home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Рябчуков Василий Николаевич

(интервью Александра Бровцина)

«Сапер ошибается один раз». Войска переднего края

— Я родился 1 января 1915 года в городе Старый Оскол Белгородской области; раньше это Курская губерния была, а теперь Белгородская область.

— Расскажите, как вы попали в армию?

— В 1930 году мой старший брат Георгий, который работал в Донбассе, пригласил меня приехать для продолжения учебы. Среднее образование тогда было 9 классов. Я приехал, и меня послали по линии комсомола в город Красный Луч Луганской области в горнопромышленное училище, которое находилось на шахте № 162. Начальником училища был Авдеев, имени и отчества его сейчас не помню, времени прошло очень много. Когда я приехал, он говорит: «О, это же как раз по нашей линии. Вы член профсоюза работников земли и леса». Что это был за профсоюз? Я работал подпаском, а старший брат работал пастухом, тогда мне было 10 лет, и профсоюз нас на учете держал как батраков.

На комиссии директор сказал, что у парня среднее образование, комсомол прислал отношение и его можно зачислить без экзаменов. Из членов приемной комиссии никто не возражал, и меня зачислили в училище. Прошло три года, я сдал экзамен на электрослесаря и машиниста электровоза шахты. Мне присвоили 3-й разряд и послали на шахту № 1 имени Сталина в Красном Луче. Я там проработал с сентября 1933-го по 1936 год.

В 1936 году вызвали меня в военкомат, возраст призывной, 21 год — пора в армию. Ну, раз надо — значит, надо. На второй день устроила нам шахта — а нас только 10 человек отобрали со средним образованием, — проводы, вечер, причем без спиртных напитков. Крюшон, ситро и квас, фрукты, мясные блюда. Всю ночь мы гуляли, танцевали под баян. На рассвете через шахты идем на станцию и с нами сопровождающий капитан Себик, представитель из Москвы. Я его имени и отчества не помню, запомнилась редкая фамилия. Приехали, а там уже эшелон был подан, и нас в этот эшелон погрузили.

Нас 10 человек со средним образованием взяли в 46-й отдельный стрелковый батальон комендатуры НКО СССР, не знаю, существует он сейчас или нет, остальных по другим частям раскидали. Командир батальона капитан Афанасий Семенович Томилло решил нас, поскольку мы образованные, прямо в учебный взвод батальона направить. Проучились мы 6 месяцев, каждому присвоили звание «старший сержант», точнее, по тем временам он назывался не старший сержант, а помкомзвода. Я попал командиром взвода и разводящим в роту, которая охраняла здание Наркомата Обороны на Арбате, мой взвод охранял кабинет Ворошилова на третьем этаже. Он приезжал, как правило, в одиннадцатом-двенадцатом часу, уезжал в час ночи. Много делегаций разных приезжало, например испанцы с Долорес Ибаррури. Я, бывало, заходил: «Товарищ Маршал Советского Союза, к вам такой-то!» Он: «Пропустите!» Или направлял к какому-то другому работнику НКО.

В 1937 году, уже через год с лишним службы, нас вызвал командир батальона, говорит — есть указание Маршала Советского Союза товарища Ворошилова послать вас в Киевское училище. Меня назначили старшим, выдали на всех пакет с документами. Ну что ж, вечером сели в вагон, жена Татьяна меня проводила до Киевского вокзала, и я уехал. Проучились мы неполных два года, выпустили нас досрочно — начались события в Европе, уже загорался пожар, ось Рим — Берлин — Токио уже начала действовать. 1 сентября 1939 года немцы напали на Польшу, начали ее громить — мы пока не вступали. Нас, молодых командиров, сразу распределили по частям, а 17 сентября Красная Армия вошла на территорию Польши.

Я получил назначение командиром разведвзвода 131-й стрелковой дивизии. Командиром дивизии был полковник Калинин Николай Васильевич, вызвал к себе, говорит:

— Лейтенант Рябчуков! Под Ровно есть местечко Олыка, где живет князь Радзивилл[1]. Ваша задача проскочить туда. Если охрана есть — ликвидировать охрану, если можно пленить — плените. Радзивилла доставить в Шепетовку.

— Есть!

Мы приехали в эту Олыку, охрану ликвидировали сразу. Я смотрю — у него, оказывается, бетонная дорожка за прудом, на ней самолет. А со мной счетверенка, зенитные пулеметы «Максим». Выходит ключник с большими ключами, поляк, представился — по-русски неплохо разговаривает. Я спрашиваю:

— Радзивилл у себя?

— Да.

— Кто еще есть?

— Жена его у себя и прислуга.

— Веди меня к нему. Сколько у него комнат?

— 380 комнат в замке. И четыре башни по углам.

Я прихожу:

— Лейтенант Рябчуков! Приказано вас доставить в Шепетовку.

Жена Радзивилла в истерике. Он ей:

— Поедем! Сколько жене можно прислуги взять?

— А сколько у нее?

— 12 человек прислуги.

— Ну, 12 я не возьму, а одну прислугу возьму. Потому что мне их всех на машину сажать и отправлять в Шепетовку, а там еще счетверенки.

Она снова в истерику:

— Как же я без той-то, без этой?

— Будет у вас и прислуга, все будет. Там, в Советском Союзе, вопрос решите.

И я их отправил, вернулся, командиру дивизии доложил о выполнении задачи. Он говорит — мне уже позвонили.

28 сентября прошла демаркационная линия по рекам Сан и Буг от Перемышля до Бреста. Та сторона, левая, немцам отошла, правая сторона — нам. И 28 ноября по тревоге дивизию нашу посылают в Финляндию. Мы, конечно, не имели еще даже представления о финской войне и о Финляндии. Как говорят, в пилотках, гимнастерочках, шинелях приезжаем туда. Холод! Мороз такой! Ну, нам быстро валенки, полушубки выдали. Служить мы там начали 30 ноября 1939 года, а закончили 14 марта 1940 года.

После Финляндии нас посадили в эшелоны и отправили на румынскую границу. Бессарабия и Буковина еще с 1918 года были оккупированы, и Советский Союз предъявил им ультиматум: или война, или уходите. Когда мы приехали, у румын какая там армия была — артиллерия на быках перевозилась. И когда они посмотрели, какая Красная Армия пришла, запросили мира. Буковина и Бессарабия отошли к нам, часть к Украине, часть к Молдавии. Таким образом закончилась румыно-бессарабская эпопея.

Нас тут же прислали в Житомир, оттуда на Западный Буг — укреплять границу. Я был переведен в 124-ю стрелковую дивизию. Ей была отведена определенная полоса для строительства укреплений, потому что старая граница была разрушена, а новая еще не укреплена. Понимаете, какая ошибка была допущена? По реке Случь старая граница проходила, все существующие доты и дзоты разрушили, кому это надо было? Ну, это другая история. А на новой границе укреплений не было. Дивизия имела очень большую полосу — 50 километров. Причем я вам такую вещь скажу: в дивизии три пехотных полка, из них один был полностью укомплектован — сержанты, солдаты, красноармейцы тогда назывались, командный состав. А два полка были кадрированные, то есть по штату только командный состав есть, больше никого нет. И война нас в таком виде застала, в дивизии только один полк был боеспособным, а два полка кадрированых — когда только пришлют нам пополнение по мобилизации? Вскрыли пакеты — кто дошел из пополнения, кто не дошел…

Мы пять дней воевали с немцами на Буге. В первый день меня ранило, но ранение было не очень тяжелое. Врач требовал, чтобы я ушел в госпиталь, я отказался от госпиталя. Я говорю: «Не поеду никуда, ни в какой госпиталь. Такая война!» И мы 5 суток гоняли немцев по 15–20 километров, немцы бросали свои такие желтые сапоги, ранцы бросали, драпали от нас вовсю. Потом немцы пустили 200 танков, разорвали оборону 5-й и 6-й армий нашего Киевского военного округа, хотели окружить нашу дивизию. Командир дивизии был ранен. Ну, что делать? Надо выходить из боя, свели всю дивизию в одну группу, и поскольку командир дивизии был ранен, то его положили на повозку. И мы в течение месяца громили немцев в тылу, 300 километров до Киева пришлось нам с тяжелыми боями идти. Возглавлял дивизию бывший командир полка полковник Новиков[2], поскольку командир дивизии Сущий[3] получил второе ранение, умер от ран и был похоронен в тылу у немцев.

Когда мы пришли в Киев, это было примерно 15–17 июля 1941 года, то командующий фронтом Кирпонос пополнил нашу дивизию, потому что мы, конечно, имели потери большие. Дивизия перекрывала Черниговское шоссе в районе Бровары. Дивизия там находилась до 19 сентября.

При отходе из Киева потопили мы Пинскую речную флотилию, не взорвали, а аккуратно потопили на Подоле, в черте города. Взорвали три моста — два железнодорожных и шоссейный мост Киев — Чернигов, стали выходить. Я с ротой в районе Борисполя столкнулся с немцами, человек 10 автоматчиков. Разгромили их и пришли в село Большое, километров 20–25 от Киева. Я сориентировался: что дальше делать? Дивизия пошла в обход, а я, поскольку прикрывал, оказался в тылу у немцев. Я с заместителем по политчасти, Саркисян у меня был такой замполит, решил посоветоваться. Спрашиваю:

— Ованес, что будем делать?

— Ты — командир, принимай решение.

— Единственное решение — озеро Гнилое, 18 километров идти. Прикинул по карте, где оно проходимое, где непроходимое.

— Я буду идти первым, а вы за мной гуськом. Я с кочки на кочку буду прыгать, и вы прыгайте.

И мы за ночь эти 18 километров прошли. На рассвете мороз ударил, вода холодная, вы сами понимаете. На рассвете вышли в лес, и я принял решение: обмундирование быстренько отжать, опять надеть на себя, тело обтереть — война есть война. И пришлось нам потихонечку идти по тылам врага. Днем мы устраивали дневку, потому что пройти было нельзя. А ночью немцы отдыхали, ночью мы сколько могли, столько проходили. Питались, конечно, худо-бедно жители помогали: кто вареную картошку давал, кто еще что, снабжения-то никакого нет. И я месяц с лишним шел по тылам врага со своей ротой.

Был конец октября, когда мы к своим вышли. Всех выходящих из окружения было приказано направлять в город Лиски Воронежской области, там располагался сборный пункт. Я с бойцами на попутных машинах, на железнодорожных платформах добрался до Лисок. Представились начальнику сборного пункта, он нас разместил по жилым квартирам и поставил на довольствие. В Лисках мы пробыли, наверное, с месяц. Все старое обмундирование сняли, новое дали. Приходит время — посылают меня в Воронеж в штаб округа. На вокзале в Воронеже у коменданта спросил, как мне найти заместителя командующего округом по инженерным войскам, он сказал, где тот находится. Я прибыл туда, генерал хорошо принял меня, говорит:

— Товарищ Рябчуков, есть решение вас назначить в вашу прежнюю дивизию…

— А мою роту? Ведь со мной 30 с лишним бойцов!

— А мы их переподчиним кому-нибудь.

— Нет, я вас прошу. Мои люди со мной воевали в Финляндии, Польше, эту войну начали. Это будет неправильно, если вы их оторвете от меня. Давайте, раз меня посылаете в дивизию, я их в дивизию возьму с собой.

Командиром дивизии был полковник Берестов[4]. Ему позвонили, он сказал, что не возражает, пополнение все равно брать, какая разница откуда. Они находились в домиках в городском саду, он сказал, чтобы я туда пришел. Я пришел, представился, и командир дивизии принял решение:

— Василий Николаевич, ты был командиром роты. Давай назначим тебя полковым инженером.

Должность не выбирают, на должность назначают. Война есть война, и меня назначили полковым инженером 781-го стрелкового полка 124-й стрелковой дивизии.

Дивизия называлась 124-й, поскольку сохранила знамя и формировалась на старой базе. Знамя вынес один боец, он обвязал его вокруг себя и вышел к своим. 5 января 1942 года — дивизия размещалась в поселке Придача на окраине Воронежа — ночью нас подняли и отправили маршем на вокзал. Были поданы платформы для техники, вагоны для бойцов. Высадили нас в районе Белгорода, дивизия вошла в состав 21-й армии. В ее составе мы находились до 28 июня 1942 года.

28 июня 1942 года немцы решили взять реванш за поражение под Москвой и на рассвете нанесли мощнейший удар при поддержке более двухсот танков. Дивизия с боями начала отходить, мы потеряли в этом бою Берестова. Дивизию временно возглавил начальник штаба полковник Таварткиладзе Николай Тариэлович, через несколько дней принял дивизию полковник Белов[5], который до этого командовал бригадой. Он мне говорит:

— Вы кто?

— Я полковой инженер.

— Ты будешь командиром батальона[6], приказ поступит. Не хватает командного состава, а ты имеешь опыт, как мне тут подсказали.

— Есть! — Я возражать не стал.

На Дону, в районе города Серафимович, завязались тяжелые бои. Мы там немцев разгромили и тут же в ночь на 17 октября 1942 года получили задачу захватить плацдарм в районе хутор Кузнечиков — станица Усть-Хоперская. Белов мне говорит: «Рябчуков, что будем делать?»

А табельных средств нет, потому что дивизия потеряла все. Я приказал у жителей ворота поснимать и сделать плоты из них, потому что три полка надо переправить. И мы в ночь на 17 октября переправили дивизию — немцы не ожидали. Мы им нанесли тяжелый удар, отбросили их на 12–15 километров, аж на дорогу Клетская — Серафимович. Я сразу приказал саперам минировать дорогу, прикрыли тут дивизию. Немцы пытались нас выбить — не смогли. Мы воевали на этом плацдарме до 25 октября примерно. Потом стали видеть, что на левом берегу сосредотачиваются войска; 21-я армия сначала занимала оборону на широком фронте, потом на узком. 19 ноября Донской и Южный фронты нанесли удар по немецкой группировке.

Далее дивизия участвовала в контрнаступлении под Сталинградом, освобождении Донбасса, обороне под Ворошиловградом с ноября 1942 года до лета 1943 года, в боях на реке Миус в составе 5-й ударной армии.

В конце августа 1943-го наша дивизия перешла в наступление на узком фронте в направлении Саур-Могила; наш саперный батальон прикрывал балку Камышеваха, это примерно 5–7 километров от Саур-Могилы. Немцы решили дивизию потеснить, вернуть утраченные участки. Мой батальон в балке Камышеваха действовал не как саперный, а как стрелковый. На нас пустили 10 танков, из них 4 мы подбили из ПТР и два танка взорвались на минных полях. 27 августа в бою немцы, видимо, заметили, что у меня из-под маскхалата выглядывал бинокль. Видимо, они сразу поняли, что это командир. Со второго снаряда они меня тяжело ранили.

Ординарец подбежал — у меня изо рта кровь идет и нога перебита. Я говорю:

— Рви халат, затягивай мне рану, подними бедро кверху!

Ездовой был в кустах с дрожками, на дрожки меня взвалили. И генерал Белов меня встретил в лесопосадке:

— Рябчуков, что с тобой?

— Ранили, — говорю.

— Ну как же так?

— Товарищ генерал, всякое бывает на фронте!

Он ординарцу говорит:

— Вези его на хутор Политотделец, там медсанбат. Быстро!

И он меня привез в Политотделец, сделали мне первую операцию. Операция была долгая, тяжелая, около четырех часов осколки вынимали и прочее. И врач сказала:

— Василий Николаевич, ты не вернешься в дивизию. Если вернешься, то не скоро.

— Как не скоро?! Командир дивизии сказал, что…

— Ну, мало ли, что он сказал. Вы же без ноги практически.

Ординарцу врач сказала, что по приказу генерала Белова он должен доставить меня во фронтовой госпиталь. Госпиталь № 1459 находился в Астрахани.

Меня ординарец доставил в Сарепту, такой населенный пункт под Сталинградом, — там уже стоял пароход, который всех больных и раненых отправлял в Астрахань. В этот же день мне сделали перевязку, и на пароход. А ординарец мне говорит:

— Товарищ командир, а ведь я сам саратовский.

— Ну, это очень хорошо.

— Вот Волга, тут рядом дом мой!

— Кто же дома у тебя?

— Дома у меня мама осталась одна, а брат в Ленинграде воюет.

— Ладно, Саш, решим, когда приедем туда.

Приехали в Астрахань. Госпиталь размещался в бывшем рыбацком техникуме, стоявшем прямо у Астраханского Кремля. Привезли туда, хирург вышел, посмотрел, сказал, что надо ампутировать. Я отказался, и ординарец рубит:

— Я командира не отдам, чтобы ампутировали! Ему надо ногу спасти. Если его в первый день спасли, не дали в госпиталь отправлять, то сейчас здесь я командую!

Хирург пожал плечами. Фамилия его была Каплан, родом он был из Таганрога, работал с хирургом по фамилии Богораз. Еще перед войной Богораз попал под трамвай, отрезало ему ногу. Богораз сам себе делал операцию, а Каплан ему ассистировал. Он говорит:

— Василий Николаевич, поскольку Богораз сейчас в Москве, я буду делать вам операцию с дочерью. И будет Щетинина Анна Ивановна, начальник хирургического отделения, а госпитальный хирург не будет присутствовать. Дочь будет со мной оперировать, а Щетинина будет ассистировать.

Они мне делали около пяти часов операцию, причем операцию делали ночью, а не днем. На рассвете, когда я очнулся — знаете, у хлороформа запах такой, голова шумит, — он мне говорит:

— Теперь все в порядке, теперь дело за медсестрами и врачами госпиталя.

И я там пролежал до 16 или 17 мая 1944 года, когда упросил уже меня выписать.

— А так еще надо было лечиться?

— Да, еще лежать — раны открыты, свищи. Врач говорит:

— Куда ты спешишь?

— Доктор, война на исходе. Чего же я буду лежать?

— Да тебя на фронт не пошлют. Мы тебя комиссуем сейчас, вторую группу дадим. Я тебе как хирург говорю. Мы тебе справку дадим, что ты находился в госпитале с такого-то по такое-то. А инвалидность нигде не показывай — если где покажешь, то тебя в Москве комиссуют, и все.

— Есть, я запомню.

Я в Ростов прибыл, меня там хорошо приняли в отделе кадров, и у заместителя командующего по инженерным войскам я сказал, что хочу снова на фронт. Но он послал через Москву, поскольку старший командный состав туда направлялся из Северо-Кавказского военного округа. И я поехал в Москву. Приехал в Москву, что-то очень поздно приехал. Жена с работы пришла часов так в 11 вечера. Я подхожу к квартире, и она тоже подходит:

— Вася, ты вернулся?

— Вернулся!

— Ну, хорошо.

Наутро я пошел к командующему инженерными войсками. Он со мной поговорил:

— Ну что, Рябчуков, на фронт тебя посылать? Ты уже столько прошел — и польскую, и финскую кампании, и Бессарабию с Буковиной. А что, если мы тебя направим в авиацию?

— Это уже ваша задача, куда направлять. Я — солдат, я подчиняюсь.

В результате попал я в НИИ ВВС, служил начальником оперативного отделения штаба НИИ ВВС, закончил после войны Военно-Воздушную академию, служил до увольнения в запас в авиации.

— Расскажите об учебе в Киевском училище.

— Возглавлял училище комбриг Егоров — однофамилец репрессированного маршала. Старый офицер, эрудированный, знал хорошо английский, немецкий, французский языки; приезжали разные делегации, он с ними общался без переводчика. Когда мы прибыли в училище, я был старший, представился. Он сказал, что нас 10 человек разместят в отдельной комнате. Я отказался — другие курсанты посмотрят, скажут: что за привилегии? Москвичи приехали — им отдельную комнату, отдельная официантка. Мы хотели быть на общих правах — что Иванову, Петрову, — то и нам.

Он с комиссаром училища посоветовался, решил, что желание курсантов надо выполнить. Это было общевойсковое училище, выпускали командиров стрелковых взводов. Кто на «отлично» экзамены сдавал, тех выпускали командирами рот.

— Какие занятия вам запомнились?

— Первое — что в основе основ лежал «Краткий курс истории ВКП(б)». Этот основной политический курс мы должны были знать, поскольку эпоха была такая, вы сами понимаете. Проходили историю России, историю Украины — это считалось спецпредметами. И боевая подготовка — больше упор делался на нее. Были ночные занятия, совершали марши по 50, 25, 10 километров, а 5 километров даже и маршем не считалось. Бегали много, ребята были молодые, здоровые. Так что нагрузка была очень большая. Украинский язык преподавали. Я когда в горном училище учился, там его тоже требовали, но все же это по-граждански, а тут по всем правилам.

И второе — немецкий язык, поскольку я его в школе изучал и в училище. Когда в плен немцев брали, я с ними разговаривал. Может, я его не совсем правильно понимал, может, он какие вопросы не понимал, но, во всяком случае, первый допрос я проводил, когда их захватывали.

— Материальную часть какую изучали?

— Вы же знаете, что у нас до войны основой основ была винтовка 1891 года, «трехлинейка», и появились самозарядные винтовки перед финской войной 1939 года. Но винтовка, СВТ называлась, она несовершенная была. Во-первых, морозы были 50–55 градусов — хочешь выстрелить, а затвор еле ползет. Мы и веретенное масло пробовали, и как только ни ухищрялись…

Появились первые автоматы — на взвод давали один или два пистолета-пулемета Дегтярева. Дегтярева использовали и ручной пулемет. Это прекрасный пулемет, хотя и станковый пулемет у нас был прекрасный. Но ручной пулемет с воздушным охлаждением, в станковом пулемете вода закипела, все, стрелять больше нельзя. А из этого строчи сколько угодно, без остановки.

Но основой, повторюсь, была винтовка. Она нас выручала в первые дни Отечественной войны — штык и приклад. Немцы не принимали, они боялись нашей штыковой атаки. А ведь мы по 5–7, а то и по 10 раз в сутки отбивали атаки, были такие моменты. Яростные атаки — немец с автоматом, а мы штыком и прикладом их лупили.

У меня был пулеметчик Нетринос, он у трех пулеметов приклады расколотил за время войны. За ствол брал и немцев бил.

— Артиллерии и танков не было в училище?

— Учебных было два танка, учебные 76-мм орудия и «сорокапятки». Мы почему их должны были изучать? Вот ситуация создалась — артиллеристов разбили, а командир стрелкового взвода не знает артиллерии. Он обязан знать, поэтому мы эти орудия изучали. Дальнобойную артиллерию мы не изучали, а эти два орудия изучали. Мы могли стрелять из них и данные для стрельбы подготовить. Миномет был в основном ротный, 50-мм, а 82-мм миномет был в специальном пулеметном батальоне. Где создавался трудный момент — командир дивизии этот отдельный батальон перебрасывал на нужный участок.

— Во время войны с Польшей боев вообще не было или все-таки были?

— Были. Когда немцы подошли к Ровно, — а я уже из Олыки вернулся, — с ними мы там столкнулись. И когда бой завязали, вскоре и с нашей стороны парламентер с белым флажком пошел, и с их стороны парламентер. Он спрашивает, кто мы такие. Мы отвечаем — русские, не видно, что ли? Он в погонах, а мы с петлицами. Немцы извинились перед нами, и мы перед ними извинились. Часа 2–2,5 шел крепкий бой, и у нас, и у них были раненые и убитые.

А с поляками? Как только немцы по ним ударили, они разбежались — поснимали свои шинели, погоны и разошлись по домам. Немцы не взяли в плен практически ни одного поляка.

— Как встречали Красную Армию в Западной Украине?

— Западная Украина — это преимущественно наши украинцы и белорусы; они сколько находились под игом польским, столько и мечтали быть с Россией вместе. Поэтому, когда мы пришли туда, они нас забросали цветами, они нас обнимали. Уж если есть у него яблоко в кармане, он красноармейцу то яблоко подарит. То есть добродушно принимали, говорили: «Мы здесь не жили, а вымирали». Поляки к ним относились плохо… Очень хорошо встречали, не помню ни одного случая враждебных действий.

Когда закончилась война, я приехал в Западную Украину в санаторий, вот там нас бандеровцы донимали. Даже на санаторий нападали, это 46–47-е годы.

— Расскажите, как вы стали командиром саперного взвода?

— Это дело случая. Я был командиром разведки. Поскольку в разведку со мной ходила и полковая разведка, я их учил всем способам. В инженерных войсках разведка была относительно так, в основном дивизионная разведка была. И я обучал саперов. И как-то случайно командир саперного взвода тоже в разведке был, рассказывает, что говорил со своим командиром полка подполковником Рукосуевым[7]. Тот спрашивал сапера, отпустит ли командир дивизии Рябчукова к нему в полк. Командир дивизии был не против, и меня откомандировали в полк, полковым инженером, поскольку я инженерное дело знал прекрасно, нас в училище хорошо учили. Мы не только противопехотные мины знали, но и противотанковые. И я влился, как в свою семью. Это было перед финской войной.

— Расскажите о составе, вооружении, оснащении вашего взвода на финской войне.

— Финская война была особая. Говорят, что Маннергейм не приглашал туда иностранные войска, но на самом деле там были и немцы, и французы, американцы с англичанами. Они были засекречены, но наша разведка их расшифровала. Но это другой вопрос. Маннергейм считал, что без помощи иностранных войск, их помощи техникой и людьми Красную Армию не сдержать, и так и получилось. Он был грамотный генерал, дело знал неплохо.

Финская оборона была основана на дотах, ведущих кинжальный огонь, кроме того, атакующие финнов войска могли обстреливать фланкирующим огнем минимум два соседних дота одновременно. И сам взвод или рота, которые в них сидели — а там были и ротные капониры, — могли 30 суток ничего не получать из частей. Продукты, боеприпасы есть, нары есть, они жили там. Электричество, вода подведены — это был рубеж высокого класса обороны.

Мы пришли слабо подготовленными к тяжелой войне. Польша была для нас слабым опытом, Румыния — слабым, здесь же финны были подготовлены очень мощно. А мы на вооружении имели винтовку 1891 года и карабин СВТ. Из саперного имущества были саперные лопаты большая и малая. Глубина снега в Финляндии доходила до двух метров, и нам, саперам, приходилось вместо землянок делать убежища из снега, чтобы не ковырять промерзшую землю. Ломики, конечно, тоже были.

Мины у нас были только противопехотные, а противотанковые и фугасы мы сами делали. Фугасы делали так. На волокуши клали тол, допустим, сразу 50 килограммов, и мины, и подвозили к доту. Перекрытие дота делали финны в таком порядке: дерево, бетон, стальной лист, опять бетон — и так до 12 слоев. И вот представляете, если мы одной миной без усиления толом рванем — только поцарапаем. А когда волокушу подводили под амбразуру, подрывали ее — конечно, разворачивали стенку. Они не думали, что мы это будем делать.

— Это вручную или на лошади подвозили?

— Какая лошадь? Снег очень глубокий был. Справа от волокуши четыре человека, слева четыре человека, и потянули.

— А кто прикрывал от финнов?

— Взвод прикрытия из саперов, в разное время по-разному, 25–30 человек. Не стрелковый взвод, у них свои задачи. Танки нас прикрывали, но из-за глубокого снега они как артиллерия стреляли издалека. Они вместе с артиллерией 45-мм, 76-мм, и даже тяжелой артиллерией прикрывали. Основную роль в наступлении и взятии дотов играли пехота и саперы.

— Как делали инженерную разведку этих дотов перед наступлением?

— Полковая инженерная разведка из 6–8 человек с командиром взвода и дивизионная разведрота с командиром взвода или роты. Они тоже проводили разведку. Мы отдельно ходили, они отдельно. У нас были рации 6ПК, у командира роты и командира взвода. И полковой сапер тоже рацию имел. Голосом далеко команды подавать, не слышно. Проводную связь тянуть — снег глубокий, и финны обстреливают, да и катушки тяжело таскать.

— Как ваша группа разведки была организована? Группа прикрытия?

— Не нужна была группа прикрытия, потому что когда группа ползет по снегу, вас финн не видит, может, только шапка чуть торчит. Задача разведки была обнаружить эти доты, передать их местоположение командиру полка или батальона. Те на карту наносят, и потом уже действуют именно в этом направлении, доты были не только в глубоком снегу, но плюс к этому были укрыты маскировочными сетями. Они настолько камуфлированы под цвет местности, что не видно, где дот находится. Идешь между ними, а они уже тебя увидали и перекрестным огнем обстреливают, о котором я уже говорил. Когда стали опытнее, то и потерь практически не было. В моем взводе мало было потерь.

— Вам встречались доты системы Ле Бурже? Дот с амбразурами, бьющими сбоку-сзади и с глухой стеной в сторону противника?

— Может, отдельные и были, но на нашем направлении не было.

— Кроме подрыва дотов, что еще из финской войны запомнилось?

— Финские снайперы работали прекрасно. Но свои командирские знаки различия мы не снимали, потому что уже были полушубки, маскхалаты. Боец в валенках, шапке-ушанке, и командир, и генерал так же одеты. Я сам видел, как они работают. Финн сидит на сосне, а я под этой сосной лежу. Но он не знал, что я командир, а не красноармеец. Конечно, ему интереснее командира взвода, роты, батальона, полка вывести из строя, оставить без управления.

— Как с ними боролись?

— Как боролись? Приходилось так делать. Если сосна 20 сантиметров в диаметре, толовая шашка должна быть 400 граммов — чирик, сосна полетела, и «кукушка» тоже.

— Разве он подпустит, чтобы шашку подложили? Заметит, подстрелит?

— У нас каждый боец имел не только противогаз, но и толовую шашку, бикфордов шнур, детонатор. Финн сидит, не видит, что я внизу делаю. Я пристраиваю шашку, отполз на три метра — меня уже не достанешь в глубоком снегу. Подрыв — и сосна эта полетела, и «кукушка» погибла. В плен их не брали, бесполезно. Финн — это особый боец был, особая нация. Если немцы в плен сдавались, то финн дрался до последнего. Уже когда мы разгромили линию Маннергейма, они выскакивали, бежали, отстреливались, но не сдавались.

Очень мало пленных мы взяли. Нас командир дивизии информировал: все пленные в один голос говорили, что получили приказ в плен не сдаваться. Такая была пропаганда: если я, финн, попаду в плен, то семью всю завтра расстреляют. Немцы это у финнов именно переняли — если немецкому командованию стало известно, что немец попал в плен, семья тоже уничтожалась.

У нас до войны в Красном Луче был инженер-немец, потому что шахтное оборудование нам Германия поставляла. И в 1933 году, когда Адольф Гитлер пришел к власти, он меморандум направил Советскому Союзу: всех немцев, которые работают у нас, в 24 часа выслать. Его вызвали в исполком в Красном Луче: вот, поступила такая команда — всех немцев из Донбасса отправить. Он не знает, как ему быть, у него жена русская. Он женился, пока работал на шахте — Василенко была бухгалтером в шахтном комитете, — уже двоих детей имел. Как быть? Ему сказали — увози. Он напоминает, что коммунист, состоит на партучете. Ему посоветовали спрятать партбилет так, чтобы ни один сыщик не нашел.

Он уезжает, и, когда мы в 1942 году в районе станицы Распопинской переправились через Дон, остановили немцев, взяли одного в плен. В эсэсовской форме, обросший такой. Я его спрашиваю: как фамилия? Он отвечает — Ганс Корат. Дальше спрашиваю, работал ли он в Советском Союзе на шахте? Подтверждает и спрашивает меня, кто я такой. Я назвался, и он меня узнал по Красному Лучу.

Я командиру батальона Воропаеву предложил доложить комдиву, что знакомый немец попался. Комдив Белов приказал отправить к нему, мы выполнили. Уже после освобождения Сталинграда связь с ним была потеряна, а так полгода он в дивизии переводчиком и агитатором был. Русский и немецкий языки знал: «Ахтунг, ахтунг», — и немцы слушают. Вот такие события, как говорится, нарочно не придумаешь.

— Какие мины у вас были на финской войне?

— Противотанковые Т-4, ТМ-35 и противопехотные ПМД-6.

— Они не устарели к Отечественной войне?

— Практически нет. Потом появились другие противотанковые мины, но в большинстве как были в деревянном корпусе, нажимного действия, так и остались. Не натяжного.

Мы сами делали мины натяжного действия, ставили их на тропах, где немцы в разведку ходили. Они обещали Рябчукова повесить за Дон. Наверное, от двух наших саперов, попавших в плен, узнали мою фамилию. Потом немцы бросали листовки — командира саперного батальона Рябчукова повесим! Командир дивизии меня спрашивает: «Откуда они узнали фамилию твою?»

— В воспоминаниях немецких ветеранов той войны отмечается, что они добывали данные, подключаясь к нашим телефонным линиям.

— Да, и это было. В основном, начиная от командира взвода, у них рации были. А у нас проводная связь была — две катушки на плечи, и потащил.

— Насколько хорошо было организовано снабжение продуктами?

— У меня был свой скот, своя рыба — я своих солдат кормил до отвала, даже полкам давал. Тол бросил в воду на Дону, на Волге — рыбы уйма. Что еще? Водки было очень много. Пошли в бой 500 человек, а вернулись человек 300. На 200 человек по 200 граммов гвардейских, вы представляете? К командиру дивизии как-то большая комиссия приезжала, он меня предупредил, я все сделал. Я ему две канистры по 20 литров с помощником по технической части отправил, рыбы хорошей — сомов, окуней, сазанов, судаков — наловил. Приехала комиссия, ну чем он их там угостит из своего пайка с комиссаром? Самим им с гулькин нос доставалось. Комиссия работала, он их рыбой завалил, кормил по-царски.

— Получается, что собственное хозяйство держать — это была необходимость на войне?

— Конечно! Снабжение снабжением, но ведь оно бывало с большими перерывами. А когда у меня были свои овечки в тылу, километров за 10–15, коровки, десяток своих лошадей, двое дрожек, седла. Когда надо на дрожках — мы на дрожках. Когда надо по оврагам проскочить — мы с комиссаром садимся верхом, и с нами ординарец. Ординарец коней забирает, уводит, потом приезжает за нами.

Как хозяйство это появилось? При эвакуации гнали скот, потом бросали. А я дал команду человек 5–6 набрать, пусть собирают коней, коров, овечек. Мой комиссар, потом заместитель по политической части, относился превосходно к этому. Потом уже, когда на Дону бои были, командир дивизии позвонил, хочет меня повидать.

— Сейчас буду.

— Ты на мотоцикле?

— Нет, на мотоцикле я не могу проскочить, я на лошадях. Алеша, поедем! — С замом по политчасти поехали. Командир дивизии походил-походил, прекрасный человек был.

— Слушай, Василий Николаевич. До меня дошли слухи, что ты лошадей и коров завел.

— Это на службу, на боевые действия влияет?

— Нет.

— Так в чем дело? Вам надо молока? Пожалуйста, скажите, и вам буду присылать.

— Конечно, не возражаю.

Мяса надо ведь в полки? Ну, сколько там? По 2–3 овечки в день, ладно, пускай одну телку. У меня там 50–60 коров было, 150 овец было. Два человека за ними всеми ходят. А что? В степи за 8 километров они ходят, там их никто не трогает. Немцы скот не трогали, им это до лампочки было. Как только я убыл по ранению, все! У них ни коров, ни овец, ни мяса, ни дополнительного пайка. Надо иметь не задницу, а голову!

Я кормил ребят. Я знал, что требую от них много, но за свою жизнь ни одного не наказал. Ни одного! А было за что. Вызываю, спрашиваю, откуда родом, о причине проступка. Напоминаю про дисциплину, трибунал и штрафную роту. Что я буду с тобой делать?

Был у меня заместитель по технической части, ему трибунал штрафной батальон чуть не дал. В станице Распопинской взвод бойцов драпанул, и он с ними. Нет бы остановить, а он не сумел… Чуть высоту не сдали! Трибунал его осудил. Я выступил на трибунале, потому что как командир взвода он в огонь и воду лез. Я попросил его оставить в батальоне, чтобы искупил вину кровью. Буквально три дня прошло, его ранило в плечо, причем по касательной — легкое ранение, кость не задело. Я представление сделал, его трибунал освободил. Я его взял к себе и, мало того, через день назначил помощником по хозяйственной части. Из старшего лейтенанта он стал капитаном, и до последнего он приезжал сюда и жене моей говорил: «Танечка! Я не знаю, я бы твоего мужа на руках носил! Он мне жизнь спас!»

— В июне 41-го года вы с саперами работали на строительстве Сокальского укрепрайона. Насколько он был готов к этому времени?

— Вы знаете, задача стояла первую линию подготовить к сентябрю. То, что в тылу, — там тыловые инженерные войска работали. А на первой линии дивизионные и полковые саперы работали под моим руководством. У нас были чертежи, планы, нам привозили песок, цемент, арматуру. И мы много сделали, но не успели по той причине, что война раньше началась. Практически процентов на 80 все было сделано. Наша дивизия, допустим, должна была сделать 50 дотов. Они были сделаны, но не укомплектованы вооружением. На старой границе сняли, пока везли монтировать — война началась.

— Я правильно понял, что в оборонительных боях эти сооружения вам вообще не пригодились?

— Нет, конечно. Только малая пехотная лопата — рыли окопы и ходы сообщения. Потому что первые 5 дней то нас гоняли, то мы гоняли. Перед Отечественной войной я был полковым инженером, так как командного состава было мало, а знающего дело — еще меньше. Хорошо, что в училище нас инженерному делу учили, а у меня и тетради, и чертежи сохранились. Я с дивизионным инженером разговариваю, он говорит, что он сам не инженер, пехотинец, ему приказали инженерную службу возглавлять. Я в штаб армии проскакиваю, говорю, так и так. Мне отвечают — хорошо, делайте по этим чертежам, делайте хоть так. И вот нам приходилось делать оборону. А что делать? Другого выхода не было. Официально моя должность была — инженер полка.

— Вы упоминали, что в первых боях саперы стали подбрасывать мины под немецкие танки. Вы были готовы к таким действиям?

— Мы по 10–12 атак в день эти первые 5 дней отбивали. Нам просто некогда было делать все по правилам, зарывать мины в землю. Внаброс минировали — танк идет, а я лежу. Подполз, если из танка меня не заметили — я подбросил мину под гусеницу. Вот такая война… Ребята шли на это, а что делать? Если я, командир, ползу и бросаюсь под танк, как боец за мной не полезет? Он обязан. И я, и комиссар мой, никогда назад не смотрели. Я только ординарцу говорил, чтобы смотрел — немец бы со стороны не подполз, потому что мне смотреть по сторонам некогда. Вот ведь какая вещь. Я даже сейчас продолжаю войну осмысливать. Кто первые дни войны не застал, тот не поймет самой ее сути.

— Почему?

— Настолько быстро менялась оперативная обстановка. Немцы наступают: рукава закатаны, идут, как в фильме про Чапаева, цепями. Нам надо эти цепи остановить; мы обязаны и мины подбрасывать, и гранаты кидать. Немцы пленные говорили, что удивлены поведением красноармейцев — ни черта, ни дьявола не боятся. В самом деле… Часто задают вопрос про страх. Нет тут уже никакого страха, какой страх! Твоя цель — убить немца, хоть одного, да убить, все на одного меньше будет. Не случайно дивизионная газета писала, что сын просит папу убить хоть одного немца. Это я сейчас пересказываю, а там большая была статья. И правильно. И мы себе ставили задачу — я одного убью, Иванов одного, комиссар одного — уже на 5–10 немцев меньше.

— Ваши саперы участвовали в штыковых атаках вместе с пехотой?

— Конечно, не случайно я вам про пулеметчика Петю Нетриноса рассказывал. Школа штыкового боя у нас считалась одной из лучших в мире.

— На войне вы увидели этому подтверждение?

— Конечно, и немцы пленные говорили, что не любят штыковых боев. Чтобы они их принимали, было большой редкостью. Они были хитрые, мы тоже были хитрые. Война есть война, способов ведения войны множество. Немцы говорили, что русские ведут войну не по правилам. Я буду войну по уставу вести — то ли мне стрелять в немца, то ли не стрелять?! Правило одно — война должна быть победная, все способы достижения победы хороши.

— Опишите первый прорыв из окружения. Каковы были ваши задачи как саперов?

— На пятый день командира дивизии ранило, командиров полков поубивало — один Новиков, командир 406-го полка, остался. Наша задача была собрать остатки дивизии в боеспособную группу. Всех раненых, какие были, разместили в голове колонны, на повозках. Машин у нас не было.

Пополнение к нам пришло на вторые-третьи сутки войны из Западной Украины. Они нам свинью подложили: посдавались в плен. Многие западные украинцы были воспитаны в польских традициях, а некоторые даже служили у немцев. Насколько часто такие случаи были — я не скажу, но были. Но как только немцы нас полностью окружили — ни одного случая сдачи в плен не было, видимо, кто хотел — уже сдались раньше. Мы при выходе от границы до города Овруч шли около 60 дней, нанесли урон немцам 50 тысяч человек — по нашим неполным данным. Это не только наша дивизия, но и другие полки 5-й и 6-й армий там выходили — кто справа, кто слева.

У саперов в окружении была задача — хранить и сберегать мины, чтобы можно было на ходу подбрасывать не только под танки, но и под пехоту. Те мины, что остались, не взорвались — взять с собой и в следующем бою подложить, потому что снабжения у нас никакого, естественно, не было. Мы даже использовали немецкие мины: они такого же типа, нажимного или натяжного действия.

— Под Киевом вы по-прежнему были полковым инженером. Расскажите подробнее об организации обороны, с точки зрения инженера.

— Дивизия занимала оборону в районе города Бровары и села Зазимье, прикрывала шоссе Киев — Чернигов. Шоссе было вымощено брусчаткой, его еще крепостные строили, и сейчас, наверное, оно цело. Наша задача была не дать черниговской группировке немцев через Дарницу прорваться в Киев. Фронт у дивизии был широкий, 5 километров. Я скажу, что командующий армией сам несколько раз водил дивизию в контратаки.

— Вы лично это видели?

— Видел, как не видел? Дивизии были очень маленькие, потрепанные, вы же сами знаете. Некоторые два полка имели, в некоторых вместо артиллерийского полка всего дивизион или два дивизиона. И Кирпонос людей в атаку водил, и член Военного совета водил, я сейчас не помню, кто тогда был.

— При взятии станицы Чернышевская в вашей дивизии были применены термитные шарики. Что это такое?

— Да, там первый и единственный раз мы их использовали. Термитный шарик размером как грецкий орех буквально, не больше. Каждый боец имел запасную противогазную сумку, накладывал туда штук 20–30 шариков. Термитный шарик хорошо прожигал броню, у него была очень высокая температура горения.

— Если он был так эффективен, почему его дальше не использовали?

— Была принята конвенция о запрещении подобного оружия, союзники потребовали. Велика была опасность, что такое оружие все начнут использовать.

— Под Сталинградом в вашем батальоне были женщины. Как они попали в саперы?

— Это был период, когда пополнения приходило очень мало. И женщины, видимо, сами писали рапорты в военкоматы, где проходили определенные курсы за месяц-два, и их направляли в инженерные войска. Нам нужны были саперы, минеры — поэтому учили женщин. У меня они были бойцами в ротах батальона, часть из них была медсестрами, другая часть саперами. Они хорошо минировали и разминировали, знали инженерное дело, я вам скажу, на зубок.

Женщины изучают военное дело гораздо лучше мужчин. Может быть, они более прилежные, к кропотливой работе склонные? Я ведь с ними тоже занятия на фронте проводил. Время есть — где-то чуть вдали от фронта в овраге я им начинаю рассказывать, как мины устанавливать и снимать, с детонатором обращаться и так далее. Женщины были очень исполнительны. В каждой роте было их по 5–6 человек, не больше. У меня иногда сердце кровью обливалось — женщину на переднем крае держать. Женщина есть женщина, в тылу за 2–3 километра от передовой она играет большую роль — перевязывает, на кухне работает. А на переднем крае с автоматом ходить — это не женское дело, хотя и такое бывало.

У нас были муж с женой, его хотели отправить в артиллерию — он не пошел. И жена отказалась уйти с передовой, хотела быть с мужем. Причем женщины играли еще одну очень большую роль: ребята видят, что женщина идет хорошо, ну как они будут отставать?! Не отставали. Мне даже представить трудно, что побуждало женщину с переднего края не уходить. Взять хотя бы Галину Юрченко[8] — ведь с первых дней войны она была на передовой, тыла и не знала.

Была еще у нас такая Галина Повод[9], ее наградили орденом Ленина, — тоже с передовой не уходила. Больше 120 бойцов вместе с их оружием, обмундированием вытащила! Это психология русской женщины, ее душа. Галине Повод было 20 лет, когда она была ранена в живот. Однажды она спасла жизнь другой девушке — отдала кровь, а потом, когда сама Галина была ранена, та спасенная ею девушка тоже сдала кровь.

— Чем-то особенным отношения мужчин и женщин на войне отличаются? Были походные жены?

— Это было, но эпизодически, не повсеместно. В полках и в каждом батальоне были девушки, но бойцы и командиры все были предупреждены — вплоть до штрафного батальона, — чтобы к ним никаких приставаний не было. Когда пара официально подает рапорт командиру дивизии, он по штабу проводит приказом: ты муж, она жена. Тогда все законно, а так — боже упаси. У меня в батальоне тоже были девушки, но я всех строго предупредил: голову оторву, если будут безобразия. Нельзя, хотя и говорят, что война все спишет!

— Женщинам-саперам какие-то послабления по службе были?

— Какие могут быть послабления? Единственное, я им разрешал куда-нибудь в село сходить помыться на пару часов. Долго ли котелок воды вскипятить? Конечно, женщины не то что мужчины. Мужчины и в холодной воде помоются, мы иногда зимой мылись холодной водой. Женщина — особый человек, причем хрупкий человек, поэтому отказать в этом я как командир батальона не имел права. Да и командование дивизии тоже шло навстречу…

— У вас были собаки-истребители танков?

— Когда закончилась Сталинградская эпопея, мне предложили взять роту собак. Собаки были обучены, а собаководов не было, и я выделил 10 человек, чтобы собаки привыкли к ним. Собаку несколько раз покормишь, она уже к тебе привыкает. Прибыли они суток через 5–6 в батальон. Что мы делали? Привязываешь к спине собаки четырехсотграммовую толовую шашку, взрыватель. Она знает, что должна на гул работающего мотора лезть. И вот она бежит, а танкист не видит ее; ближе к танку — она ползком ползет, и под мотор. Антеннка, которая чеку выдергивает, зацепилась — чеку выдернула, танк взорвался, собака погибла. Тут уже без жертв не обойтись. Они у меня примерно с месяц были, мы примерно полтора десятка танков уничтожили при помощи собак.

— Вы собственными глазами это видели?

— Я обязан был это видеть, потому что я на переднем крае, заместитель по политчасти тоже на переднем крае. Мы смотрим — правильно или неправильно собаковод действует; мы же тоже им оценку давали, ошибки были. Это было, когда мы стояли в обороне под Ворошиловградом.

— Как вы в целом, как сапер, оцениваете их эффективность?

— Я высоко оцениваю, это было правильно. Если бы мы их имели с первых дней войны, мы бы потери имели меньше и в пехоте, и в технике.

— Как вы применяли фугасы направленного действия?

— Это очень просто. Идет оборона, мы знаем, что в ближайшие день-два немцы перейдут в контрнаступление. Мы закладываем в узких местах, в дефиле, фугасы, противотанковые мины направленного действия. Когда немецкие танки идут, мы подрывной машинкой взрываем. Вот это направленность действия.

Смотрите — сосну я могу вдоль расколоть, а могу повалить. Жилое здание или церковь — то же самое, можно на воздух поднять, а можно положить на землю аккуратно. Помню, в районе села Хотомля под Харьковом немцы сидят в церкви на колокольне и огонь корректируют. А мы знали, что там их целый взвод и нам надо их взорвать вместе с церковью. Поэтому мы установили мины на разрушение, ничего никуда не разбросило, а завалило их там всех, и все.

— Опишите ваш батальон во второй половине 1942-го — начале 1943 года.

— Саперный батальон в начале войны состоял из пяти рот плюс рота переправы с понтонными мостами. В ходе войны и количество рот уменьшилось, и понтоны потеряли. Батальон стал трехротным, в каждой роте имелось по 120–130 человек, в ходе боев состав уменьшался до 60–70 человек. Потери есть потери, вне всякого сомнения, но саперы были опытные и с задачами, которые стояли перед дивизией, справлялись полностью. Я ни разу не пользовался помощью армейских саперов, хотя некоторые дивизии ими усиливали.

Когда начинались осенние темные вечера, мы перед наступлением начинали снимать мины не в два часа ночи, а в 10–12 часов вечера, чтобы к утру дать 2–3 прохода для дивизии. Немцы обычно знают, что мы мины перед рассветом будем снимать, а мы их еще вечером сняли. На рассвете полки пойдут в наступление, а в минных полях для них уже проходы есть. Я ставил там саперов, которые показывали место прохода, проходы обозначались ветками, ставили фанерные таблички, стрелочки с надписью «Проход». Мы же не можем все минное поле снять, у нас для этого людей не хватило бы, да и не входило это в наши задачи.

— Как в 1942 году обеспечивали форсирование дивизией рек?

— Помню, была поставлена задача одновременно село Веселая Гора взять, севернее Луганска, и большой рубеж построить. Я собрал пустые металлические бочки, заделал их деревянными чопами и через Северский Донец протянул мост на проволоке. Попробовали — танк проходит, и обозы с грузами проходят. Северский Донец шириной метров 150 был в месте форсирования, а бочки надо ставить через 5–7 метров друг от друга. Работа была адская, тем не менее справились.

— Как вы сейчас считаете, тогда пригодился бы собственный понтонный парк?

— Конечно. Понтон — это не просто лодка, он складывается и на машине перевозится. В него 50 человек садилось, я моментально полк переправить бы мог! Но не было, и ни штаб армии, ни штаб фронта не могли нам дать переправочных средств. Каждый раз командир дивизии как совещание проводит:

— Ну, комбат, опять задача!

Надо выходить из любого положения, переправа должна быть переправой. На Дону я рыбацкие лодки применял. На Миусе делал переправу — где-то брод нашел, чтобы можно было танки пропустить, а пехоте мостик поставили. Русский человек полностью соответствует поговорке «Голь на выдумку хитра». Если я не обеспечу выполнение задачи, то мне, командиру саперного батальона, достанется больше всех. Что означает, что я какой-то полк не пропустил на переднем крае? Чтоб он спокойно прошел и по минным полям, и по водным переправам? Ведь не случайно моего предшественника сняли — не обеспечил проход дивизии.

— Чего у него не хватило? Знаний?

— Наверное. Парень был молодой, выдвинулся, а успеха не имел. Командир саперного батальона должен быть тактически гибким, вдумчивым, на всякую хитрость должен идти. Причем я всегда и со всеми советовался. Если я в чем-то сомневаюсь — я с бойцом посоветуюсь, командирами отделений, взвода, роты. А уж со своим заместителем тем более. Я их выслушаю, а уж потом принимаю решение.

У сапера на войне тяжелая участь. Пехотный командир выполнил задачу, достиг рубежа, прилег и дремлет, а саперу некогда спать. Я говорил своим ребятам работать по сменам: Иванов 20 минут поспал — сменяй Петрова. Что делать, иногда по трое суток приходилось не спать. Мы и с комиссаром так делали, по 20 минут спали. Я сплю — он меня только разбудит задачу выполнять, а сам уже храпит. Служба сапера на войне — одна из тяжелейших. Хотя я попал в саперы нежданно-негаданно, не думал, что им буду.

— Сейчас не жалеете об этом?

— Откровенно говоря, нет. Командуя саперными частями, я получил такой кругозор, который в общевойсковых частях получить было сложно. Я знал прекрасно артиллерию, общевойсковую службу, инженерную службу. И когда меня, командира саперного батальона, приглашали на совещание в штаб армии — а нас часто вызывали перед операциями, особенно перед Сталинградской, — послушаешь там и думаешь про себя: ну ты же заместитель командующего по инженерным войскам, что же ты такую ахинею порешь? Разве так на переднем крае делают? Говорит, что надо командирам полков приказать идти вперед, не считаясь с потерями!

А я обязан считаться с потерями — у меня каждый боец на вес золота. У каждого бойца за плечами дети, жена, родственники. Ну, разве мог я так вольготно поступать? Нет. Я ставил задачу: из трех рот две у меня в бою, а третья рота в резерве. Командир дивизии говорит, что надо все три использовать. Я ему:

— Товарищ командир, вы передо мной задачу поставили — я ее выполняю. Если я ее не выполню, можете мне пулю в лоб пустить.

— Василий Николаевич, ты рискуешь головой!

— Пока вы командир дивизии, пока я командир батальона — моя голова будет цела.

— Как учили молодое пополнение саперов?

— К сожалению, их не так часто и не так много присылали, как хотелось бы, человек по 50–100. Я на 5–7 дней обязательно их в тылу собирал, давал теорию и показывал практически — что такое детонатор, мины — такая и такая, фугасы. Показывал, но без детонатора, иначе новичок своих подорвет по незнанию.

— Боевые мины на учебе не ставили?

— Нет, конечно. Это и положением было запрещено, да и без этого я теоретически и практически знал, что нельзя.

— Чему еще учили молодое пополнение?

— Поднимали общеобразовательный уровень. Почему? Да потому что сапер должен быть культурным не только в обращении с техникой, но и в общении друг с другом и с местным населением. Ведь многие пехотинцы, как освободим населенный пункт: «О, вашу мать, такие-сякие! Вы тут немцам помогали!» А ты видел?! Зачем несешь ахинею? А может, они были в партизанах, помогали, а ты их оскорбляешь? Я категорически всегда напоминал: встречают вас, угощают вареной картошкой — берите, спасибо скажите. Угощают вас борщом — спасибо скажите, раз кухня не подошла. Дают буханку хлеба — тоже спасибо скажите. Тебя женщина целует из населенного пункта как освободителя — поцелуй и ты ее! Надо быть человеком, а не просто солдатом, вот ведь какая вещь. Уставы этого не предусматривают, но гуманность этого требует.

Потом, сапер должен владеть боем не только как сапер, но и как пехотинец. Что это за сапер, который знает только свое дело, а в боевые действия не вступает, не знает, как вести себя в бою?

— Опишите инженерную подготовку прорыва немецкой обороны на реке Миус.

— 5-я ударная армия шла в наступление через ряд балок, с тяжелыми боями. Много по пути встречалось минных полей, их надо было обезвреживать. В каждом полку была саперная рота из батальона, и она обеспечивала проход. Хотел бы я этого, не хотел — это был мой долг.

— От чего зависело количество проходов на полк?

— Зависит от того, сколько батальонов полк вводит в атаку: как правило, два батальона наступают в первом эшелоне, и третий батальон во втором эшелоне. Я проделываю только два прохода, а третий проход не делаю, потому что третий батальон в любой из двух пройдет. Поэтому все зависело от построения полка. Если все три батальона полка идут в первом эшелоне, то делали три прохода, чтобы боец в очереди не стоял.

— В 1943 году немцы ставили свои мины на неизвлекаемость?

— Очень уже редко ставили, потому что ставить их на неизвлекаемость было некогда. Они тоже минировали внаброс, как и мы в начале войны, травкой прикрывали — чтобы приостановить быстрое наступление наше. Надо же копать, маскировать, а когда копать, когда советский солдат с автоматом уже над головой стоит? Тут ставить некогда.

В 1943 году, будем говорить, Донбасская и Курская операции вымотали немцев — им некогда было думать, что-то мудрить. Они надеялись на танки — ведь не случайно сотни и тысячи танков были с обеих сторон.

— Вы упоминали, что на Миусе немцы амбразуры своих дзотов прикрывали минами. Это везде было, и что это были за мины?

— Нет, это только на Миус-фронте перед частями 5-й ударной армии. Это были обычные противопехотные и противотанковые мины, потому что армия шла на узком фронте. Когда на узком фронте идет наступление, с минными полями некогда возиться. Как только к Миус-реке вышли, я сразу разведал — ага, броды заминированы. Мы эти мины убрали, вытащили их на берег, повынимали запалы. А тол в кострах посжигали, мы им грелись. Он горит прекрасно, раз детонатора нет, взорваться нечему.

Некоторые наши бойцы, как только село занимают: «Тетка, тебе мыла нужно?» Та: «Сынок, конечно!» Он вынимает сразу 3–4 брикета тола, просит за них картошки вареной или курицу какую. Поменяются так, а потом — что ж это за мыло такое, не мылится? Точно, похоже на мыло, но она не видит, что сбоку там дырочка, куда детонатор вставляется. Откуда женщина это знает?

— Как в своем батальоне вы делали подвижные отряды заграждения?

— Допустим, общевойсковая разведка доложила, что у хутора такого-то немцы имеют 100 танков. Значит, на этом направлении будет наступление, немцы бросят танки. Но не могу же я батальон весь сосредоточить здесь — передавят, и все. Вот мы делаем две, а то иногда и три подвижные группы по 10–12 человек. Ребята имеют в сумках противогаза противопехотные мины и по парочке, а некоторые и по 3–4 — хотя они и тяжелые — противотанковые мины.

Как только немцы появились там — а боец видит, в каком направлении идут танки, они не сворачивают никуда. Значит, он здесь бросает, если не под него, то перед ним, а то и под гусеницу. Мины использовались большие, ТМД с деревянными корпусами, их использовали до конца войны.

— Вы применяли ложные минные поля?

— Нет, ложных мин не было, да и не было необходимости. Ложные мины — это только для отвлечения, но немцы тоже делают разведку и ночью тоже лазят. Их пионеры на месте вскрывают мину — с детонатором она или без, просто коробка пустая. У нас не было такого.

— В приказах Ставки говорится, что в первую половину войны саперная служба у нас была организована плохо. В частности, общевойсковые командиры не знали тактики саперов и было отвратительное взаимодействие с ними. Что вы об этом можете сказать?

— Мы уже затронули с вами этот вопрос. Действительно, командиры взводов, батальонов, полков знали только огневой и штыковой бой, это они хорошо знали. Но инженерное дело — они наплевательски к нему относились — не знали и не хотели знать; хотя какое-то количество часов на учебной подготовке отводилось этому. А это было неправильно, надо было всесторонне поднимать уровень образованности нашего командного состава. Тогда были командиры, не офицеры.

В 1943-м, даже 1942-м, это изменилось. Командир полка вникал, слушал полкового инженера, что он говорит: где поставить минные поля полка, как в приказе надо отразить. Не только дивизионные саперы будут делать полковые поля, но и полковые саперы должны ставить перед каждым батальоном. Ведь один батальон на три полка, да еще позиции артиллерийского полка надо прикрыть, а то немецкие танки прорвутся, передавят артиллеристов. Поэтому уже командиры полков, я бы сказал, в этом вопросе были весьма сведущими. Если инженер полка — он по штату назывался «полковой инженер» — говорил, что надо поставить так, так и так, то все делалось, выполнялось.

— Какие советские мины вам нравились больше всего?

— И ПМД, и ТМД нравились, это хорошие легкие мины. ТМД почему? Потому что мину можно и в 20 кг притащить, поставить, а ведь таскать-то будет боец. А ведь он хочет с собой не только одну мину взять, а 3–4 мины, чтобы поставить на танкоопасном направлении. Поэтому эти мины имели большое значение, и их даже в конце войны применяли.

— Я читал, что мины ТМ-35 и ТМД были малоэффективны из-за малого количества заряда.

— Как малоэффективны? Кто на войне не был, тот может сказать, что вообще были неэффективны. Они были эффективны, но, может быть, не исключена возможность, что где-то стояла толовая шашка 400 граммов, где-то 600, а где-то могли и 100 граммов поставить. На заводах на сборке работали ребятишки, он вместо одной шашки поставил другую, стограммовую — она малоэффективна. Такие случаи мы не исключали. Были случаи, во время проверки на заводах находили противотанковую мину с установленной в ней противопехотной шашкой. Ну, это единичные случаи, это не как правило, а как эпизод.

— Какие самые опасные немецкие мины можете выделить?

— Их круглые мины металлические, они считались опасными. Но я вам скажу такую вещь — немцы никогда не прибегали к тщательной маскировке мин. Они их больше внаброс ставили, оставит, притрусит землей и травой. Но наш русский Иван, танкист, смотрит — о, это минное поле, стоп. Ребята, надо посмотреть, где обойти. Трава-то есть, но пока она полежала — уже привяла, а раз привяла — кучки видны. Что это за кучки? Мины. Мы уж если ставили мины, то их прикроем землей, замаскируем так, что немец не разгадает. То есть под цвет местности. Она там сутки-двое пролежит, немец ее не увидит.

— Как вы считаете, почему немцы так к этому относились?

— Знаете, это не потому, что им так хотелось. Сам ход военных действий заставил их к этому прийти. Саперов было мало, в саперы приходили пожилые люди 60 лет, уже с бородой. Он и в глаза-то эту мину не видал, а ему сказали ставить так и так, и он делает. А как она будет работать — пусть стоит хоть до ста лет.

— В начале войны у них такое было?

— Нет, в начале — нет. Саперы у них были высококвалифицированными, грамотными, и они причем и наши мины прекрасно знали как противопехотные, так и противотанковые. У них это дело было поставлено на высокий уровень. Они ставили задачу — в 3 недели покончить с Красной Армией. Так надо и технику иметь хорошую, чтобы покончить.

— Как вы оцените наши пакеты малозаметных препятствий?

— Это очень хорошее прикрытие. МЗП чем хороша — она легкая, сворачивается гармошкой. Растянули на 50 м, она поднялась чуть не на метр, колышками закрепили, травкой забросали — она под цвет местности прикрыта. Немецкие танки шли, а МЗП прикрыта минами, и они несли большие потери. Это уж потом разгадали наш замысел, и там, где трава высокая, они уже с осторожностью двигались: а нет ли там МЗП? Они видят, травы не было, и вдруг трава появилась. МЗП сыграла большую роль и у нас, и под конец войны у немцев.

— Как вы оцените нашу обеспеченность инженерными боеприпасами и оборудованием в течение войны? Всегда ли хватало?

— 1941 год — очень тяжело было. А вот уже в 1942 году — нет, даже после оставления Киева инженерному делу придали исключительно большое значение. Уже заместитель командующего по инженерным войскам имел на ДОПах большое количество инженерного вооружения. Все было: и проволочные заграждения, и мины, все это было в достаточном количестве. Сколько требовалось — было всегда с зимы 42-го года. Я своему помощнику по хозяйственной части говорю — привезти три тонны, допустим. Ведь это же выдавали не за красивые глаза, а из того, что есть на обменном пункте. Заявку делаю письменную, подписываю, ставлю печать.

Я должен обеспечить три полка, и поэтому мне надо столько-то. Лишнее мне зачем? Лишнее для меня — хлопоты, надо перевозить, а складов нет. Где я их буду хранить? Я беру столько, сколько должен сегодня в ночь поставить. Сегодня поставил, завтра поеду, еще возьму. Нам, бывало, навязывали — берите больше! Мне больше необходимого не надо, я мины оставлю в поле, и они в бездействии будут. Поставил, осталось 10–15 — ну и бог с ними.

— Какие средства механизации были у вас в батальоне?

— Да какие средства… Саперный батальон — это самый бедный батальон в дивизии из средств инженерного оборудования. На мой взгляд, в 1941 году в начале войны мы имели хорошие средства. Во-первых, переправочные средства, имели техническую роту, в которой было 50 тракторов НАТИ. Это же большое дело. Я на себе ничего не носил — в роте технической средства есть, они привезут, боец ничего не нес за собой. А уже в 1942 году, когда все это ликвидировали, бойцу малую лопату — неси, кирку и ломик — неси. И все надо нести, а сила-то — одна человеческая. Из трофейной техники ничего не попало на пути нашей дивизии. Что делать?

— Согласны вы с утверждением, что в целом советские мины были лучше, чем немецкие?

— Мины есть мины. Любая мина подорвет человека и машину, я со счетов не хочу сбрасывать немецкие мины, потому что инженерная служба и у них высококлассно работала. Она ослабла потому, что немцы потерпели поражение.

— Какой день или событие на войне для вас были самыми трудными или опасными?

— Каждый день для сапера был трудным и опасным, но самыми тяжелыми днями я считаю дни с 22 июня по 1 июля 1941 года. Потом, Киевская операция тоже тяжелая операция. Нелегкая операция Сталинградская, я имею в виду, с точки зрения сапера.

Сапер должен дать дорогу войскам, если не даст — это уже не сапер. И тяжелая была операция Донецкая, а Николаевская и Белорусская не такие тяжелые, там наши по 50 км в день делали. А на какой войне по 50 км в день делали? Ни на какой.

— На фронте вы не пили?

— Нет, практически нет. В реабилитационном центре День Советской армии отмечали — всем по половине стакана водки. Сосед предложил выпить, я отказался, мне не нужно. Я рюмку поднес к губам, пригубил. Он свою махнул и окосел, свои 100 граммов и мои 100. Я за свою жизнь как командир части мог пить хоть ковшом, как угодно. У меня и отец не пил, и братья не пили, и я непьющий — ну что делать. Не приучен или не воспитан, как говорят. Врач в центре сказала, что первый раз такого видит.

— Как вы относились к немцам на той войне?

— У меня к любому человеку не было предвзятости, я гуманно относился ко всем. Но поскольку немцы причинили нам такой колоссальный ущерб — к той части, которая воевала, я негативно отношусь. Я не могу негативно относиться к гражданскому населению, они были люди подневольные. С уважением я не могу относиться к тем, кто воевал. Они расстреливали не только военнослужащих, но ведь и грудных детей, и женщин беременных, стариков, которые никакого отношения к войне не имели, за исключением того, что у них дети на войне были.

— В воспоминаниях солдат вермахта, опубликованных после войны, в один голос утверждается, что они не расстреливали мирных жителей. Этим занимались эсэсовцы.

— Ой… Я же сам в освобожденных селах и городах видел эти трупы расстрелянных. И гильза рядом лежит не русского солдата, а немецкая. Ну как же? Откуда она взялась, эта гильза? Напакостил — отвечай за пакость. Был ты хорошим солдатом — отвечай. Я сам видел трупы детей и стариков — это было невыносимо.

— Если бы сейчас вы встретились с ветераном вермахта…

— Конечно, прошло столько времени — все же 60 с лишним лет, — тут уже злопамятство отступает на задний план. Может быть, я целоваться-миловаться с ним не стал, но относился бы лояльно. Это уже пожилой человек, прошел огонь и воду. И эпоха была такая — если бы он не воевал, его бы расстреляли или бы в лагерях своих сгнил. Тут по-всякому можно судить. Надо смотреть на эпоху, она определяет и «да», и «нет», и «за», и «против».

— На фронте вам власовцы попадались?

— Нет, на нашем участке фронта не попадались.

— Ваше мнение о союзниках в той войне какое?

— Когда началась война, на второй или третий день Уинстон Черчилль сказал: «Я всю жизнь был противником Советского Союза и партии большевиков, но сегодня, когда настала эпоха спасения человечества, я обязан отдать предпочтение Сталину и Коммунистической партии. Я буду всеми силами помогать им, чтобы спасти цивилизацию Англии». Ему вторит Рузвельт: «Я восхищен мужеством Красной Армии, с каким сопротивлением она отступает». Но Рузвельту в канун войны его посол в Советском Союзе доложил: русские в случае войны 7–8 дней продержатся, самое большее, три недели. Эти его предсказания не сбылись, Черчилль правильно сказал — буду помогать. Тогда Рузвельт решил связаться со Сталиным, решил тоже помогать — что нужно по ленд-лизу? Сталин ответил: танки, самолеты. Хотя мы знали, что их танки и самолеты неважные.

— Надо ли так вас понимать, что вы в целом положительно оцениваете роль союзников в той войне?

— Безусловно.

— Какие трудности для сапера были связаны с временами года?

— Трудности были всегда. Если бы мы шли по проторенной дорожке, не форсировали реки и болота! Боеприпасы доставлялись, инженерные припасы тоже доставлялись, а вот с командным составом лучше стало только в последние полтора года. В начальный период войны командный состав у инженеров был очень слабый. Еще всегда не хватало времени.

— На войне вы в какие-то приметы верили?

— Я это не признаю, у меня никогда не было никаких предрассудков, никогда не было никаких примет. Война законы диктует сама, и кому суждено жить, он жил. Мой комиссар остался жив. И сидим мы как-то втроем, с Таней, моей женой, ребята у меня еще маленькие были.

— Слушай, Вась, что я жене скажу, что я не был ранен?

— Леша, дорогой, ты должен быть счастливым человеком, что ты не ранен, не погиб!

А ведь в каких переплетах мы были с ним, только мы и можем помнить и знать.

— Он стыд от этого испытывал? Почему?

— Стыдно, говорит, побывать на такой войне и вернуться без ранения. Но ведь не всех царапает, не всех убивает — зачем на себя поклеп вести? Меня ранило, а тебя нет. После меня ты остался, мой заместитель, стал командовать, а я попал в госпиталь. У меня был случай — не знаю, вы поверите или не поверите. Мы ходили тогда, как и рядовые бойцы, все в обычных пилотках. Бой закончился, немцы и мы отошли, а ординарец мне говорит, что моя пилотка висит у меня на шее. Я гляжу — у моей пилотки верх как ножом срезан. Сейчас бы озолотился, если бы эту пилотку показал кому, а тогда я ее вышвырнул, другую мне дал помощник по хозяйственной части. Видимо, автоматчик ударил, она сбилась, и он посчитал, что меня убил.

— Вы на фронте каски носили?

— Каски носили, но отношение к ним двоякое. Хорошо, что многим она жизнь спасла, плохо, что многие ее не носили и погибли. Надо каску делать такую, чтобы она была и бронированной, и легкой. Наша каска, да если еще подшлемник надевать — голова отсохнет ее носить. Я ее носил, но, честно говоря, больше на ремешке, чем на голове. Очень тяжелая, неудобная.

Надо делать все для человека, для солдата, тогда будет все хорошо. Вот наши кирзовые сапоги сделали — ну, ей-богу, 100 фунтов в этом сапоге, — а у немца легкие сапожки: он раз-два, носочки надел, сапоги надел. Говорят, ботинки с обмотками. Но они тоже не годятся. Сделай сапог короткий, под носок, и шагай — легко, хорошо. А ведь нам приходилось не только шагать, но и бегать. И бегали.

— Вы считаете, что наши кирзовые сапоги были плохие?

— Плохие, конечно, плохие. Командиру были положены хромовые сапоги, так у меня в батальоне был настоящий сапожник. Я его попросил сшить мне такие сапоги, чтобы были очень легкими. Он сказал, что сошьет из парусины, только черной; ни один командир не увидит, что я в неуставных сапогах. И он сделал мне сапоги, в которых я до самого госпиталя провоевал, не знаю, куда их там дели. Он и остальному командному составу такие сапоги потихонечку поделал, и мы ходили легко.

— За что вы воевали в той войне?

— Я воевал за Родину. Россия очень хорошая страна, русский народ — добрый народ. И если б мы попали в неволю, был бы русский народ?

— Многие говорят, что к концу войны у них были необыкновенные надежды на послевоенную жизнь. Им казалось, что жизнь станет невероятной, она станет лучше. У вас такое было?

— Эту мечту лелеял и я, было такое. Было высказывание, что будем жить по-новому, но почему-то не получилось, не получилось. Не получилось, наверное, по многим причинам, и прежде всего помешала большая разруха.

— После войны вас донимали сны о войне, кошмары?

— И сегодня я видел сон, и вчера, да и почти чуть не каждую ночь. То наступаем, то отступаем, то я с винтовкой, то с пулеметом, то на танке. Откуда эти сны берутся? На психику что-то повлияло, наверное. Я проснулся, умылся, физкультурой подзанялся и забыл. Вот такое дело.


Артем Владимирович Драбкин, Александр Викторович Бровцин | «Сапер ошибается один раз». Войска переднего края | Щелчков Василий Андреевич