуто, чтобы заплатили партийные взносы. А на остальное хоть дрессированную обезьяну покупай, хоть грузовик бананов. Что удивился? Перестройка и новое мышление, знаешь ли…

— Обалдеть…

Лаврик прищурился:

— Между нами, циниками, дело вовсе не в перестройке и новых веяниях. А просто так уж карта легла, что не кто иной, а именно мы с тобой оказались ближе всех к Папе. И кое-какие умные люди это поняли. И носятся с нами пока что, как с писаной торбой, зарплату вон разрешили себе оставить. Вдруг да у нас что и получится? Посла-то, алкаша ссыльного, Папа не особенно и привечает, несмотря на объявленную дружбу. Вот чего у Папы не отнимешь, умеет он в людях разбираться, должность такая.

Мазур пожал плечами:

— Что-то у меня и веселья поубавилось… Они что, всерьез думают, что мы с тобой на пару сагитируем его колхозы завести и национализацию забабахать? Французы тут постоянно держат парашютный полк с бронетехникой, они ему покажут национализацию…

— Черт его знает, что они там думают, — Лаврик кивнул на потолок. — Главное, так выпало, что мы с тобой с Папой чуть ли не чаи гоняем. Вот и решили нас, грешных, запрячь по полной. Ну, мои обязанности известны, а вот тебе очередной подвиг во имя Родины светит… — он ухмыльнулся. — По моим наблюдениям, Принцесса на тебя пялится, как кошка на сметану…

— Опять? — вздохнул Мазур.

— Не опять, а снова, — серьезно сказал Лаврик. — Ну, я же не виноват, что ты самый из нас злодейски обаятельный, и бабы на тебя западают регулярно? — он смотрел весело и хитро. — В общем, как и в прошлые разы. Девка, конечно, капризная и балованная, сексу в Париже обучалась, ну да попытка не пытка. Авось что полезнее и получится. Очень уж перспективный кадр. Ты знаешь, что ей светит после коронации?

— Понятия не имею.

— Черным по белому подробно расписано в том самом проекте, над которым французы работают день и ночь, — сказал Лаврик. — Папа собирается после коронации распустить парламент и учредить вместо него Королевский Совет. Лично я по парламенту плакать не стану, это не парламент, а недоразумение, куклы… Не в том дело. Не догадался еще, кого он хочет главой Совета поставить? Ага, ее самую. Здоровая монархическая семейственность. В общем, ты уяснил задание Родины?

— Уяснил, — проворчал Мазур.

— Вот только похоронную физиономию не строй. Не старая ведьма, как никак, а штучный экземплярчик. Парижской выучки, — он мечтательно уставился в потолок. — Вот бы тебя на ней оженить, а? Представляешь? Советский кап-два — тесть короля… Французский подучишь, титул какой-нибудь дадут. Папа тут собирается, дабы переплюнуть Бокассу, графьев с маркизьями вводить… Граф Мазур… Звучит?

— Поди ты, — угрюмо сказал Мазур. — Так меня французы и пустят в королевские зятья…

— Это точно, — серьезно сказал Лаврик. — Рогатую гадюку под подушку запустят… Это я так, фантазирую…

— Послушай-ка, — сказал Мазур, — а к Мукузели наши подкатываться не пробовали?

— Ни сном ни духом, честное слово, — сказал Лаврик. — По крайней мере, мне об этом ничего не говорили. Если покачать на косвенных… Наверняка должны были делать подходы, и не только наши. Любая разведка понимает, что обосновавшийся за границей эмигрант с именем — вещь в хозяйстве нужная. Но в силу кое-каких свойств характера, то бишь идеализма и прочей романтической дурости, никто его не стал прибирать к рукам. Непредсказуем. Но даже если он в конце концов с голодухи поумнел и засунул идеализм куда подальше…

Косвенным свидетельством чего может служить резкое изменение пропаганды, теперь откровенно направленное на разжигание розни меж племенами… Это ни в коем случае не наши. Нашим это совершенно ни к чему. Англичане или янкесы — очень может быть. Это французам необходима единая страна — как идеально работающее предприятие. А если начнется заварушка, нормальному бизнесу кранты. А вот кто-то третий , кому страшно хочется сюда влезть… Сначала напакостить французам, а потом взяться мирить, играть роль… — Лаврик тяжко вздохнул. — Мало у меня тут возможностей. И времени мало, нутром чую…

— Почему? — спросил Мазур.

Лаврик понизил голос:

— Я тебе этого не говорил, а ты этого не слышал… Лично я — и не я один — на сто процентов уверен, что все это дешевый спектакль: неожиданно вспыхнувшая симпатия к Советскому Союзу, наши корабли в порту, наши геологи на севере, общество дружбы, наконец, мы с тобой в роли белой гвардии генералиссимуса… Ты ведь не мог не ломать голову, отчего французы так благодушно настроены? В их вотчину, где они сто пятьдесят лет распоряжались, как хотели, и до сих пор распоряжаются, несмотря на независимость, вдруг вперлись мы. Советский эсминец в порту, советские геологи на разведке алмазов, советские спецназовцы вокруг Папы… Любой на месте французов взвоет, будто кот, когда ему хвост оттоптали. А они что?

— А они — ни хрена, — сказал Мазур. — И я этого действительно не понимаю. Месяц тут торчим — и ни единого вербовочного подхода, ни намека на провокацию, ни даже газетных воплей о коварных происках Советов в Африке. Даже шпики следом не таскаются, а если и были, ты сам говорил, что это, скорее всего, американцы. Полное впечатление, что французам на нас начихать, — а этого не может быть.

— Иногда может, — сказал Лаврик. — Потому что французы прекрасно знают, что к чему. И не видят повода всерьез дергаться. Это игра такая. За последние шесть лет Папа, сукин кот, это третий раз проделывает. С бельгийцами и американцами в свое время обстояло точно так же: Папа вдруг объявляет, что решил дружить то с Брюсселем, то с Вашингтоном, устраивает внешне эффектные, но, по большому счету, никакой роли не играющие представления, наподобие нашего с тобой здесь присутствия, недели советского кино…

— Зачем? — спросил Мазур с искренним недоумением.

— А деньги делят, — сказал Лаврик, зло морщась. — Проценты, долю акций и тому подобные буржуйские прибамбасы. На северо-востоке открыли нехилую алмазную россыпь. Создается акционерная компания. Папа запросил слишком много, с точки зрения французов, они уперлись. Свергать его или шлепать они не станут — давние отношения, устоявшиеся, друг друга видят насквозь, а ежели вместо Папы придет кто-то другой, слишком многое придется заново выстраивать… Короче, торги застопорились. Тут-то Папа и решил сыгрануть в симпатии к Советскому Союзу. Точно так же было с бельгийцами, когда речь шла о марганце, с американцами, когда торговались из-за плантаций масличных пальм. И кончится, голову даю на отсечение, как и в те разы: малость уступит Папа, малость уступят французы, акции поделят более-менее приемлемо для обеих сторон. После чего мы все отсюда вылетим, как пробка из бутылки, по миновании в нас надобности. Сто процентов, так и будет. Потому французы к нам так и благодушны, даже гнилым помидором из-за угла ни разу не кинули. Игра такая… Папа притворяется, что готов поменять друзей, французы притворяются, что верят…

Он посмотрел на свой стакан, одним махом выплеснул содержимое в рот, захрустел полурастаявшими кубиками льда. Выругался:

— Театр африканских масок, мать его…

— Погоди, — сказал Мазур. — Так, а что там, — он ткнул пальцем в потолок, — не в курсе? Не понимают?

Помолчав, Лаврик сказал, глядя в сторону:

— Я бы так выразился, не желают понимать. Очень уж завлекательно все выглядит: африканский лидер по собственной инициативе бросился в объятия советских друзей… В последние годы советских друзей этаким не особенно и баловали… Эйфория, большие надежды, куча народу усмотрела великолепную возможность вставить перо в задницу французскому империализму, развить бурную деятельность: стратегические перспективы, и, что характерно, вакансии, вакансии… Посол катает шифровку, просит увеличить штат как минимум вдвое, потому что тут теперь не сонное захолустье, а очередной передний край борьбы с империализмом. Да вдобавок пытается повернуть дело так, будто это он своими трудами хитрой дипломатией все устроил. Орел наш из АПН просит прислать ему кучу подкреплений, чтобы мог развернуть широкую разведсеть, — хотя он тут давно засвеченный, так что серьезные люди и наружку за ним пускать перестали. И еще немало народу из разных красивых кабинетов усмотрели шикарную возможность выступить на международной арене… — он поморщился. — Ну конечно, писали, ага, и не я один. И все получили втык за упаднические настроения, недостаток аналитического мышления и много чего еще… — Он наполнил стаканы. — Только ошибки быть не может. Самое позднее через месяц Папа все же договорится с французами полюбовно, и нас отсюда вышибут.

— Хреново, — сказал Мазур.

— А как бы ни было, умничать не наше дело, — сказал Лаврик. — Наше дело, как нетрудно догадаться, — старательно выполнять последний по времени приказ. Так что ступай очаровывать Принцессу, а я буду окаянствовать по своей линии. — Он протянул невесело: — Единственное, что в столь поганой ситуации можно сделать, — это из кожи вон вылезти и за оставшееся время всерьез заагентурить, сколько удастся, стоящего народа…

— Я, конечно, супермен, чего уж там, — сказал Мазур. — Но сразу тебе скажу: не верю я, что мне удастся заагентурить Принцессу. На марксизм ей наплевать, покупать ее никаких денег не хватит, и если даже ты ухитришься нас с ней щелкнуть в постели…

— Товарищ капитан второго ранга! — возопил Лаврик с видом оскорбленной невинности. — Это кем же вы меня считаете? — он ухмыльнулся и добавил насквозь деловым тоном: — Не комплексуй. Никто тебя с ней щелкать не будет. По причинам сугубо практическим: это не компромат. Папа страшный консерватор, но до определенных пределов. Если он увидит снимки, на которых она кувыркается в постели с мужиком, головы не полетят. Здесь это не компромат. В общем, никто от тебя и не ждет, чтобы ты ее заагентурил. Просто чья-то умная голова придумала комбинацию да наверняка расписала перед начальством заманчивые перспективы — вот и трудись…

— Есть трудиться, — уныло сказал Мазур, вставая.

Оказавшись на улице, он понял, что идти ему, собственно, некуда и заняться нечем. Охрана резиденции его ни в коей степени не касалась. Папу они сопровождали на выездах в город и на приемах. Проверять своих орлов не было смысла: они, конечно же, тут и к бабке не ходи, сейчас, подобно им с Лавриком, отдают должное любимому напитку колонизаторов — но, разумеется, с должной умеренностью. Если он и зайдет, все улики волшебным образом улетучатся за миг до его появления — он сам это искусство освоил, будучи рядовым членом группы. Ехать в город за той самой вещичкой, которую он, как оказалось, может теперь себе позволить, пожалуй что, поздновато. Вообще, паршиво что-то на душе после услышанного от Лаврика — тем более что Лаврик, никаких сомнений, никогда в таких случаях не врет. Значит, все происходящее — не более чем спектакль. Нет ни малейшей его вины, что дело обернулось именно так, но все равно, неприятно…

— Скучаете, Сирил?

Мазур остановился, поднял голову. Перед ним стоял Леон Турдье, командир Папиных белых наемников, на погонах у него, как и у Мазура, красовались знаки различия здешнего полковника: скрещенные мечи, семиконечная звездочка и летящий орел. На голову повыше Мазура, худой, жилистый, с дубленой физиономией человека, долгие годы пробывшего под африканским солнцем.

— Да, в общем… — сказал Мазур, чуточку насторожившись.

За прошедший месяц этот субъект ни разу не делал попыток к сближению — а сейчас стоял с таким видом, словно настроился на долгую беседу.

— Я тоже, знаете ли. Совершенно нечем заняться. Поездок пока не предвидится, а на сегодняшнем приеме нам делать нечего, — он усмехнулся. — Публику вроде нас эти черномазые используют исключительно как сторожевых собак. Вот вас туда потащат — вы, как-никак, представляете государство…

— Комплексуете? — нейтральным тоном спросил Мазур.

— Ни капли. Что мне в этих приемах? Таращиться на задницы великосветских блядей и болтать со здешними жирными казнокрадами? Я человек простой и незатейливый, Сирил. Главное, чтобы мой счет исправно пополнялся… хотя нет, самое главное — ухитриться дожить до того времени, когда можно будет уйти на покой. У вас, наверное, какие-то иные мысли и побуждения? Вы коммунист, вам положено иметь идеи… Ну да каждому свое. Не подумайте, я к вам, коммунистам, не питаю ни малейшей враждебности. Симпатии, впрочем, тоже. Идеи меня не волнуют. Меня волнует плата за работу. Вы, коммунисты, платите плохо, если вообще платите, а другие платят хорошо. Вот и вся философия. Не выпить ли нам?

— А почему бы и нет? — пожал плечами Мазур.

Вдруг да выйдет что-нибудь полезное?

— Ничего не имеете против, если пойдем ко мне?

— Ради бога, — сказал Мазур.

— У меня наверняка спокойнее. Не знаю, как вы там поступили с вашими микрофонами, а я свои давным-давно извел, как клопов, и регулярно давлю новые. Мтанга — умнейшая сволочь, но вот техникой пользуется допотопной, человек понимающий ее находит в два счета. В общем, оно и понятно, современная техника тут и ни к чему…

— Микрофоны? — поднял бровь Мазур.

— Да ладно, не стройте школьницу в борделе, — усмехнулся Леон. — Вы ведь наверняка малость посложнее обычного пехотинца, должны понимать, что гостеприимные хозяева натолкали и вам микрофонов…

Мазур широко улыбнулся:

— А вы что, намерены подкатить ко мне с чем-то таким, чего посторонние уши слышать не должны?

Бельгиец расхохотался, кажется, искренне:

— А вы шутник, Сирил! Скорее уж я должен вас в чем-то таком подозревать. Вы ведь — Кей-Джи-Би?

— Боюсь вас разочаровать, но я — армия, — сказал Мазур. — Точнее, флот.

— Ну, все равно, вы же красный. Вы должны всех вербовать… А вы даже и не пытаетесь.

— А что, есть такое желание? — усмехнулся Мазур.

— Да черт его знает, так сразу и не скажешь. Вообще-то вы мало интересуетесь нашей братией, предпочитаете идейных. А это неправильно. Идейный сплошь и рядом — хреновый солдат. А вот человек, который точно знает, что воюет не за красивые идеи, а за хорошие деньги, полезет в самое пекло… Вот сюда. Слуг я отправил, терпеть не могу, когда они болтаются по дому, а шлюшка придет только вечером. Садитесь.

Небрежно швырнув фуражку на кресло, он достал из холодильника несколько бутылок, брякнул на стол:

— Лед нужен, или обойдетесь?

— Обойдусь, — сказал Мазур.

— И правильно. Что мне в вас, русских, нравится, так это то, что вы не паскудите спиртное льдом и прочими тониками, я сам терпеть не могу… Вот джин, вот коньяк. Может, хотите перно? Любимый сорт Конго-Мюллера.

— Нет, спасибо, — сказал Мазур, нацеливаясь на коньяк (у Папы в несказанном изобилии имелись отличные французские коньяки). — Пробовал я как-то перно — не понравилось. Вы что, знали Конго-Мюллера?

— Хо! — воскликнул Леон, наливая себе до краев пресловутого перно, больше всего похожего, по убеждению Мазура, на разведенный водой зубной порошок. — Я ведь начинал в Конго в пятьдесят девятом. Я их всех знал и видел — Лумумбу, Калонжи, Чомбе, Мобуту, Касавубу, и уж конечно, Конго-Мюллера. Для вас-то все это наверняка вроде древней истории, а я однажды держал на мушке Че Гевару, он шел метрах в сорока…

— И не стреляли? — усмехнулся Мазур.

— Мне бы за него не заплатили, — серьезно сказал Леон. — Не было такого уговора. Мы ждали совершенно других людей, и незадолго до них прошел Че с какими-то черномазыми…

— Мемуары писать не думали?

— Я же не идиот, — сказал Леон хмуро. — И не самоубийца. Слышали когда-нибудь, чтобы парни моего ремесла писали мемуары? То-то и оно. Уж на что Конго-Мюллер любил давать интервью и красоваться перед телекамерами, но и он мемуаров не писал. Это только кажется, что все прошло и умерло. Есть масса долгоиграющих тайн. Случалось мне однажды пить с пилотом, который сбил самолет Дага Хаммаршельда. Он тоже не писал мемуаров, потому и жив до сих пор… я его в прошлом году встретил в Ницце… — он поставил пустой стакан и утвердительно сказал: — Пожалуй, я дал маху. Вы все же не разведчик, Сирил. Разведчик непременно предложил бы мне написать мемуары… в единственном экземпляре и за приличный гонорар.

— Ну, не разведчик, — сказал Мазур. — А вы что, все же испытываете тягу к писанию мемуаров?

— Да как вам сказать… В мои годы уже всерьез подумываешь об обеспеченном отдыхе. Тяжеловато становится бегать с автоматом по здешней жаре.

«Сдам я тебя Лаврику, историческая личность, — подумал Мазур. — Вот он-то, если сочтет нужным, грамотно тебя выпотрошит, тем более что ты прямо намекаешь, что не прочь продаться. Хотя кто там знает… Может, микрофоны Мтанги ты и изничтожил, зато подсунул свои. Субъекты вроде тебя сплошь и рядом на пару-тройку разведок трудятся…»

Леон, вновь набуровив себе до краев белесовато-мутной жидкости, спросил:

— Вы что, в самом деле собрались строить здесь коммунизм? Или вам на такие вопросы отвечать не полагается?

Мазур усмехнулся:

— Могу вас заверить: лично я никогда и нигде не строил коммунизм, да и вряд ли когда-нибудь буду этим заниматься. Стою с автоматом, где поставили…

— Я вовсе не о вас лично. Вообще о русских. Собираетесь строить тут коммунизм?

Мазур дружелюбно осклабился:

— Леон, это тоже вообще-то вопрос разведчика…

— Глупости, я и так знаю. Если появляются русские, они начинают строить социализм. Американцы, соответственно, капитализм, но чтобы непременно с парламентом, голосованием, демократией на свой манер и прочими идиотствами…

— А вот интересно… — сказал Мазур, улыбаясь простецки и открыто. — Если бы мы вам положили хорошее жалованье, Леон, согласились бы вы вместе нами строить социализм?

— Строить я ничего не умею, — сказал Леон. — Вот если бы вы положили мне хорошее жалованье и точно объяснили, кого нужно перестрелять, чтобы не мешали вам строить социализм, — это другое дело. Я бы взялся. Работа привычная. Не все ли равно, каких черномазых отстреливать. Это Конго-Мюллер был идейным — вермахт, Третий Рейх, Дойчланд юбер аллее и все такое… Наше поколение идеями не мается. Лишь бы платили. Только вы же не станете, вы идейные… Американцы тоже, они, конечно, в отличие от вас частенько нанимают ребят вроде нас, но только когда проваливаются их идеи. Когда все эти белозубые парнишки из Корпуса мира сообразят наконец, что местные не хотят слушать их проповеди о демократии. А красивыми брошюрками с байками про американские свободы подтирают задницы, — он опрокинул свой стакан, хохотнул. — Забавно! Вы с американцами режетесь чуть ли не по всей Африке, где-то выигрываете вы, где-то они, но по большому-то счету ни вы, ни они никогда не выиграете.

— Почему? — не без любопытства спросил Мазур.

— Потому что и вы, и они пытаетесь внедрить идею . Вы всерьез верите, что черномазые проникнутся марксизмом, янки — что черномазые проникнутся идеями великой американской демократии. Вздор. В Африке не приживаются никакие идеи. В конце концов все сводится к появлению очередного великого вождя, вот наподобие Папы. Вождь набивает свои сундуки, народишко терпит, порой бессмысленно бунтует или режет друг друга — племя на племя. Все как тысячу лет назад, разве что теперь есть автоматы, телевидение и кондиционеры. Единственная идея, имеющаяся в Африке, — это негритюд, черный расизм. Слышали?

— Краем уха.

— Ну да, у вас же об этом помалкивают, вы эту черномазую сволочь идеализируете… Да и американцы тоже. И вы, и они уверены, что из здешнего чернозадого можно воспитать либо марксиста, либо сторонника американской демократии. Безнадежное предприятие. Это все из-за того, что ни вы, ни янки не были колониальными державами — и потому не понимаете Африки. А вот старые колонизаторы, англичане, французы, мои земляки как раз понимают. И уж они-то сроду не пытались внедрять тут никаких таких идей. Занимают командные высоты в экономике, ставят какую-нибудь увешанную орденами обезьяну наподобие Мобуту, Бокассы или Папы — и прилежно качают денежки, сквозь пальцы глядя на то, как господа национальные лидеры гоняют оппозицию мотыгой с дерева на дерево и набивают свои швейцарские сейфы…

Мазур подумал, что никаких микрофонов тут и в самом деле нет, иначе бельгийский прохвост не распускал бы так язык. За подобные разговоры и эпитеты Папа и шкуру спустить может…

— Ладно, это все теория, — сказал Леон, в который раз наполняя стакан. — Я с вами хотел о практике поговорить…

Умел, сволочь такая, пить — выхлебал уже с пол-литра, даже рукавом не занюхивая, но пьяным нисколечко не выглядел, разве что худое лицо побагровело.

— Посмотрите вон туда, — Леон показал в окно. — На тот домишко с зеленой крышей.

Мазур посмотрел. Он сто раз проходил мимо этого домика — судя по всему, не жилого бунгало, а какого-то склада. Окошечки маленькие, у входа вечно торчит солдат с винтовкой, ни разу не показывались какие-нибудь жильцы.

— Знаете, что там?

— Говорят, там личный винный погреб Папы, — сказал Мазур (и в самом деле слышавший такую версию). — С особо редкими винами.

— Ну да, многие так и считают… — ухмыльнулся Леон. Наклонился через стол, понизил голос. — Значит, они вам не сказали, Сирил… Скорее всего, Папа не хотел, чтобы полковник сверхдержавы знал про эту штуку. А то неудобно как-то получается: Ньягата Теле, генералиссимус, брат Солнца и Луны — и соорудил натуральный крысиный ход. Он же перед вами хочет выглядеть великим и могучим… Ну, а я — наподобие лакея, с лакеями не стесняются… Там вход в подземный туннель. Потайной ход на случай, если придется драпать. Добротное сооружение: можно идти во весь рост по три в шеренге, сплошь облицован бетоном, метров пятьдесят тянется по территории резиденции, до забора, и еще столько же за забором — там отлично замаскированный люк в густой рощице. Входите в домик, там одна-единственная комнатка, и напротив входа — дверь. Никаких кодовых замков, даже засова снаружи нет: ну, понимаете, может случиться так, что драпать придется в страшной спешке, где тут возиться с кодами и запорами. Вот изнутри — засовы могучие, да и дверь солидная, никакая погоня с ней не справится без пары ящиков взрывчатки. Есть еще один ход, но тот чертовски засекречен, где он, знают Папа, Мтанга и еще пара-тройка особо доверенных. Строили, конечно, французы. По нелепой случайности самолет, на котором они все до одного летели домой, упал где-то в джунглях, его так и не нашли… Ну, ничего нового. Древняя придумка. И, надо сказать, очень предусмотрительно. Если в ворота вломится пара танков, без потайных ходов получится сущая мышеловка.

— И зачем вы мне все это выдаете, — спросил Мазур небрежно.

Леон не отводил от него цепких пьяноватых глаз:

— Потому что мы оба — белые . И плевать на то, что вы красный, а я — безыдейный кондотьер. Сейчас мы с вами, так уж выпало, оказались в одной упряжке. Два десятка белых посреди всей этой черномазой сволочи. Ладно, карты на стол. Готов поспорить, у вас нет приказа в случае чего держаться тут до последнего и героически умирать в окружении врагов? В особенности если с Папой случится… что-нибудь бесповоротное?

— Ну… — пожал плечами Мазур с безразличным видом.

— Нет у вас такого приказа, — убежденно сказал Леон. — Это же ясно. Это детская азбука. У вас, русских, здесь нет ничего такого, за что стоило бы стоять до последнего. Вас здесь держит исключительно Папа. А если его не станет… Если его не станет, мой контракт автоматически теряет силу. Я не нанимался служить этой долбаной республике… которая скоро станет королевством… если только успеет. Я подрядился охранять Папу. И будьте уверены, буду выполнять контракт, пока жив мой работодатель. Но обернуться может по-всякому… И мне бы хотелось в случае чего выбираться отсюда не порознь, а вместе с вами. Белые к белым. Нас пятнадцать и вас — пятеро. Неплохо. Мы могли бы вместе пробиться в порт. У вас там — ваш крейсер… ну, и мы в порту, могу вас заверить, не пропадем.

— И что же вам известно? — жестко спросил Мазур.

— Ничего мне конкретного не известно, — сказал Леон. — Я просто чую. Будь у меня хоть что-то конкретное, я пошел бы к Мтанге, Папа мне неплохо платит, и я с удовольствием служил бы и дальше. Но я чувствую… Вы бывали прежде в Африке?

— Один раз, — осторожно сказал Мазур. — Недолго.

— Тогда вам не понять… А я-то — я здесь двадцать семь лет. Почти безвылазно. Знаете, я когда-то учился в хорошей гимназии, отец хотел, чтобы я получил образование… Вы, наверное, слышали, что за семь лет человеческий организм меняется полностью ? На уровне молекул и атомов? Что же тогда говорить про двадцать семь лет… — он постучал себя по груди кулаком с зажатым в нем пустым стаканом. — У меня в организме нет ни единой прежней молекулы, ни единого прежнего атома. Только африканские. Этот чертов континент меня всосал . И сделал частицей себя. Понимаете?

— Кажется…

— Африка — это другой мир, — сказал Леон. — Другое измерение. Другая Вселенная. Знали бы вы, чего здесь можно насмотреться и что узнать, четверть века болтаясь по здешней глуши… Я вам этого просто не могу объяснить словами европейского языка. Колдовство, магия, чары — это всего-навсего неуклюжие синонимы, не передающие сути понятий. Все невероятно сложнее. Так что поверьте на слово. Я чую , как надвигается что-то чертовски скверное. Все вроде бы спокойно, но в воздухе что-то такое висит… Как перед грозой. Вдобавок эти покушения, нелепые, нескладные… но за этой нелепостью есть какая-то система, которую никто не может разгадать. И когда все лопнет … — он размашисто плеснул в стакан, проливая на белоснежную скатерть. — Когда все лопнет, хорошо бы нам уносить отсюда ноги не порознь, а одним отрядом. Так будет больше шансов. Я допускаю, что вам все это кажется пьяной болтовней… А вот Мтанга чувствует то же самое, мы как-то говорили. Не верите?

— Ну почему же, — медленно сказал Мазур, — конечно, это звучит чуть странновато, мистикой отдает, но я уже давненько болтаюсь по свету, и не все, с чем сталкивался, имело материалистическое объяснение…

— Значит, можно сказать, что мы договорились?

Мазур, глядя ему в глаза, сказал твердо:

— У меня приказ: охранять президента…

— Пока он жив?

Мазур сделал легкую гримасу, которую можно было истолковать на сто ладов.

— Ну вот, — сказал Леон. — А у меня контракт — охранять президента, пока он жив. Я имею в виду ситуацию, когда, вполне возможно, потеряют силу и ваш приказ, и мой контракт…

«Это не провокация, — подумал Мазур. Даже если сукин кот пишет наш разговор — неважно для кого, — я не произнес ни словечка, которое можно обернуть против меня, я просто слушал его пьяную болтовню. А если он искренен… Если он искренен, идея недурна. Толпой и батьку бить легче…»

Леон напряженно смотрел ему в глаза, и Мазур едва заметно кивнул — всего-то чуть-чуть опустил голову, опустил веки.

И видел, что бельгийцу этого хватило — на его продубленной физиономии появилась нешуточная радость.


Сюрпризы третьей категории | Белая гвардия | Невольница и и сахиб