home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1987 г

Первый красный

Помидор на тарелке

Скрашивает тюремные будни.

Я неоднократно предпринимал попытки найти людей из якудза, но они всегда оканчивались безуспешно. Пытался поговорить с ними. Пробовал и через посредников: тех, кто знает тех, кто знает того, кто, возможно, встречал того, кто, может быть, поможет мне выйти на след. Люди соглашались прийти — и не приходили, обещали познакомить с кем-то — и исчезали. Кто-то пытался меня остановить, кто-то предостерегал. Они притворялись непонимающими, когда я их спрашивал, смеялись мне в лицо, говорили, что меня ждут проблемы.

Так продолжалось до ноября 1987 года, до проходящего в храме Ханадзоно, что на Синдзюку в Токио, фестиваля под названием Отори — ярмарки талисманов, масок и цветов, а также божеств на удачу из пластмассы или красного дерева. Вокруг храма Ханадзоно — многочисленные переулки прилавков, у входа в каждый переулок вывеска из ткани: «Компания Киносита», «Объединение Симоносе-ки», «Компания „Любовь к Родине“».

Одна из вывесок гласит: «Объединение Кёкусин-кай», и я вспоминаю, что это одна из самых грозных семей якудза в Токио, во главе которой стоит босс Окава, и что он — босс того самого Иэяси, которого я встретил в Сугамо четыре года назад.

По периметру переулка развешены гирлянды из разноцветных лампочек, рядом с одним из прилавков — он, Кен-ичи Фукуока, гангстер-поэт.

Низкого роста, в кепке, поверх футболки — пиджак в полоску, он стоит широко расставив ноги. Под кепкой — лысина.

Кен-ичи Фукуока здесь главный, и все отвешивают ему глубокие поклоны. Окруженный парой телохранителей, он мило улыбается. У одного из телохранителей Кен-ичи небольшая черная сумка под мышкой (интересно, что у него там?), другой же заботливо протягивает боссу огонь для сигареты или что-нибудь еще, оказывая ему различные услуги по едва заметному намеку: движению ноздрей, легкому наклону головы или поднятию мизинца.

Нет сомнения, что этот человек внушает уважение (или страх?) людям, находящимся там. Но он оглядывается по сторонам и как будто хочет в другое место. Его узкие глаза измучены годами безжалостного выживания, в них словно таится какая-то мольба, как у молодого подростка, готового в любой момент перейти в наступление.

Оасака стоит рядом с прилавком и разговаривает с продавцом. Я подхожу к прилавку и спрашиваю его, сколько стоят украшения. Он всматривается в меня, после чего начинает лекцию о религиозной символике масок. Понял ли я? Понял, отвечаю я. Какое хорошее владение японским, говорит он. Да нет, ничего особенного, говорю я.

Вдруг он произносит: «Саке!» — и две маленькие стопки подаются нам для приветствия. Я подаю ему стопку, беру свою и произношу:

— Вкусив из этой чаши… мы становимся братьями с этого момента и навсегда. Вступай на путь скитальцев, рыцарь беспредела!

Вокруг тишина. Тишина, застывшая в воздухе.

Два телохранителя что-то ворчат. Оасака опомнился первым и спросил:

— Откуда вам это известно? Где вы узнали эту клятву?

— Из фильмов. Из фильмов о якудза.

Оасака ненадолго задумывается, после чего начинает хохотать. Он приказывает, чтобы мне налили еще.

Я вынимаю свою визитную карточку и говорю ему, чего я хочу. Он внимательно вглядывается в визитку и громко читает вслух:

— «Центр изучения культур Азии и Африки, Токийский университет по изучению иностранных культур. Яков Раз, профессор из Израиля, читающий курс лекций в Токийском университете…» — Он пытается произнести мое имя: — Якобу Разу. Профессор в университете?! Мы — гангстеры. Преступники, правонарушители, понимаете? Чего интересного в мире гангстеров? И вообще, кто даст вам право войти сюда?

— Не знаю. Быть может, вы, нет?

— Я?

— Да, я бы хотел познакомиться с боссом Окавой.

Молчание.

— Наш босс — большой человек. Во всем нашем мире ему нет равного. И я не знаю, согласится ли он говорить с вами.

Молчание.

— Но я поговорю с ним в любом случае, — говорит он.

Оасака достает визитку с роскошной вьющейся каллиграфией золотыми буквами:

Семья Кёкусин-кай

Подразделение Окава-кай

Дом Кен-ичи

Глава дома Кен-ичи Фукуока

Он пишет на ней свой домашний номер, и два человека в черном, стоящие вокруг него, переглядываются. Я отвечаю глубоким поклоном, преисполненный искренней благодарности.

Через две недели он позвонит мне и взволнованно сообщит:

— Якобу-сэнсэй! Это Оасака! Он согласился. Он поговорит с вами! Приходите на следующей неделе в гостиницу «Вашингтон» на Синдзюку! Второй этаж! Зал «Мурасаки»! У нас будет банкет. Приходите в шесть тридцать, до начала банкета, и спросите меня. Он придет поговорить с вами. А потом посмотрим! Вы знаете, он даже не рассердился! До свидания! Вы просто не представляете, как вам повезло!

В гостинице «Вашингтон» всё белого цвета — официанты в белом, белая стойка регистрации. На втором этаже, перед входом в зал «Мурасаки» фиолетового цвета, стоит несколько десятков мужчин. Их костюмы белые, розовые, фиолетовые и полосатые. Галстуки широкие и цветные. Нагрудные значки из платины, золота и меди на лацканах пиджаков. Много темных очков. Очень короткие волосы или завивка «пама». Запах парфюма, гладкие лица в шрамах. Туфли белые, розовые, иногда черно-белые. Постояльцы гостиницы обходят это место стороной. Официанты и официантки глубоко кланяются, подавая напитки.

Я обращаю внимание на одного из них, выделяющегося из толпы, непохожего на других. Лицо у него как у японца, но нос прямой, европейский, и русые, некрашеные волосы. Я слышу, как кто-то зовет его «Джейми». Мне любопытно, кто это. При случае спрошу о нем.

Я стою у лестницы с большой бутылкой саке в руках для Кен-ичи в знак благодарности за его усилия и помощь в организации встречи с великим боссом. Я не уверен, стоит ли делать этот шаг. Но я уже здесь, и обратного пути нет. Люди, сидящие за столом регистрации банкета, обо мне уже знают. Все вежливы со мной. Оасака встречает меня глубоким поклоном, он — воплощение японской вежливости. Меня провожают в пустой зал. Проходят минуты. Снаружи вдруг доносится: «Осссссс!»[26], и он заходит.

Босс Окава. С ним двое. Один из них, Кен-ичи Фукуока, шустрый и взволнованный. Блестящий лоб, черное кимоно и ирэдзуми, выглядывающее из-под рукавов. Другой, в синем шелковом костюме и фиолетовом галстуке, с маленькой бородкой и лицом, будто выточенным из камня. Его голова в коротких шипах. Что-то небольшое выпирает из-под подмышки. Пистолет? Познакомьтесь с Тецуя Фудзита.

Окава отличается от других якудза. Внешне он выглядит, как и миллионы других японцев, замечаю я. Очки в тонкой позолоченной оправе, жидкие, тщательно уложенные волосы, бежевый костюм, галстук выдержанных тонов. Ничего особенного. Все люди, с нетерпением ожидающие снаружи, принадлежат будто к другому миру, не имеющему ничего общего с этим человеком. Но он — их босс, абсолютный правитель.

А вот взгляд у него не такой, как у остальных. Не угрожающий взгляд, как у тех, что снаружи, не заносчивый, не извиняющийся, не опасающийся, не устрашающий, а спокойный, глубоко пронизывающий. Выжидающий взгляд.

Он садится рядом со мной. Долго смотрит на меня, улыбается и спрашивает:

— Чего вы хотите?

Протягиваю ему визитку и объясняю. Я хочу провести исследование вашей культуры, ваших обычаев. Я не хочу изучать вас по книгам, через полицейских, журналистов или исследователей, которые провели в вашем обществе пару часов. Хочу узнать вас изнутри и изучать вас в течение длительного периода. Говорю быстро, как будто другой возможности у меня не будет, как будто мне нечего терять.

Он молчит, несколько минут смотрит на меня, не проронив ни слова. Наконец он улыбается и говорит:

— Хорошо, я буду содействовать вам. Сегодня останьтесь на банкет, а в ближайшее воскресенье приходите ко мне домой, там поговорим.

И тут появляется Тецуя, сопровождавший его сюда. Он говорит мне:

— Сэнсэй, я заеду за вами. Дайте адрес.

— Нет, нет! Не надо, я доеду сам.

— Нет, сэнсэй, я за вами заеду! Адрес!

Я даю адрес.

Я остаюсь на банкет, меня сажают на почетное место рядом с Окавой.

Банкет. Приветствия, завуалированные речи об укреплении сил семьи Кёкусин-кай в «нашем мире» — мире якудза. Слухи о политических связях и союзах с другими «организациями». Для непосвященного уха — это просто собрание деловой организации, подводящей итоги успешно прожитого года. Много еды, напитков и хорошо ведущих себя молодых людей в отутюженных костюмах. Вторая половина банкета — увеселительная часть. Красивая девушка поднимается на сцену. Освещение гаснет, и выражение сдержанной правильности на лицах присутствующих меняется на вожделение, с которым эти люди рассматривают тело этой прекрасной девушки с потрясающе округлым бюстом. Девушки, исполняющей красивый и искушающий танец, девушки с руками и ногами внушительных размеров — трансвестита.

Замерзшая звезда

Летает в небе.

Холод паука за решеткой.

Воскресенье после банкета. Рядом с моим домом, который находится в маленьком районе на западе Токио, появляется огромный черный «Мерседес-Бенц» с затемненными стеклами, из которого выходит Тецуя в черном костюме и глубоко кланяется мне. Соседи подглядывают. Они знают, кому принадлежат черные машины, кто такие эти люди с коротко остриженными волосами. Что рядом с ними делает профессор из Израиля?

Я сажусь в машину, попадая в мир, который до этого момента видел лишь в кино. Внутри — роскошный салон. Бар с разнообразными напитками, телевизор, доска для игры в го[27], бархатные занавески на окнах. Тецуя сидит рядом с водителем. Сначала он сдержан и официален, но уже через несколько минут начинает улыбаться. Мои вопросы, его вопросы — кто, откуда и почему? Он старается не распространяться о себе и рассказывает в основном о жизни босса Окавы. «Мы, якудза, — говорит он, — и японцы-катаги не в ладах. Катаги ненавидят якудза, все без исключения».

Тецуя говорит, что боится японцев-катаги. Что ни разу в жизни не ездил на поезде, только на машинах и на самолетах. Мы болтаем, и я забываю о том, что я — расчувствовавшийся исследователь. Он забывает, что должен представлять якудза. Поездка по Токио длится долго, целый час. В конце поездки мы становимся настоящими приятелями, и он приглашает меня к себе домой на следующей неделе.

После долгой дороги по петляющим улочкам мы оказываемся перед домом босса Окавы. Жилой район верхушки среднего класса. Частные дома, участки, частные стоянки машин. Мы заезжаем на стоянку и спускаемся к входу в дом. Снимаем обувь; у входа стоит жена Окавы, приятная и вежливая. Прихожая, как и в тысячах других японских домов. Телохранителей не видно. Если они и есть, то они хорошо скрываются. Мы приглашены в гостиную, оформленную с элементами европейского стиля: кресла, высокий стол, диван, большое пианино. Кто на нем играет? На одной из стен — изображение павлина, освещенное разными переливающимися цветами с помощью встроенного электрического механизма.

Я нахожусь в доме одного из самых великих, могущественных, уважаемых и почитаемых боссов в мире якудза, босса Окавы.

Появляется молодая красивая девушка. Ее мне представляют как девятнадцатилетнюю дочь Окавы, Мицуко. Она учится в университете, изучает христианство и искусство Запада. Мицуко пристально рассматривает меня. Потом появляется еще одна дочка Окавы, Кейко, она немного младше Мицуко. Девушки зовут Тецуя «дядя Тецуя», и видно, что между ними есть близость и взаимная симпатия. Тецуя, как позднее рассказали мне, является одним из трех «наводящих ужас» якудза на востоке и севере страны, его боятся по всему Тохоку и Хоккайдо.

Здесь же он подает чай и скромно прислуживает.

Жена Окавы приносит нам закуски и напитки. Тецуя помогает ей, после чего они исчезают. Мы остаемся одни в комнате.

Я достаю диктофон, спрашиваю разрешения записывать разговор. Окава говорит: «Пожалуйста». Включаю диктофон. В течение шести последующих часов мы говорим. Время от времени Окава повышает голос и спрашивает что-то или просит что-нибудь, ему мгновенно отвечают жена или Тецуя. Они появляются тут же. Такое впечатление, что они постоянно сидят в ожидании вопроса или просьбы от Окавы.

Иногда это вопрос о дате, чьем-то имени или событии либо просьба принести еду, напитки, какой-нибудь документ, книгу или записи организации. Все появляется без промедления. Шесть часов я спрашиваю, а он говорит без перерыва. Вежливый, интеллигентный и в то же время резкий. Окава не пытается приукрашивать факты, не пытается изображать японского Робин Гуда или что-то вроде того. Он ничем не напоминает образы боссов, о которых я читал в книгах и газетах.

Иногда он просит отключить диктофон и меняет тему разговора. Он рассказывает мне, что родился в Корее, что во время великой войны сидел в тюрьме за грабеж, что нашел дом в якудза, что он любит Корею, своих дочерей, жену и многочисленных сыновей. Что он хочет уважать этот мир и что осознает, насколько это тяжело. Что он видит гангстеризацию якудза и обеспокоен этим и что ему нездоровится.

Исповедь босса Окавы

Я кореец, не японец. Мое настоящее имя Чонг. Приехал сюда ребенком из Кореи, с отцом, чтобы найти работу. Это были дни бедности и нужды. Моя семья жила в нищете. Тогда, в дни великой войны, корейцы являлись гражданами Японии, но царила дискриминация, как и сегодня. Было тяжело, и я начал водиться с хулиганами.

И вот мне все это надоело. Однажды нам стало совсем нечего есть. В моей жизни появляется кто-то. Он рассказывает, предлагает, организовывает, собирает, дает оружие, находит машину и водителя, убеждает. По ночам за городом мы учимся стрелять по дереву, пока оно не рассыпается изнутри. Однажды собираемся и едем, сердце бешено стучит. Дом на окраине города, бамбуковый забор, темно. Вот они — деньги, предметы искусства, красивые вещи. Момент радости, момент страха, бурлящая кровь. В руках оружие, впереди богатство и конец позору. И тут полиция! Звук глухого удара, кто-то падает с искаженным лицом, и его больше нет… Семь лет в тюрьме. Конец войны. Говорят, что американцы раздают оружие. Я меняю имя Чонг на Окава, японское имя…

Он рассказывал мне свою историю шесть часов. Мы устали. Когда мы закончили, он позвал Тецуя и сказал:

— Начнем с Сёба-вари. Покажи ему Сёба-вари. Сёба-вари — это церемония распределения мест на прилавках перед фестивалем мацури. Процесс аккуратного уравновешивания сил, наблюдая за которым многое понимаешь. Послезавтра будет церемония Сёба-вари в храме Хатиман рядом с городом Васэда. Поезжайте туда вдвоем.

Постепенно я представлю вас своим сыновьям кобун, моим ребятам, и другим боссам. Все произойдет постепенно, никогда не спешите. Посмотрим, как пойдут дела. Вы будете наблюдать за нами и ходить на встречи. Поезжайте домой к Тецуя и посмотрите, как он живет, у него славный малыш. Начните с этого, и посмотрим.

Вы из Израиля. Вы, евреи, должны понимать нас. Ведь мы такие же скитальцы и отверженные. Мы нашли свои способы зарабатывать себе на жизнь, свои способы снискать уважение и создали свой язык. Мы — такие же, как и вы, евреи, сэнсэй.

— Спасибо, — говорю я в конце этого длинного дня.

Мы оба устали.

— Я хочу изучать вас, быть с вами, наблюдать за вами, но, кроме этого, у меня есть одна просьба. Я хочу найти человека, который исчез. Он дорог мне, и я переживаю за него.

И я рассказываю ему историю Юки. Он выслушал и сказал:

— Как вы уже поняли, я обладаю силой здесь, в мире якудза. И тем не менее я не могу ничего обещать. Якудза — это мир исчезающих людей. Иногда по собственному желанию, иногда по другим причинам. Но я проверю, я постараюсь. Спокойной ночи.

В течение долгих часов последующих разговоров с ним — у него дома, в офисе семьи, в кафе и чайных, в изакая, в номия, на горячих источниках — Окава мне много чего рассказывал, будто не мог насытиться. Будто знал, что скоро умрет. Не насытился этими рассказами и я.

— Посмотрите Сёба-вари. Мацури — это душа Японии. Фестивали мацури продолжаются от одного-двух до десяти дней. И на них мы достойно зарабатываем. На небольшие мацури приходят сотни людей, на средней величины мацури приходят тысячи, на большие приходят десятки тысяч. Есть несколько мацури в Японии, на которые приходят миллионы. Это фестиваль Кобо Дайси в Кавасаки, например. Мацури — это достойный заработок, миллионы иен, которые не облагаются налогом. Что скажете? Может быть, хотите попробовать предсказывать будущее или продавать сладкий лед или жареных осьминогов? Поезжайте туда.

Я еду на фестиваль за два дня до его начала, к храму Хатиман недалеко от Университета Васеда, в котором я учился пятнадцать лет назад. Мрачные на вид якудза собираются во дворе храма, все курят. Кто же управляет этими людьми? В дальнем углу двора под деревом стоит стол, за которым сидят двое. Неподалеку находится беседка. В ней сидит человек в темных очках и в черном кимоно. Судя по всему, он пользуется большим авторитетом. По двум сторонам от него — молодчики, спешащие подать чай, поджечь сигарету или подать веер.

В воздухе ощутимо напряжение. Люди перешептываются, их взгляды направлены в сторону, как будто они кого-то ожидают.

— Что здесь происходит? — спрашиваю я Тецуя.

Он шепчет:

— Не здесь, не сейчас.

Тецуя отводит меня в отдаленный угол и рассказывает:

— В последнее время люди из Ямада-гуми пытаются любыми способами попасть в Токио. До настоящего времени Ямада-гуми, согласно договоренности между главными семьями, действовали только на западе Японии — в Кобэ, Осаке, Киото — и не переходили границ города Нагоя. Но в последнее время они пытаются все больше и больше приблизиться к Токио и его окрестностям. Не так давно началась небольшая разборка в Саппоро, на Хоккайдо. Пока что нам удается контролировать ситуацию. Если не остановим их вовремя, быть войне.

— И что же происходит здесь сегодня?

— Они пытаются внедриться в этот мацури. Здесь неплохие заработки. Они пытаются определить степень нашей устойчивости.

Напряжение растет. И вот появляются трое из Ямада-гуми — в костюмах и при галстуках, в темных очках. Их головы слегка склонены, и сложно определить, что царит в их взглядах — наглость или покорность. Они останавливаются в стороне. Один из находящихся здесь якудза подходит к ним. Тихо переговариваются. Якудза указывает на беседку. Трое незнакомцев поправляют костюмы, выпрямляются и направляются к беседке. Сидящий в беседке будто не замечает их. Он курит, его глаза скрываются за черными очками.

Трое приближаются, останавливаются метрах в пяти от беседки. Один из них подходит немного ближе, останавливается. Вдруг он странно подается всем телом вперед. Расставляет ноги, левую руку кладет на спину, правую на правое колено и ладонью вверх, чтобы показать, что он безоружен. Мужчина произносит покорным голосом:

— Я, бедный и ничтожный сын семьи Кокусуй, возглавляемой великим боссом Инабой Седьмым, прибыл сюда из района Мацудайра, что в Нагано. Мой родитель — великий и уважаемый босс Сайто Третий, равно как и прадеды его со времен Эдо, правит в Мацудайре. Ничего не значащий сын для могущественного Сайто, словно пыль у ваших ног, я отдаю себя в ваши руки, босс Маэда, и я безоружен. Дайте мне приют и научите меня законам гокудо — мира беспредела. Я в ваших руках, защитите меня, потому что я чужой в этом городе и сацу[28] преследует меня. Я согласен на все. Я проделал долгий путь до этих мест, чтобы прокормить свою семью, жену и детей, дабы быть достойным сыном великой семьи Кокусуй из Нагано. Возьмите меня под свое покровительство в дни мацури и дайте мне скромное место на окраинах ярмарки, чтобы заработать на рис для моей семьи.

Человек в беседке, босс Маэда, неподвижен. Он курит и безучастно смотрит в сторону кланяющегося Мацумуры. Затем поворачивается по направлению к тем двоим, что пришли с ним, и к людям, сидящим за столом. Все немного склоняют головы. Он переводит взгляд назад, на все еще кланяющегося Мацумуру. Они смотрят друг на друга. Мацумура кланяется еще ниже. Маэда приветствует его легким кивком головы.

— Хорошо, — говорит он, — мир беспредела не бросит преследуемого брата. Мы дадим вам немного из того, что у нас есть. Этот мацури очень скромный, и здесь не будет достаточного заработка для наших сыновей, но мы разделим его с вами. Я разрешаю тебе пойти к столу, получить место и прилавок. Привози свой товар и зарабатывай достойно.

Мацумура выпрямляется и отвешивает очень низкий поклон. Встает, чтобы идти. Босс Маэда добавляет:

— И вернись для разговора после приготовления прилавка.

Мацумура остановился, смотрит на Маэду, кланяется и идет к столу. Заметив меня, он замедляет шаг. Продолжает идти дальше. Подойдя к столу, кланяется еще раз, обменивается поклонами с сидящими за столом. Рядом со столом расстилают карту, вокруг которой все собираются. Мацумура смотрит на карту. На ней — многочисленные улицы прилавков, каждый из которых, начиная от храма и дальше, пронумерован. Главная улица — та, что соединяет храм и главную дорогу. Места, расположенные вблизи храма, — хорошие, те, что дальше от храма, — хуже. Семья, приехавшая отдохнуть на мацури, обычно сначала идет к храму, получить благословение и помолиться, затем поворачивает налево, к еде, напиткам, игрушкам, одежде, золотым рыбкам, сладостям, талисманам.

— За неделю мацури можно заработать много денег, сэнсэй, — говорит мне Тецуя. — Деньги наличными, без налогов. И еще есть дань за покровительство. Те, кто не принадлежит к якудза, платят мне дань, а я оберегаю их от нападок и, может быть, дам им место получше в следующий раз или на мацури, который пройдет на следующей неделе в городе Омия. Сколько мне платят? В зависимости от места. Потому что продавцы неплохо зарабатывают. Потому что они наглые. Потому что у них есть свои боссы, и с них можно требовать больше денег. Те, кто относится к организации, должны платить больше, не так ли? А одиноких волков, у которых нет покровителей, защищаю я, правильно?

Ответственный за распределение мест начинает объявлять:

— Курокава, номер семьдесят пять!

Курокава кланяется, кладет конверт на стол и идет устанавливать свой прилавок. «Сумиёси! Семьдесят четыре!» — и так далее. Все напряжены, поскорее хотят узнать номера своих мест. Что же достанется людям из Ямада-гуми? И за чей счет? Кто разозлится? Кто сделает себе маленькую пометку? Кто, быть может, схватит что-нибудь? Чем меньше остается номеров, тем больше напряжение.

И вот: «Мацумура! Сорок пять!» Мацумура из Ямада-гуми кладет конверт, глубоко кланяется и идет устанавливать прилавок. После номера «25» кто-то поднимает руку. Перерыв. Потасовка. Перешептывания. Повсюду раздается ворчание. Люди возвращаются к прилавку. Только Тецуя спокоен, почти весел.

— Большинство людей знают заранее, какой прилавок получат. Карта готова еще со вчерашнего дня. Большинство мест не меняется по несколько лет. Место такое-то и такое-то семьи такой-то и такой-то и так далее. Вчера позвонил один босс из города Сэндай и попросил хорошее место для своего нового сына-кобун и пообещал хорошее место для моего сына на большом мацури в Сэндае. Вот так, еще до того, как приезжаешь на Сёба-вари, уже все известно. Эта карта очень деликатная, сэнсэй. Тот, кто пытается ее изменить, навлекает на себя большую опасность. Эта карта устанавливает баланс распределения сил в округе. За ней стоит очень хрупкая сеть отношений между семьями, между боссами. Баш на баш. Ты можешь поменять ее, только если можешь заплатить за необходимое изменение. Или решить вопрос с помощью оружия. Но это очень уж непрочный баланс, и нужна веская причина, чтобы осмелиться воспользоваться оружием для получения хорошего места на мацури, очень весомая причина.

Эти трое из Ямада-гуми объявились здесь сегодня, и баланс нарушен. Им нельзя отказать. Нельзя отказать якудза, заявляющему, что он скрывается от полиции. Но они используют это прием, чтобы проникнуть к нам. Это нечестно, и они за это заплатят. Так что вы говорите по поводу моего предложения? Будете предсказателем будущего или продавцом жареных осьминогов? Что скажете? Ваш прилавок будет очень популярен. Гайдзин — предсказатель будущего. Уффф! Это будет гвоздем программы… — И хохочет.

Все уже заняты приготовлением прилавков и доставкой товаров. Маэда идет к храму, у него в руках конверт, перевязанный черными ленточками, — дань храму. Дань храму?!

Несколько продавцов обдумывают, как они будут зазывать и соблазнять покупателей, подготавливаясь к завтрашнему дню.

— Эй! Ты, ты! Малыш! Иди сюда, подходи! Золотые рыбки! Трансформеры! Смотри, какие животные! Скажи-ка папе!

На следующий день начинается мацури, и все вокруг превращается в место, изобилующее цветами, звуками, музыкой, криками продавцов, голосами детей в цветных кимоно: девочки в красных, мальчики в синих. Вечером загораются красные бумажные фонари. Лица, пылающие от саке и пива. Ликующие дети. Даже жесткие лица по другую сторону прилавков и те порой смягчаются при виде детей. Некоторые, замечаю я, смотрят на посетителей враждебно. Некоторые стоят далеко в глубине прилавка, как за крепкой стеной.

Прилавки щедро разукрашены разными цветами. Пирожные в форме животных, оленей, лягушек, жирафов, мишек панда. Прилавки с жареными осьминогами. В одних делают запеканки из яиц и овощей с большим количеством имбиря. В других продают суси. Футболки, дешевые юката[29], кимоно с рук, горы товаров. Игры на меткость, игры на везение. Вещи, игрушки, декоративные рыбки, деревца бонсай, разные предметы, освещенные в храмах, маски, лекарства, средства от недугов. Ювелиры, мастера стеклянных кукол, бумажных кукол, кукол из теста, изготовители статуэток. Различные умельцы и жрецы инь — ян, предсказатели по рукам, астрологи, читающие по лицам, колдуны, предсказатели будущего по ушам, по пальцам, по глазам, по году рождения, моменту рождения, по различным приборам. Воздушные гимнасты, акробаты, рассказчики баек, клоуны, а также благословляющие и читающие сутры. Циновки с разложенными на них предметами искусства, антиквариатом, статуэтками, традиционными инструментами.

— Семь видов невиданных приправ, мадам! Смесь, приготовленная специально для вас! Вот, я готовлю только для вас! Попробуйте, попробуйте, мадам! Секретный рецепт с горы Осорэ-сан! Рецепт жрецов Ямабуси! Для здоровья! Для постели! Для приправ! Для похудения! Для хорошей памяти! Для забывания!

Горы приправ всевозможных цветов разложены многочисленными холмиками на прилавке. Продавец шустро берет горсть приправ, аккуратно бросает в деревянную емкость и активно перемешивает. Женщина без колебаний указывает на тот или иной порошок.

Молодежь, по одному или парами, сидит с взволнованными лицами рядом со знахарями в черных головных уборах и черных мантиях или рядом с женщинами в вуалях, освещенными светом маленьких бумажных ламп. Юноши и девушки с волнением ожидают того, что скажут загадочные люди. О вступительном экзамене в университет, об интервью на работе, об изменяющем супруге, о жизни после смерти, о болях в животе, о кашле, о болезни мамы, о зависти соседа, об одиночестве в постели, о болях и радостях, приходящих за ними, об известном и о неизвестном.

И я. Три дня я продаю размельченный лед разных цветов и неплохо зарабатываю себе на рис. Может, из-за ледяных хлопьев, вымоченных в сиропе, а может, из-за того, что я чужеземный клоун из далекой страны, продающий цветной лед японской детворе.

Раз в час меня заменяют, и тогда Тецуя берет меня в неизведанный мир, расположенный за прилавками. В последующие месяцы я побываю с ним и на мацури в честь других праздников.

В канун нового, 1988 года он возьмет меня на огромный мацури Кобо Дайси в Кавасаки.

Мацури Кобо Дайси — это большой праздник в честь буддийского учителя, жившего в седьмом веке. Этот мацури проходит в храме Дайси, расположенном в городе Кавасаки. Он привлекает к себе в течение трех первых дней года около трех миллионов посетителей из близлежащих мест, Канто и отдаленных районов. Это означает большие заработки для якудза. Здесь ведут дела несколько семей, полностью управляющих ярмаркой и тысячами прилавков вокруг храма.

Мы обходим прилавки с тыльной стороны, там, где располагается город якудза. Тецуя представляет меня людям по ту сторону ярмарки. После обмена новогодними приветствиями он представляет мне разных людей: «Это мой старший брат», «Это моя старшая сестра», «Это мой равный брат, „пять на пять“, как мы говорим», «Это мой сын». И еще: «Как твой малыш?», «Посмотрите на снимок моего мальчика», «Передавай привет Масако-тян», «Как твоя нога?», «Как расходятся рубашки?» Так он проводит время в переулках временного города якудза, установленного здесь. Сейчас они — постоянные жители. А японцы катаги, что приходят на мацури, — гости, скитальцы, временные посетители.

Постепенно я распознаю дешевые товары и те, что подделаны частично или полностью. Я вижу, как опрыскивают птенцов позолотой, дабы привлечь внимание детей, которые будут тянуть за рукав родителей и просить, чтобы те купили им немного «таких милых цыпляток». Я слышу, что это «цыплятки-самочки», что, быть может, они снесут яички. Про кукурузу на прилавке говорят, что она привезена из прекрасных ферм на Хоккайдо, но я знаю, что она была куплена час назад в супермаркете соседнего квартала. Как и деревца бонсай без корней.

Чудодейственные снадобья, эликсиры и средства и продавцы, усердно восхваляющие чудеса, которые они творят. Они восхваляют громкими голосами имена ученых («из самого Токийского университета и из Гарварда, что в Америке!!!»), открывших их после долгих и тщательных исследований. Но я-то знаю, кто и как приготовил их и какими лечебными свойствами они на самом деле обладают. Но, может быть, они правы, кто знает. Кто знает, откуда появляются лечебные свойства. Быть может, есть здесь такой-то корень, сорняк, рог африканского носорога, печень сибирского медведя, лапа бангладешского тигра, порошок из панциря индонезийской черепахи, перемолотая ящерица из Сечуаня, череп обезьян с Хоккайдо, огромный цветок с Суматры, сушеный морской конек с Таити, зеленый гриб с берегов Амазонки, птичье гнездо из пещер залива Халонг, лягушачья слюна из Кюсю, которые послужат лекарством от боли в сердце или спине, потери зрения, слабого желудка, потускневших надежд, неизлечимой утраты, изогнутой спины или тяжести в коленях. Кто знает?! Я незаметно превращаюсь в опытного продавца.

Они отличаются искусной торговлей, умелым представлением товара, громкостью голоса, легким сумасшествием в словах. Они словно танцуют с толпой, получая от этого явное удовольствие. Подмигивают окружающим. Но есть и молодые продавцы. Они другие — собранные, враждебные. Я разговариваю с ними. Работа здесь — это только начало, говорят они, курс молодого бойца, который поможет занять «весомые» места в мире якудза. Места, где есть большие деньги, говорят они, уважение, опасность, волнение и статус. Их ждут игорный бизнес, проституция, амфетамины и наркотики, маклерство, деловой мир, связи с миром политики. Они покажут всему обществу, всем домашним, кто они на самом деле. Так они отплатят обществу за бойкоты, насмешки, взгляды, клички, низкие оценки. Они задавят всех. Задавят без стыда. Они — новое поколение. Они будут как Окава, Ватанабэ, Таока, легендарные великие якудза. И даже круче их. А может быть, и не будут такими, как они. Они будут новым поколением, другим, отчаянным, жестоким, без мягкотелых законов старого мира. Они создадут новую якудза, которая будет словно режущий, острый, блестящий красивой кровью на металле меч. Битва лицом к лицу с обществом. У них будут шелковые костюмы, красивые девочки, сверкающие машины, много телохранителей и наколки ирэдзуми по всему телу. Журналисты будут умолять их о трехминутном интервью. Им будут покорно кланяться, их будут уважать, очень уважать. А если придет смерть — ничего страшного. Они умрут, украшенные наколками, со всей японской мифологией, изображенной на их коже.

А сейчас они временно продают жареных каракатиц за триста иен детворе, пришедшей на мацури со своими родителями. Выручку отдадут боссу и получат от него еду, ночлег, деньги на карманные расходы и много важных напутствий о здешних порядках.

Одному из этих молодых людей, Симуре, девятнадцать. Он встречает меня утром, и мы идем в общественную баню сэнто. Я вижу на его теле незаконченные рисунки ирэдзуми. Начерченные эскизы раскрашены лишь наполовину. Я спрашиваю его о наколках. И он говорит мне: «Хотите посмотреть, как мне это делают? Пойдемте со мной».

И я пошел с ним.

Мы идем к Хорияме — мастеру татуировок ирэдзуми. Во всей Японии есть еще лишь два-три таких мастера, не больше.

Хорияма склоняется над Симурой, лежащим на животе. Он опускает иголку в сосуд с фиолетовой краской и объясняет мне правила искусства ирэдзуми.

Опускаем иглу в стакан с краской. Кладем кисть левой руки на спину клиента, а правую руку кладем на кисть левой.

Он направляет иглу к глазу дракона на спине Симуры и втыкает ее под кожу. Глаз дракона закрашивается фиолетовым. Симура напряжен, его лицо корчится от боли, но он старается изобразить улыбку.

Опускаем иглу в краску — оранжевую, например, — возвращаемся и протыкаем иглой кожу Симуры.

Он протыкает кожу по краям глаз дракона. Кожа Симуры шафранового цвета, и половина дракона, будто мучаясь от боли, извивается на его спине. Хорияма берет несколько игл, связанных между собой, и опускает их в краску.

Он что-то говорит Симуре, тот кивает и напрягается. Хорияма успокаивает его.

Вновь опускаем кисть левой руки на спину клиента и кладем на нее кисть правой руки, держащую иглу. Уверенной рукой вонзаем иглу в спину клиента. Делаем это чередой быстрых вонзаний.

Уверенной рукой он вонзает несколько иголок одновременно в спину Симуры. Повторяет движение. Симура кричит. Хорияма вытирает пот вокруг раскрашенной раны, которая будет головой дракона. Он вытирает пот и со своего лба. Я смотрю на Симуру. Юноша смотрит на меня и улыбается.

Позднее Симура покажет мне свою грудь с татуировкой символа семьи — яркими цветами.

Он говорит мне:

— Это красиво. Это сексуально, это мужественно, и девочки это обожают. Иду я, к примеру, с девочкой в рубашке с длинными рукавами. Нужно всегда носить только длинные рукава, так приказал босс. Мне не нужны проблемы с окружающими. Вы ведь видели, есть общественные бани, где написано: «Клиентам с татуировками вход воспрещен!» Поэтому я хожу с длинными рукавами. На море я прикрываюсь полотенцем, но иногда просто нет выхода, и я обнажаю их, ведь я хочу войти в воду. Я гуляю с девочкой, а она сначала не знает о том, кто я. И вдруг часть руки оголилась или я сам немного обнажил, специально. И я вижу, как она остолбеневает, как у нее замирает дух. Она говорит: какой мужчина! И когда мы лежим в постели, я вижу, как она смотрит и тает. Даже сейчас, хоть на моем теле еще пока почти ничего нет.

И потом, ирэдзуми — это одежда, которую нельзя снять. Еще до того, как меня приняли в семью, я уже рисую себе ирэдзуми по всему телу, рисую символ семьи в центре груди, с именем босса, чьим сыном я хочу стать. Вы понимаете? Босс увидит, что для меня уже нет пути назад. И он очень это оценит. Я здесь навсегда, я не смогу больше быть японцем катаги. Я — якудза еще до того, как я стану им.

И потом, наколки мне о многом напоминают. Посмотрите, на моем теле есть иероглифы и слова, все время напоминающие мне о разных вещах, чтобы я никогда не забывал о них: «Терпение», «Сдержанность», «Скромность», «Верность»…

У других якудза, которые постарше, чем Симура, я вижу надписи: «Смелость», «Мир беспредела», «Гнев», — разные молитвы, образы божества Каннон[30], молнии, образы из театра кабуки, самураев, совершающих харакири, сказочных змей, драконов, мечи, паучьи сети, жар-птиц, символику жизни и смерти, скелеты, чудовищ и ведьм.

— Сделайте и вы себе, сэнсэй. Что скажете?

Я сижу в баре с боссом Комэтани, из Сэндая, что на севере. Он говорит мне, что собирается завещать свою кожу патологическому центру Токийского университета. Его разрисовал известный мастер ирэдзуми Хориёси Третий. И он, Комэтани, будет увековечен благодаря произведениям искусства на своей коже. Да, есть и те, кто продает свою кожу лабораториям еще при жизни. Те, кому нужны деньги и у кого нет достоинства. А когда они умрут, врачи — специалисты по сдиранию кожи «снимут с них кожу one piece[31], — говорит Комэтани, — и будут хранить ее в масле».

Потом они повесят ее в закрытых от воздуха рамках, и это произведение будет продано музею или частному коллекционеру.

— Если вам придется побывать в Центре патологии Токийского университета, то вы там обнаружите около ста таких произведений. Почившие боссы. Два-три из них были моими хорошими друзьями. На теле одного из них можно увидеть дырку от пули, убившей его!..

Мой собеседник начинает хохотать и там же, в баре, снимает с себя рубашку с длинными рукавами и обнажает тело, полностью разрисованное всевозможными цветами. Я ошарашен, как и двадцать подвыпивших клиентов бара, пятеро из которых тут же уходят.

Исповедь босса Окавы

После ограбления я семь лет сидел в тюрьме. Там я учился вести переговоры, изучал районы и соотношение сил, всё, что было необходимо для того, чтобы вступить в якудза, когда я выйду на свободу. На протяжении всей войны, да и после нее мое сердце продолжает принадлежать Корее. Но его часть принадлежит и Японии тоже. Я являюсь основным руководителем дружественного сообщества «Япония — Корея». Моя мама живет в Корее, в красивом доме, который я построил для нее в Сеуле. Часто езжу проведать ее. Мои девочки говорят немного по-корейски. Младшая, Кейко, не очень успешна в языках, но зато старшая, Мицуко, — гений. Знает английский, французский, испанский и корейский. Целыми днями читает. Ее корейский лучше моего! Я хочу показать Мицуко увеселительные места, которыми управляю: Синдзюку, Кабуки-чо, — но она предпочитает книги. Пустая трата времени, не так ли? Я не против книг и образования, но должен же быть баланс, верно? А у нее его нет.

Как видите, я и кореец, и японец одновременно. Является ли Япония моим домом? И да и нет. Мой настоящий дом — это якудза. Это не страна, это дом. Тысячи молодых людей, будь то японцы или корейцы, не удостоились бы достойной жизни, полной уважения, заработка, равенства, возможностей, без помощи якудза. Миура, великий босс семьи Кёкусин-кай, усыновил меня после моего освобождения из тюрьмы в конце войны. Он не спрашивал ни откуда я, ни о моем прошлом — ничего. Миура дал мне, помимо заработка, дом, тепло, уважение, защиту, доверие и друзей. Ничего из этого я бы не получил там, снаружи. Босс Миура — это мой настоящий отец. Его образ всегда будет в моем сердце. Он воспитал меня, объяснил, что такое «хорошо». Его фотография висит у меня в кабинете, его фотография висит у нас в офисе. Приходите к нам в офис…

Я пришел в офис. На стенах здания висят красные бумажные фонари с символом семьи. Вхожу внутрь, поднимаюсь по лестнице. Сильно пахнет сигаретами. На двери большими буквами надпись «Кёкусин-кай» и устрашающее изображение якудза с каменным лицом и расписанной разноцветными ирэдзуми грудью. Под ним символ семьи — два красных кленовых листка с самурайским мечом между ними.

Я захожу, Окавы еще нет. Группа молодых людей, некоторые из которых одеты в костюмы и галстуки, сидят вокруг стола и играют в игру маджонг. Остальные сидят на диване и смотрят телевизор. При моем появлении они встают, некоторые вскакивают с места и глубоко кланяются мне. Двое из них с голым торсом, один в наколках, другой без. Перед тем как я сажусь на диван, мне подают японский зеленый чай. Я смущен, они смущены.

На стене напротив висит огромный снимок создателя семьи, легендарного босса Миуры, в кимоно. Взгляд Миуры пронизывает тебя насквозь. Сбоку от снимка вьющейся иероглификой написано его имя. Под снимком стоит огромная, на полстены, статуя вырезанного из дерева орла с расправленными крыльями. Глаза у орла похожи на человеческие. Я знаю, что это всего лишь статуя, но эти глаза пугают меня. На другой стене огромная карта района, в котором расположен этот офис. Некоторые части района помечены красным, это владения семьи на Синдзюку. Рядом с картой большие круглые часы с нарисованным на них Микки-Маусом. За большим офисным столом восседает Сато, координатор поступающей информации и действий, он тоже в костюме и при галстуке, отвечает на телефонные звонки. Постоянно ворчит в телефонную трубку, шепчет, иногда рявкает что-то и поглядывает на большие часы, висящие напротив.

Люди входят и выходят. Здесь работают по очереди. Каждый день с девяти до шести работает новый состав. Сато, координатор, находится здесь как минимум год. До меня доходят слухи, что он не слишком хорошо проявил себя на деле, но его поддерживает босс.

Иногда сюда заходят люди, не относящиеся к якудза. Ближе к обеду пришел подросток и принес готовые обеды, затем появился продавец тофу и еще один катаги, просящий о помощи, но переговоры с ним происходили в другой комнате. Все входят, пригнувшись, осторожно, спешат поскорее удалиться.

Один раз зашел полицейский. Все удивительно вежливы с ним, подают ему чай. Он смотрит на меня, меня представляют. Он говорит: «Ах, вот как? Очень приятно». Задает присутствующим несущественные вопросы. С ним сплетничают, шутят. Через несколько минут он достает маленький блокнот, записывает что-то и уходит.

В три пополудни все немного нервничают, потому что вот-вот должен прибыть босс Окава. Когда он входит, все вскакивают на ноги, резко кланяются и выдыхают: «Осссссс!!!»

После того как Окава заканчивает свои дела в соседней комнате, он садится рядом со мной и говорит мне в присутствии молодежи:

— Почему у нас здесь офис? Почему мы здесь, внутри общества? Внутри района? Потому что якудза появились здесь раньше многих жителей района. Еще с периода Эдо[32] здесь, на расстоянии трех домов отсюда, находится дом легендарного босса Саэки. Его дом всегда был открыт для всех, не только для якудза. Саэки и его семья содержали синтоистский храм этого района, покупали микоси[33] для фестивалей. И по сей день вы можете наблюдать, как якудза несут микоси вокруг нашего района во время осенних празднеств и как девушки сходят с ума при виде их татуировок. Раньше многие боссы обращались за помощью к японцам катаги, и те помогали.

И еще мы гордимся своим вкладом в мацури, мы создаем там атмосферу. Мы — это традиция. Мы — это продавцы, знахари, увеселители, искусники и главные действующие лица на мацури.

Люди приходили к нам, чтобы решить проблемы с властями или личные вопросы. Мы решаем проблемы с большой скоростью и умением, в отличие от судов, ведь там каждый спор может продолжаться годы. Когда-то боссы якудза были самыми заметными личностями в округе, и они пользовались гораздо большим уважением, чем представители закона. И сегодня нас все еще уважают. Мы не скрываемся, и наши вывески ясно дают понять всем, кто мы. Наше положение особенно устойчиво в корейских и китайских общинах Японии, а также среди бураку — потомков людей, оскверненных в прошлом. Поймите, сэнсэй, корейцы, китайцы и люди бураку не чувствуют никакой преданности по отношению к Японии или японским властям. Они всегда полагались на помощь со стороны боссов из семей якудза или ближайших организаций. Средняя численность боссов якудза родом из Кореи или бураку очень велика. Я, например, один из них. Да и многие простые члены якудза принадлежат к этим группам. Здесь, в мире якудза, им обеспечивается равноправие, возможность проявить себя, преуспеть, а также уважение, то есть то, чего они никогда не увидят в японском мире.

Поэтому мы не трогаем соседних жителей. Мы приходим сюда в костюмах и галстуках, наш офис открыт с девяти до шести. Нет громкой музыки, нет наркотиков. Мы стараемся не выделяться. И, по крайней мере в определенных областях, мы даже сотрудничаем с полицией. Например, выходы из тюрьмы мы проводим в четыре утра, чтобы не мешать окружающим и не перегораживать дороги. Мы в определенной мере уважаем тех, кто не всегда уважает нас.

В офисе тишина. Молодежь безмолвно слушает речь босса, ловит каждое его слово. Притихшие, с широко раскрытыми глазами, они кивают головами в знак согласия. Еще бы, такой урок из уст самого Окавы.

Окава продолжает рассказывать быстро, с большим порывом. И тут звонит телефон. Координатор отвечает и говорит:

— Вас к телефону, босс.

Окава берет трубку и идет в другую комнату. Подает мне знак. Я следую за ним.

— Да, капитан Оба. Мне очень жаль это слышать. Конечно, я знаю этот район. Что вы говорите? Уже как два дня, и я не знал. Я извиняюсь за причиненные неудобства. Конечно, конечно, не беспокойтесь, не переживайте. Я буду рад содействовать вам. Считайте, что это дело улажено.

И он вешает трубку.

— Капитан Оба, ответственный за этот район. Есть проблемы с несколькими чимпира[34] в районе Синдзюку Ни-чомэ. Может, новенькие в округе появились, я ведь не всеми управляю. Тайваньцы, например. Но я это улажу, и район станет спокойным, как и прежде, уже сегодня ночью. Мы сотрудничаем с полицией по поводу поддержки спокойствия в округе. Не думайте, что тишина и спокойствие японских городов по ночам — это заслуга только полиции. Мы тоже много работаем в этом направлении. Это в наших интересах. Ёси, Таро, Чонг, Хисао!

Ёси, Таро, Чонг (кореец) и Хисао мгновенно появились и, как только Окава закончил отдавать приказания, исчезли после быстрого поклона и гортанного «ОСССССС!».

Окава садится в кресло. Отсылает движением руки молодчика, предлагающего поджечь сигарету, прикуривает сам. Парень вышел из комнаты, и мы остались одни. Окава смотрит на меня и говорит:

— Забудьте о том, что я говорил сегодня, сэнсэй. Все не так, уже совсем не так, как я говорил. Мы уже давно не платим дань храму. В большинстве мест, кроме более традиционных районов Ситамати, уже не хотят, чтобы мы несли микоси. В большинстве мест нас выгоняют из местных бань. Часть разборок, которые мы улаживаем, мы сами же и затеваем, а за остальные требуем много денег. Местные жители не любят нас, и полиция нас преследует. Мы ведем жестокую войну с вьетнамцами и китайцами. Им все равно, они готовы стрелять по любому поводу. Наши традиционные законы сейчас постепенно исчезают. Я вижу новое поколение, которое создает вокруг себя совсем другой мир. Жестокий, без ценностей. А у меня рак, моя печень разъедена, через год меня здесь не будет, и я не знаю, что будет с новым поколением. Поэтому забудьте обо всем, что я ранее говорил. Зачем я говорил это? Для молодых, сидящих там, чтобы хоть немного воспитать их. Я — кореец, который больше японец, чем сами японцы. Разве это не смешно?

И если вы хотите знать, вот информация о моей маленькой мести. Вчера мы, люди, которые вынуждены были эмигрировать из Кореи пятьдесят лет назад, навеки татуированные, бывшие отверженные и презренные, заключили договор о совместном управлении группой банков на севере. И может быть, мы спасем их от банкротства. Вы верите?

И я скажу вам еще кое-что. Я очень люблю Японию и не променяю ее на другую родину. Я также люблю Корею, Сеул, свою старую мать, что живет там и понятия не имеет о моих делах здесь. Я люблю звучание корейского языка, который не очень-то и понимаю и на котором дочка говорит лучше меня. Я люблю корейского императора Сэджонга. Он — это почти все, что мне известно о корейской истории, но она моя, даже если я ее и не знаю. И Корея, изумрудная страна, — это моя родина, и я не променяю ее ни на какую другую, так же как и Японию. Но мой дом — это якудза. В любом случае, у меня остается немного времени.

Однажды они уйдут из дома и не вернутся до утра, ни слова не сказав родителям. Они сядут на мотоциклы, возьмут с собой размалеванных девиц с рыжими волосами и соберутся в группу из тридцати мотоциклов у реки.

Иногда по ночам слышно, как они гоняют на мотоциклах, и пронизывающее жужжание моторов достигает домов, стоящих вдоль берегов реки. Подростки и обнимающие их сзади девчонки. Их может быть человек двадцать, тридцать или даже около сотни. Они подпрыгивают на мотоциклах в воздух. Завывание, тревога, жужжание, визг, жалобы, слезы и пение хора мотоциклов. Вопли моторов и одержимых девчонок, разрывающие воздух на части. Все это — дерзкий вызов окружающим.

Они выедут на дорогу и будут рычать моторами напротив полицейского участка. Безучастный полицейский посмотрит на них и запишет что-то в своем блокноте.

До наступления утра они передерутся между собой, наорутся вдоволь и разойдутся по домам. Их матери молча проглотят звук захлопывающейся двери, а рано встающие отцы к тому времени уже уйдут на работу.

Время от времени они будут ездить по большим дорогам Японии с наклоненной вперед головой и взглядом, полным ненависти. Они будут наводить страх на всех водителей на дорогах. Будут ехать рядом, выкрикивать гадости, окружать машины и нестись навстречу судьбе. И полицейские не посмеют им помешать. Потом на их пути встретится черная машина. Она помигает фарами, посигналит два раза, они посигналят в ответ и будут делать ей разные знаки руками. Это будет машина якудза. Когда-нибудь, скажут эти подростки в душе, и мы станем якудза. Только мы будем другими якудза.

И вот однажды, холодным утром, они незаметно уйдут из дома, не предупреждая родителей. Некоторым из них некого предупреждать.

Они уйдут из дома и больше не вернутся.

Они поедут в большой город на мотоцикле или на поезде, на деньги, которые сберегли или украли. Приедут и будут слоняться по улицам города, поражаясь ему, полные страха, с пустым от воспоминаний и надежд сердцем. Не бросив ни единого взгляда в сторону места, откуда они родом.

Подросток найдет подростка, подросток сойдется с подростком. Иногда нож, иногда кулак, иногда взгляд нирами — взгляд, способный убить. Они выберут главаря, и в их поступках уже не удастся разглядеть огромного страха, переполняющего их.

Однажды к ним обратится незнакомец и будет душевно говорить с ними. Они войдут в семью. У них будут отцы, братья и старшие сестры. И шрамы появятся один за другим, как древний шрифт жертвенности. Для своих старших они будут драить, чистить, приносить воду, чай и разные напитки, держать их детей в своих неуверенных руках и смотреть на своих старших братьев, то появляющихся, то исчезающих в семье. Склонив голову, будут они выполнять маленькие поручения, не ведущие ни к славе, ни к богатству, но исполненные скромности, покорности и сильного желания быть как босс. И надежды на то, что им это удастся.

Они взбунтуются против окружающего их мира, облачатся в красные и черные костюмы, блестящие туфли, и никто не посмеет встать у них на пути. Они будут жарить на огне блестящие комочки, похожие на сахар, — сябу, которые гайдзины называют «метамфетамин» и будут вкалывать их себе под кожу или же будут размельчать эти комочки в порошок и вдыхать их, и белые кристаллы будут ими управлять. У них будут короткие волосы, черные глаза за черными очками. Рядом с ними будут высокие рыжеволосые девчонки. Не пройдет и года, как они пойдут к мастеру татуировок, и он вырежет на их коже имя босса и большие цветы древних японских божеств. Они будут доставать пачки денег из потайных карманов и оставлять их здесь и там в обмен на небольшие услуги. Всех своих девушек они будут забрасывать деньгами в обмен на слезы, одиночество, страх и загадочное очарование, которому нет объяснения.

Однажды, когда кристаллы будут у них в артериях, они забьют до смерти, ранят кого-то или начнут стрелять. Тогда позовут босса, который запретит им принимать кристаллы. Однажды они опозорят семью. Они возьмут нож, принесут кусок белой ткани, приведут друга, чтобы держал их, закроют глаза и на счет «Раз!» отрежут конец мизинца, как когда-то делали проститутки, которые приносили маленькую часть мизинца своему возлюбленному в знак преданности, любви, верности, привязанности и непреклонности. И вот кровь разбрызгивается по белой ткани, и они приносят эту бело-красную жертву своему боссу: «Прости, это — тебе. Возьми это, отец, вот, возьми, я больше так не буду».

Они войдут в одну яму, потом в другую, с рукавами, засученными ровно настолько, чтобы намекнуть о красно-зеленых цветах на их руках. Их сердце наполнится радостью при мыслях о тех достойных людях, которые постепенно превращаются для них в ничто. Может, среди них будет отец, учитель права, душевный лекарь или социальный работник. Возможно, там будут все те честные люди, что их воспитывали.

Они будут ходить по улицам города с бумажником босса в руках, будут предлагать ему сигарету, поджигать ее. И все будут смотреть на них, и все будут знать, что они принадлежат к семье.

Потом за ними придут другие подростки, с мотоциклами или без, со взглядами, умоляющими, чтобы позволили им вступить в семью. Они согласятся и будут строгими и безжалостными.

И тогда появятся зависть, новые шрамы и битвы, в которых не будет смелости, а будет одна лишь показуха. И тогда появятся деньги. И когда они услышат о том, как их босс сгоряча убил соперника, то будут смотреть на него с благодарностью и восхищением, а он и не заметит их присутствия. Они отвесят поклон, встанут, пойдут и сдадутся полиции, скажут: «Это я убил». Годы в маленькой тюремной камере, душ три раза в неделю. Клочок неба за решеткой и воспоминания. Сказка о мире беспредела, не знающем компромиссов, и о настоящем мужчине, не знающем ничего, кроме боли, уважения, гордости, рыцарства и битв. Там, в маленькой камере, они проведут год и еще год, а затем получат признание.

И будут они высоко взлетать и лавировать вниз. Взмывать ввысь и терпеть безутешные крушения своих надежд. Вернутся и воспрянут, словно жар-птицы. Ночь за ночью они будут скитаться в мире страха, который сами создали, и будут видеть сны про людей, обмочившихся при одном только взгляде на них, и самих себя, безжалостных и жестоких. Их печень разрушена спиртным. Рядом будут женщины, которым давно все про них известно, и дети, которые их совсем не видят и не знают. А они просят любви и тешатся своей мужественностью.

Они умрут с разрушенной печенью и, быть может, завещают свою кожу лабораториям.

Радость — это

Урок поэзии

Раз в неделю.

Раз в неделю

Проповедь буддийского монаха.

Один из дней в обществе Тецуя. Мы начали свой день утром с церемонии, посвященной памяти одного из членов семьи, босса Ямады, очередной жертвы пока еще осторожной войны между семьями Кёкусин-кай и Ямада-гуми. Некоторые говорят, что эта война уже проиграна, из-за могущества Ямада-гуми. Но есть и те, что верят, что если все токийские семьи объединятся против общего врага, то, быть может, его удастся остановить. Эта война более ощутима на северном острове, Хоккайдо, особенно в городе Саппоро. Там, в новом и еще не нанесенном на карту районе, в мире якудза идет борьба за власть и большие деньги. Война идет тяжелая и ожесточенная, большие семьи со всей Японии пытаются заявить о себе до того, как появятся местные традиции и завоеванные территории. Но здесь, в Токио, пока в силе договор о том, что Ямада-гуми не появляются.

Один из людей Ямада-гуми все же попытался проникнуть в район Ямады из Кёкусин-кай. После двух предупреждений и после того, как стало ясно, что человек из Ямада-гуми пытается обосноваться в районе Матида в окрестностях Токио, возникло напряжение. Как-то вечером Ямада встретил одного из людей Ямягути-гуми и убил его, а затем выстрелил в себя, чтобы восстановить баланс смертей и чтобы эта резня не переросла в большую войну. Ямада принес себя в жертву, чтобы хотя бы на время сохранить мир.

Но неизвестно, успокоит ли самоубийство Ямады людей из Ямада-гуми на этот раз. Насилие, высокомерие и наглость со стороны этой огромной семьи Японии в последнее время все усиливается, и вряд ли этот случай не перерастет во что-то более серьезное. Сейчас договоренности между семьями уже не так строго соблюдаются. Есть подозрения, что события могут выйти из-под контроля. Все это объясняет мне Тецуя, который знает, что через некоторое время, когда не станет покойного босса Окавы, управлять всеми делами придется ему. Все знают, что Тецуя унаследует власть.

В тот период я проводил много времени в обществе Тецуя, который считается одним из трех «устрашающих» якудза на северо-востоке Японии. Он — дипломат, соратник Окавы в вопросах ораторства. Он — арбитр, посредник, связывающий концы, создающий союзы между местными семьями по всей округе на северо-востоке Японии и расширяющий границы владения семьи Кёкусин-кай за пределами Токио. Он создает империю, подготавливает почву, чтобы столкнуться лицом к лицу с семьями, пытающимися проникнуть с западной части страны. Человек прожженный, острый на язык, но, при необходимости, может быть и льстецом. Человек, потрепанный жизнью. Всегда в костюме и при солидном галстуке. Худощавый, лицо с четко вырезанными чертами. При необходимости может выглядеть устрашающе.

Я встречаю Тецуя рядом с его домом. Мы готовы поехать в город Фудзи-Ёсида, что у подножия горы Фудзи, на фестиваль огня, символизирующий окончание сезона для подъемов на вершину горы Фудзи. Но по дороге туда нам необходимо принять участие в церемонии памяти Ямады, которая состоится в его доме. Мы садимся в черный «мерседес» Тецуя. Он в черном костюме, при черном галстуке с символом семьи Кёкусин-кай, как и полагается управляющему семьей. Мы направляемся к дому Ямады. Подъезжая, я вижу длинную вереницу черных роскошных автомобилей. Эта и соседние улицы украшены черными колоннами. Ямада совершил рыцарский поступок, и все приезжают, чтобы успеть попрощаться с ним до похорон и сожжения тела. Местные жители стараются не замечать нескончаемый поток здоровяков в черных костюмах и солнцезащитных очках, с коротко остриженными волосами. Все знают, кого они оплакивают и к кому они приехали. Тецуя говорит мне:

— Сэнсэй, на этот раз побудьте снаружи, это личное дело семьи. Подождите меня в машине.

Вереница черных машин перекрывает движение в этом маленьком квартале. Люди в черном, с непроницаемыми лицами, каждый со своим помощником, собираются в траурном доме.

А я сижу в машине и думаю: а что, если нагрянут Ямада-гуми и совершат здесь акт мести? Я вжимаюсь в сиденье машины, и, впервые с момента моего знакомства с якудза, мне становится страшно. Выхожу из роскошной машины и сажусь в маленьком кафе поблизости, дожидаясь окончания церемонии.

Через час Тецуя выходит, и мы направляемся на праздник огня на горе Фудзи. Тецуя хмурый, он переживает. Ходят разные слухи, но нужно, говорит он, сохранять хладнокровие. Они должны знать, что нельзя проникать на наши территории. Это война за жизнь и честь, как у вас, на Ближнем Востоке. Он много говорит о политике и затем переключается на другие темы, например рассуждает о роли религиозных праздников в культуре Японии или интересуется, как продвигается мое исследование, говорит о трауре, жалости и сдержанности, характерных для членов якудза. Приятная и размеренная беседа.

Через три часа мы оказываемся в городе Фудзи-Ёсида, что у подножия горы Фудзи. Все готово для праздника огня. Прилавки, соломенные колонны, которые будут поглощены огнем во время ритуала через пару часов. Молодые сыновья Тецуя хлопочут у прилавков, подготавливают их к началу фестиваля.

Мы подъезжаем к стоянке. Там нас ожидает один из сыновей Тецуя, который сохранил для него свободное место. Тецуя выходит из машины и приветствует парня. Тот глубоко кланяется. Кедзи достает из машины небольшой чемодан и вынимает оттуда одежду. Рядом с машиной, там же, на стоянке, он снимает черный траурный костюм. Теперь Тецуя в коричневых полосатых брюках, желтой рубашке и белых туфлях. Сейчас он балагур и сорванец, уличный предводитель. Мы проходим между прилавков его сыновей.

— Сэнсэй, давайте выпьем. Сейчас я должен заработать себе на пропитание. Может, получится миллион или полтора. Друзья ждут. Ах, какой замечательный день! Эй! Ёси! Давай хорошенькую девочку! Как дела? Все готово? Выше голову, Дзиро. Покупатели вот-вот будут, веди себя хорошо. И сними эти дурацкие туфли на каблуках, ты что, педик? Поздоровайся с сэнсэем! Эй, давай девочку! Пойдемте, сэнсэй, посидим в изакая и выпьем чего-нибудь.

В изакая все очень уважительно относятся к Тецуя. У него нет телохранителя, он в них не верит. Окружающие почти не смотрят на меня, разве что украдкой. Мы сидим в изакая, заказываем маленькие тарелочки с фирменными угощениями и саке и выпиваем. Тецуя становится задумчивым и уходит в себя. По его просьбе мы пересаживаемся на другое место в глубине изакая. Он много пьет. Вдруг я вижу слезы в его горящих глазах, глазах, которые могут и убивать, и оживлять. Один из самых устрашающих якудза погружен в размышления и недоступен для окружающих.

Тецуя был хрупким ребенком. Маленький Тецуя выходил играть с опаской, примеряясь к обстановке, чтобы убежать от насмешек, камней и бойкотов. Но дети насмехались не над его тощим телом. Они звали его «ёцу» и выставляли вперед четыре пальца. Тецуя мог играть только с себе равными.

Он молчит.

— Сэнсэй, я — ёцу, — говорит он вдруг и выставляет четыре пальца. — Ёцу, сэнсэй, это четыре, четыре ноги. Четыре ноги — это животное, не человек. Я родился в семье бураку. Мы — оскверненные. То, что когда-то называли «эта», а сейчас — «бураку». Бураку — это не люди, это скот. Я родился в семье бураку.

Мои предки, так мне говорили, были бураку. Мой дед был бураку, и поэтому я — бураку, потому что это стереть нельзя…

В маленькой деревне рядом с Осакой предки Тецуя занимались обработкой кожи и изготовлением изделий из бамбука. Они делали хорошую обувь и качественные изделия, но они были бураку.

Поэтому родители отдали его на усыновление, чтобы у него был шанс.

— Я не видел свою мать тридцать лет. И когда я вновь увидел ее, она была больна. И я, один из трех наводящих ужас в Токио и на севере якудза, плакал горючими слезами рядом с ее постелью. Похороны, которые я ей устроил, были самыми большими и роскошными с момента основания Токио. Ее прах я поместил в золотую чашу. Моя мама…

Его отправили на усыновление, и он был усыновлен сначала одной семьей, потом другой. Он получил хорошее воспитание, его последний приемный отец был владельцем известной компании по производству автомобилей.

— Вы будете смеяться, но в детстве я учился балету. Может, тогда я и полюбил танцевать? Вы хоть раз видели меня танцующим на мацури? Моя приемная мать приучила меня к красоте. Я люблю красивые вещи, я должен показать вам свою каллиграфию и сценарии, которые я написал к фильмам, и мои рисунки, и мою редкую коллекцию китайского фарфора эпохи Мин. Качество, только качество. Я человек качества.

Но я в то же время и ёцу, не человек. Даже если это у меня на лице и не написано. Мы — прозрачная раса, но всегда есть кто-то, кто узнаёт, вынюхивает, выясняет, откуда ты родом, из какой деревни, как фамилия. Кто-то слышал о твоей матери, что она — ёцу. И они никогда не дадут тебе забыть, что ты — скотина. Будь мясником, убирай падаль, сдирай шкуры, но подальше от них, как можно дальше. И я не могу убежать от той скотины, что во мне. Поэтому я оставил семью, что дала мне образование, и искусство, и каллиграфию, и танцы, и пианино, и богатство. И будущее, как они говорят.

Мой приемный отец говорил мне: «Ты поступишь в Токийский университет». Но я сбежал, потому что я оскверненный…

Тецуя рассказывает мне, как в семнадцать он попал в токийский район Синдзюку, в оплот якудза. Там зарабатывал по-разному. Трое подростков присоединились к нему через месяц. Один — во время распития саке, другой по собственному желанию помог в драке. Третий просто стоял себе в стороне, и, когда Тецуя остановил его, он ответил ему взглядом нирами. В этом районе нельзя просто сделать нирами и идти себе дальше.

Среди молодежи квартала не было никого, кто бы решился пойти против маленькой банды Тецуя. Через три месяца подростки очень зауважали своего главаря. Тецуя снимал себе маленькую комнатушку над секс-шопом. Ему не было дела до людей из якудза, которых он даже ни разу не встречал. Были и другие подростки, обращавшиеся к нему. Он их опрашивал, проверял, испытывал, вычислял и всматривался в обращенные к нему молодые души. Пусть подождут ответа, всех подряд он не принимает. Они начали называть его «аники» — старший брат, и он им не запрещал.

Через полгода их было уже восемь. Слухи о Тецуя начинают распространяться за пределами квартала.

Но однажды, когда он прогуливался по переулкам квартала, к нему обратился человек в черных брюках, белых туфлях и черных очках. Сгорбленный и мелкий, но вел себя, будто он здесь хозяин. «Пойдем, — говорит он Тецуя. — Пойдем, говорю, тебе и этого достаточно». Тецуя умеет распознать опасность и не перечит. Они заходят в маленькое местечко. Ясно, что тип в темных очках здесь свой.

— Пришло время повзрослеть, парень. Ты не сможешь болтаться так долгое время.

— Смогу.

— Попробуй, но я советую тебе подумать. Вот визитка. Ты видишь, к какой семье я принадлежу. Семья Кёкусин-кай, босс Окава. Слышал о нас, верно? Я — Адзуки.

Тецуя слышал об Окаве, и он понимает, с кем имеет дело, поэтому берет карточку, смотрит на человека из якудза и кладет ее в карман.

— Вступай к нам, и ты станешь уважаемым человеком. Ты и все твои младшие братья.

Он имеет в виду тех восьмерых подростков, что состоят в банде Тецуя.

— Мне и так хорошо.

— Нет.

— Я говорю, мне и так хорошо.

— Нехорошо так, говорю тебе. Слышишь ты, червяк? — Тецуя напрягся, его рука сжимает стакан. Молодой якудза кладет свою тяжелую руку на руку Тецуя: — И не пытайся. Если захочешь поговорить с боссом Окавой, я могу это устроить.

— Мне и так хорошо. Не знаю, кто ты и кто такой босс Окава.

— Хорошо. Еще узнаешь.

С того дня люди сторонятся его. В барах и пабах не встречают тепло, как раньше. Однажды к нему подходят трое, пронизывают его взглядами и не боятся. Однажды один из его ребят приходит с разбитым лицом и ожогами от сигарет на руках. Люди с прилавков на окраине квартала не платят ему дань, и когда он идет разбираться с ними, там его ожидают два здоровяка. Однажды один из его ребят приходит и показывает Тецуя свою спину, на которой десятки ожогов. И тогда Тецуя понимает, что настало время что-то менять.

Как-то вечером он встречает Адзуки. Он склоняет голову, Адзуки говорит ему: «Пойдем со мной».

— И тогда я впервые встретил босса Окаву. Мягкий взгляд, но смотрит глубоко. Впервые мне стало страшно. Он говорит мне: брось ребячиться и присоединяйся ко мне, я сделаю из тебя достойного человека. Он ничего не спросил ни обо мне, ни о моей маме, ни о моем деде или моих оскверненных предках. Только здесь, среди братьев, то, что считается оскверненным там, здесь очищается и то, что постыдно там, здесь достойно уважения.

И сегодня никто не смеет показать мне четыре пальца, как сорок лет назад, показать, что я — ёцу.

Окава — это человек, перевернувший мой мир вверх дном. Он превратил стыд в уважение, неудачу — в успех, боль — в наслаждение. Поэтому всей своей жизнью я обязан ему, боссу Окаве, и якудза.

Вы и я — братья, сэнсэй. Извините, что я говорю так откровенно, но вы мне как брат. Вы скиталец, сэнсэй, и вы такой же торговец, как и я. Хотя вы и образованны, и уважаемы и вы преподаете в университете, и у вас есть визитка, и люди кланяются вам, но ведь это все показуха. Я продаю деревца бонсай без корней, а вы торгуете знаниями, в которых нет смысла. Мы оба странники, сэнсэй…

Вдруг он словно просыпается ото сна.

— Есть у меня славные мальтийские собачки дома, которые щебечут, как охрипшие мышки. Они любят сидеть у меня на коленях. Но есть у меня и другие собаки, которых я выращиваю в другом месте. Собаки тоса, японские бульдоги. Это большие хищники, огромные псы. Искусная работа природы. Для меня они — сочетание красоты и силы. Иногда я иду смотреть на них. У меня стоит кресло напротив загона. Я курю трубку и смотрю на них час, иногда и два. Иногда я захожу в загон и говорю с ними, глажу их по спине и задним лапам. Они очень красивы! Но еще они нужны и для пари. Как-нибудь приходите посмотреть на бой псов тоса. Вы не представляете, сколько добропорядочных людей в Японии любят делать ставки на собачьих боях.

Якудза, сэнсэй, это внутренности японцев. Если бы нас не было, нас бы создали. Мы — это селезенка, печень, легкие и кишки нации, на которые хоть и неприятно смотреть, но и без них нельзя.

Как-то я иду посмотреть на бои. Загон с огромными, истекающими слюной псами. Провинциального вида клерки, бизнесмены и рабочие приходят сюда в предвкушении ожидающего их удовольствия. Появляются две молодые девушки, которые выглядят как офисные служащие. Они тоже очень взволнованны, будто пришли на сексуальное шоу. Все с большим вожделением делают ставки. Начинается тяжелый бой. Псы сцепились, и нельзя ничего различить. Уже в начале боя мне ясно, что я не останусь до конца, и я ухожу подальше, чтобы не слышать криков и шума. Через несколько минут бой заканчивается. Тецуя приходит с деньгами. Он хочет дать мне часть, но я отказываюсь. Якудза смотрит на меня и ничего не говорит.

Исповедь босса Окавы

— У меня есть компания по доставке строительного гравия, но ясно, что я зарабатываю не этим. Понимаете? Это для налоговой полиции. Моя семья относится к отделению тэкия в якудза — лоточникам-бродягам на фестивалях мацури. Но сегодня мы занимаемся и многим другим. Современный мир — это огромные возможности, редкие возможности. И несмотря на то что тэкия является хорошим и достойным заработком, и в мире уличной торговли у нас есть отлаженная торговая сеть, расположенная в основном на севере и востоке страны. На западе наши торговцы едут до города Нагоя, а дальше начинаются территории других семей, и там работать нельзя. Тецуя, мой зам, — специалист по фестивалям. Десять месяцев в году он объезжает все мацури на севере Японии. Может, в следующий раз поедете с ним?

Мы родом из разных мест, сэнсэй. Отбросы общества. Второстепенные люди. Люди, зовущиеся добропорядочными, вытеснили нас, выбросили, выслали, возненавидели. Потому что мы отличались, потому что родители наши отличались, потому что мы из бедных семей, потому что родители развелись, потому что мы плохо учились, потому что мы выделялись, потому что мы кричали и брыкались. Потому что мы — корейцы, нечистые бураку. Наша задача — отличаться от остальных и обеспечить домом всех, кто отличается от этого общества.

Ее мать колет амфетамины сябу под ногти, чтобы не было видно следов от уколов, сама Акико нюхает дым, а я люблю размельчать в порошок и нюхать. Я еду из деревни в Фукуоке, чтобы купить сябу. Мы сидим в старой развалюхе на свалке брошенных машин. Нюхаем и мечтаем. Акико больше ничего в жизни не надо, только мечтать. А мне нравится любоваться бородавкой на ее левом ухе.

Мать плачет по ночам, не разговаривает со мной. Один раз она попробовала завести разговор о моем будущем. «Нет, — сказал я. — Не хочу ходить в школу. Да, я хочу учиться, делать что-нибудь, кем-то стать. Я хочу стать якудза».

Мой отец — всего лишь семя, влитое в мать семнадцать лет назад.

Я купил себе сандалии на высоких каблуках, розовую шелковую рубашку и большие черные очки. Сделал завивку в стиле афро. Наблюдаю за братишками-аники из Фукуоки. Начинаю ходить, как они. Сразу так покачиваться не получается, надо тренироваться. Хочу научиться ходить так, чтобы все думали, что я один из них. Начинаю говорить с раскатистым «р». Сначала тоже не получается. Акико везде таскается со мной, она моя девочка. Прохожие пялятся на нас.

Как-то пристал к одному пьяному на улице. Гони деньги, говорю, и он дал. Это было так легко — охренеть!

Вчера мать покончила с собой. А может, и сегодня, точно не помню. Дядька Бондзиро взял меня к себе. Социальная работница Оба-сан угостила меня шашлыками якитори. Задавала тупые вопросы: что я чувствую, думаю, и всякое такое. Советы мне разные дает, жизни учит. А она ничего, эта Оба-сан. Жалко, что социальная работница. Я ведь еще не спал с женщиной. Когда она спросила меня, хочу ли я начать ходить в специальную школу для мальчиков, «чтобы общаться с другими мальчиками», кровь ударила мне в голову. Я воткнул ей в руку шампур от якитори и свалил. Пошла она к черту, дура.

Украл деньги у дядьки Бондзиро. Не попрощался с Акико и уехал в Токио. Живу у друга. На Сибуе[35] можно достать хорошее сябу. Я люблю дым, люблю цветные вывески, люблю слушать звуки шагов прохожих, люблю подглядывать за влюбленными, входящими в лав-отели. Люблю делать взгляд нирами[36], люблю, когда какой-нибудь мудак подходит ко мне и говорит: «Давай отойдем». Я с силой пинаю его в живот, потом бью в лицо и оставляю лежать на земле. От него пахнет кровью, мочой и потом — это круто, это мне нравится.

Зашли с Акико в лав-отель. Она приехала из Фукуоки, убежала из дома. Акико высокая, и ноги у нее длинные — не кривые, как у большинства девок, что болтаются на Сибуе. Мы друг по другу соскучились и решили пойти в лав-отель. Я немного волновался, просто не знал, как это делается, но Акико меня всему научила. Не так уж это и интересно. Раз, два, кончил — и все. Но я люблю запах секса, это круто.

Я люблю искать проблемы и всегда их нахожу. Обычно одного взгляда или вопроса хватает. Спроси: «Есть проблема?» — и дело в шляпе. Этот прием работает без промаха. Особенно когда с раскатистым «р» спрашиваешь. И тогда шпанец чимпира[37] убегает или подходит ближе, и его физиономия превращается в фарш.

Поменял стрижку на бокс, теперь приятно проводить по волосам рукой. Люблю, когда Акико гладит меня по голове. Мне нравится, как она пахнет.

Как они ходят, эти аники из якудза! И как смотрят на них катаги! Вот он вышагивает, спина прямая, гордая. А его кобун идет за ним, несет его кошелек, а в нем пачка денег, я сам видел. Молодой кобун достает деньги, поджигает аники сигарету, открывает перед ним дверь. Как же хочу быть на его месте! И буду.

Спас одного иностранца гайдзина от избиения на Роппонги. Его зовут Джеф. Говорит, что журналист, но я ему не верю. Он предложил мне траву. Сначала покурить, потом продавать. Мы быстро договорились. Продаем дурь на Роппонги гайдзинам и глупым японцам, не спрашивающим о цене. Чтоб им всем сгореть. Я люблю запах гари.

Я при деньгах. Поменял шлепки на туфли, возмужал. Купил себе белые туфли, желтые брюки, белые брюки. Хожу на эротическое шоу на Синдзюку, там девочки с веревками на сосках и все такое. Мужики смотрят девочкам в дырки, хлопают в ладоши, потеют от волнения. Скоро и у меня будет такой же клуб.

Боссы в якудза все усатые, не как обычные японцы. Это красиво, это круто. Усы — это для настоящих мужиков.

Акико купила куртку из пятнистого меха и красивые темные очки. Скоро у меня будет шелковый фиолетовый пиджак. Хатиро, мой друган, выщипывает брови. Я говорю ему — ты что, педик, что ли? Но он думает, что это очень мужественно.

Ходил в баню сэнто на Икебукуро и видел там якудза с наколками ирэдзуми по всему телу. Это круто, это красиво, это сексуально. Рассказал про него Акико. Она говорит, и ты сделай, я дам деньги. Иногда мне кажется, что она мной управляет. Но если она даст деньги, я сделаю ирэдзуми, и никто и никогда не сможет стереть их с меня.

Акико достала деньги. Хрен знает откуда. Она всегда дает мне деньги. Иду к мастеру наколок. Он спросил меня, есть ли у меня деньги, я показал. Ложись, говорит. Сделал мне маленького дракона на спине, я от боли потерял сознание. Несколько месяцев на коже было раздражение. Как-то в маленьком клубе в Чибе я снял рубаху. Мне дали денег, чтобы я ушел. Это круто.

Я люблю красные фонари в Сакарибе, люблю запах саке по ночам. Люблю ходить в Сандзюро есть якитори, люблю соус от якитори и еще люблю ощущать жир от якитори на своих пальцах. Шампуры напоминают мне о Фукуоке и о социальной работнице Оба. Интересно, что она делает сейчас, спрашиваю я себя. Я бы ее трахнул, не будь она капающей на мозги социальной работницей.

Люблю смотреть на «мерс» босса якудза на Икебукуро. Люблю смотреть на его сына-кобун, начищающего «мерс», пока босса нет. Люблю смотреть, как лицо кобун отражается в стеклах машины и как он причесывается, стоя перед бампером, — это круто.

Продолжаю торговать травой и сябу, но сам принимать бросил. Это мешает бизнесу, голова от наркоты мутнеет. Не успеешь опомниться, как ты уже в жопе и грязные чимпира заняли твое место.

В Токио приехал один малый, Хиродзи, я знал его еще по Фукуоке, он назвал меня аники! Я отвесил ему пару подзатыльников, чтобы знал, что «аники» надо произносить с большим уважением. Он глубоко поклонился и сказал, «да, аники, я понимаю, аники». Мы ходим, избиваем шпану чимпира и собираем немного денег. Но основные деньги я получаю от Акико. Не знаю, где она достает их.

Еще один парень, Осаму, тоже приехал из Фукуоки. И он тоже зовет меня аники. Ему и с физиономией больше повезло, и относится он ко мне более уважительно, чем Хиродзи. Но ему все время хочется избивать людей. Я должен научить его манерам — рассказать ему про гири и про гаман[38]. У Осаму нет выносливости и терпения, он даже осмелился как-то раз наехать на Акико.

Мы втроем пошли и выкрали Гиро, главаря банды «Парни из Дарумы». Он пробыл у нас неделю, связанный. Мы получили миллион иен и отпустили его. В моей банде снова пополнение.

Как-то человек из Кёкусин-кай, Коити, подошел ко мне и сказал, чтобы я пришел к нему в офис вечером. Я пришел — и сразу стал звать его аники, как и полагается. Я знал, что меня позовут. Поклонился как положено. Да, аники, нет, аники. На стенах висели фотографии самого босса! Я как будто оказался в храме. Смотрю на Коити, снимающего свой фиолетовый костюм. Он остается в одних плавках, совсем не стесняясь меня. Надевает черное кимоно, как у самураев. Кимоно — это красиво. И я видел его наколки по всему телу. Одеваясь, он сказал мне: «Вступай к нам со всей своей бандой и не перечь. Понял, ты, ноль?»

Присматриваю за ребенком аники, хожу за покупками, мою посуду и подаю чай, начищаю машину, получаю по башке, учусь кланяться и быть вежливым. Сплю в комнате под лестницей. Когда-нибудь такой же мальчишка будет спать у меня в комнате под лестницей, это круто. Пока я не рассказываю аники о своих делах на Роппонги. Я ведь не знаю, как он отреагирует, поэтому говорю Осаму и всем остальным, чтобы молчали.

Однажды мы с аники едем в какую-то глушь, возле аэропорта Ханеда. Я понимаю, что они узнали о моих делах на Роппонги. Они поджигают свечу и вставляют мне в задницу. Я ору: «Акикоо-ооо!» Потом они секут меня антенной от машины. По спине, которая болит от новых наколок. «Акикооооооо!»

Чтобы завтра был в офисе, говорят они. И рассказал все в деталях о своих делишках. Ты поймешь, что такое гири. В другой раз будет еще хуже, червяк!

Я рассказал им о своей сети, о местах торговли на Синдзюку и на Роппонги, ничего не утаивая. Теперь нанимаю пацанов торговать, а аники дает мне крышу и помогает организовывать бизнес. Мы покупаем 16 литров толуола за две тысячи иен. Продаем на улицах бутылочки по 100 миллилитров за 2 тысячи иен. Отличный навар, это круто. Вместе мы продаем больше тысячи бутылок в день. Деньги отдаю аники, получаю 10 процентов от навара. Аники сказал мне, чтобы я ни в коем случае никому не рассказывал про нашу торговлю. Босс Окава не разрешает торговать сябу и другой наркотой. Если он узнает о нашем бизнесе — прикончит обоих.

Теперь у меня есть свое место с маленькой розовой гостиной. Еще у меня есть маленькая номия. Акико управляет делами, все как положено. Мы богаты. У меня появился сын-кобун, который носит мой кошелек, набитый пачками денег. Обычно на мне надет фиолетовый пиджак, иногда кимоно. Есть у меня еще одна девочка, но Акико о ней не знает. Акико — моя жена. Наверное, я ее люблю. У нас есть квартира, нас уважают. Все как по маслу, жизнь прекрасна. Я делаю наколки по всему телу, и Акико это одобряет.

Я еду с Акико на Гавайи. В аэропорту Гонолулу нас останавливают и отправляют назад. В Японии я рассказываю, что меня не пустили на Гавайи. Я в черном списке Америки!

Нанимаю несколько корейских пацанов, нелегально болтающихся в Японии. Они умеют сражаться, в отличие от наших. Сейчас и на мне лежит ответственность. Аники назначает меня на важную должность в семье. Я — ответственный за молодежь. Два года будешь на этой должности, говорит он. Аники назначил меня их главным, чтобы проверить, есть ли у меня гири и могу ли я занимать ответственные должности. Я воспитываю молодых, делаю из них настоящих бойцов, обучаю их манерам.

Зарабатываю много денег для себя и семьи. Отправляю своих ребят убеждать старых катаги покинуть свои дома, если они находятся в районах, которые семья хочет купить, чтобы потом продать их агентам недвижимости или строить для себя жилье. Говорю пацанам, чтобы угрожали катаги, но не трогали их. Это почти всегда помогает. Иногда катаги упираются или приводят своих ребят. И тогда мои пацаны задерживаются там и создают проблемы. Шумят, ломают что-нибудь, следят за людьми, заходящими в дома. Однажды кто-то умер. Может, от страха, а может, больной был. Я получил нагоняй от аники и устроил нагоняй своим ребятам, врезал каждому немного. Придурки. Мертвый катаги — плохо для бизнеса.

Моя церемония сакадзуки. Я пригубил саке, рука задрожала, и несколько капель пролилось на кимоно. Лицо покраснело от стыда, думаю: ну все, опозорил и себя, и семью. Хотел извиниться, но увидел, что вокруг никто ничего не заметил. Передал чарку аники, а он даже не посмотрел на меня. Когда-нибудь я заставлю этого козла посмотреть на меня. Я сейчас — его младший брат. Официальный член «дома» аники, семьи Кёкусин-кай. На церемонии на мне было черное кимоно, но перед банкетом я переоделся в шелковый фиолетовый пиджак. Просил, чтобы мне разрешили привести Акико. Нет, сказали они, бабам здесь делать нечего. Я ей так и передал. Она сделала вид, что ей все равно. Я дал ей по морде.

В тот же день она ушла. Хотелось плакать, но слез не было. Я пошел и принял сябу. Очень хотелось плакать, но не получалось. Нет слез, и все тут. Очень грустно, но было ощущение, что все это происходит не со мной. И некому было рассказать о своей беде. Я пошел в бар изакая на Икебукуро, но увидел, что там нет никого, кто мог бы меня выслушать. Я предлагал много денег, чтобы мне нашли эту суку, но ничего не вышло. Я кричал: «Найдите мне Акико!» Устроил дебош в изакая. Изакая принадлежит пятой бабе аники. Он заходит в изакая и говорит мне в присутствии всех: «Если тебя еще раз застукают под сябу, сначала я отрежу тебе мизинец, а потом ты вылетишь вон отсюда». Я схватил нож, взял тряпку, перевязал мизинец, заорал «Акико!», отрезал мизинец и швырнул его аники в лицо. Крикнул ему: «Держи!»

Я один, это плохо. Кто-то провел церемонию прощения. Аники меня простил, потому что я хороший бизнесмен. Я продаю по тысяче бутылок в день, но сейчас нужно продавать по две тысячи, потому что в этой дурацкой стране падают цены. Я ведь ничего не умею делать, кроме как торговать наркотой. Я вижу, как братья занимаются разными делами, о которых я пока что не имею ни малейшего понятия. Я умею угрожать катаги и продавать сябу. Аники простил меня еще и потому, что боялся, что я расскажу боссу о наркотиках. Он очень раздражает меня.

Когда я уже стану боссом? У меня есть пятнадцать младших братьев. В основном корейцы, которые готовы умереть за меня. У меня есть все что моей душе угодно. Трое моих ребят сидят в тюрьме из-за тупых уличных разборок. Они еще совсем молодые и не готовы к жизни за решеткой. Надо провести года три-четыре на улицах, чтобы выжить в неволе.

Подозвал я как-то одного из своих пацанов, корейца по имени Ли, он вообще ни хрена не боится, и сказал ему: «Мы идем на большое дело. Возьми номер телефона, встретишься с этим человеком, и он скажет тебе, что делать. И запомни, я тебе ничего не говорил».

Раз в неделю аники ходит к своей, пятой по счету, бабе, но его телохранители всегда находятся рядом. И только однажды их почему-то не оказывается поблизости. Аники выходит от нее и падает замертво, сраженный пулей. Десять дырок по всему телу. В случившемся обвиняют разные группировки, даже семью Сумиёси-кай. Но Окава решает не начинать войну. Он хочет выяснить, что произошло. Я боюсь его. Босс Окава — единственный, кого я боюсь. Но он болеет, и надеюсь, умрет до того, как узнает правду. Он очень умен и может обо всем догадаться. Тогда мне конец. Я боюсь его, но делаю то, что делаю. Окава — человек особенный, хотя иногда я его и не понимаю. Например, почему он позволил этому гайдзину из университета путаться у нас под ногами. Он и часа не смог бы продержаться на улицах. Еще хуже той бабы из Фукуоки. Когда-нибудь я отправлю к нему корейского мальчишку, чтобы тот немного припугнул его и заставил свалить отсюда куда подальше. Скоро босс Окава умрет, и воцарятся новые порядки.

Аники был козлом, он был неважным боссом. У него глаза блестели, как у больной собаки, а это плохо. Эти придурки должны понять, что теперь все будет по-другому. Когда я стану боссом, катаги от меня еще получат.

Меня назначают временным боссом. Быстрая церемония сакадзуки, на которой присутствуют только пять-шесть человек из семьи, без банкета. Куда же провалилась эта Акико? Сожгу ее к чертям, когда найду. Сейчас мои владения — это восточная часть увеселительного района Сакарибы на Акабане. За два дня здесь было убито двое китайцев, двое наших из якудза и один катаги. Жалко, что пострадал катаги. Китайцы сделали с нашими такое, чего я еще не видел. У них есть чему поучиться. «Змеиная голова» — это очень крутой враг. У них нет никаких заморочек с гири и прочей херней, они тренируются убивать на кошках. Китайцы — это крутой враг! Но их надо уничтожить, поэтому я и приказал выкрасть подружку одного китайского козла.

На днях получил послание. Мне велено отпустить подружку китайца, если я не хочу получить в подарок левое ухо женщины. Ухо с бородавкой. Я сразу понял, кому оно принадлежит. Пришлось уступить.

В голове все перемешалось. Корейцы от меня уходят. В изакая говорят, что у меня крыша поехала. Иду по улице, но на меня никто не смотрит. Уже год как я подсел на сябу. Целый год. Какой из меня босс теперь? Сябу означает конец для любого бизнеса. На улицах какой-то бардак, все не так, как раньше. И куда эта Акико свалила?

Получаю красную карточку. Не понимаю, что там написано, но мне на это наплевать. Лежу здесь, между деревьев, у озера в парке Уэно, вокруг растут огромные лотосы. Моюсь в туалете. Мужики мне показывают, где достать картонные коробки, чтобы в них спать. Они учат меня стирать одежду в озере, учат, где можно достать объедки, как правильно сгибать картон, как спрятать его от дождя. И как пробраться на станцию Уэно, когда настанет зима. Где же мне взять денег? Бутылка сябу стоит целых две тысячи иен.

Исповедь босса Окавы

Мы зарабатываем разными способами. Тецуя, например, занимается не только мацури. Он работает и в городе. Там у него много дел. И еще у него есть своя должность в семье — руководить молодыми. Да, мы вкладываем в молодежь, воспитываем их, учим вежливости, объясняем, как делать бизнес, как зарабатывать деньги. Чем еще мы занимаемся? Множеством разных вещей. Мы руководим миром проституции и игорным бизнесом. Когда-то мы этим не занимались. Этим занимались люди из бакуто — азартные игроки. Они не вмешивались в наши дела, а мы не вмешивались в азартные игры. Но сейчас они участвуют в нашем бизнесе, а мы в их. Как говорится, современная экономика. Мы прочно обосновались в игорном бизнесе десять лет назад. Японцы любят азартные игры, и мы предоставляем им возможность играть.


1986  г | Мой брат якудза | cледующая глава