home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава вторая

– Ты все же пришла? – первым делом сказал он.

– Да, – ответила я.

Переводчик выглядел не столько счастливым, сколько растерянным. Он упрямо не сводил взгляда со своих ног и, казалось, вовсе не желал смотреть на меня. Он беспрестанно теребил кончик своего галстука, словно пытался подобрать нужные слова, которые не успел приготовить.

Мы остановились, чтобы послушать аккордеон. Паренек, одетый точно так же, как на прошлой неделе, застыл на том же самом месте. Не знаю, может, он просто не знал другой мелодии, но в сиплых звуках его музыки не произошло ни малейшего изменения.

Денег в футляре практически не было. Большая стрелка часов подошла к цифре пять с изображением цветка шалфея.

– А не прогуляться ли нам немного? – предложил переводчик, доставая из кармана монетку. Прежде чем удалиться, мы услышали, как она звонко ударилась о дно футляра.

На морском побережье уже чувствовалось дыхание лета. На открытых террасах ресторанчиков и кафе были выставлены столики, сновали торговцы мороженым, а на пляже начали устанавливать душевые кабинки. В море вышло много яхт, и отблески света, переливающегося на их парусах, были такими яркими, что глазам становилось больно.

Но моего спутника сияние лета совсем не затрагивало. Он был одет в темный, тщательно выбранный костюм, и галстук его тоже был темного тона. Мне показалось, что костюм не новый, довольно потертый, но при этом прекрасно попштый и весьма солидный.

Мы направились в другую сторону от водораздела. Сами не зная куда, мы шли прямо по дороге.

– Сегодня в отеле многолюдно?

– Нет. Только три постояльца. Какая жалость, что сегодня развалины крепости полностью скрыты водой…

– Да, согласен.

– С каких пор вы живете на острове?

– Да вот уже более двадцати лет.

– И всегда жили там один?

– Да.

Наша беседа шла с некоторым усилием и то и дело прерывалась. Паузы тянулись бесконечно, и все это время я постоянно ощущала рядом с собой тело переводчика. Я старалась краем глаза уловить малейшее его движение, наблюдая, как он старается избежать солнечных лучей, сдувает паутинку с груди или, наклонив голову, откашливается.

Я думаю, что причина моего стеснения заключалась в том, что мне никогда не приходилось ходить с кем-то рядом. Мой отец умер слишком рано, а мать всегда шла впереди меня. У меня не было даже подруг, с которыми я могла бы, болтая, гулять по городу. Поэтому меня так пугало ощущение тепла этого незнакомого тела, оказавшегося совсем рядом со мной.

– А я думал, что ты не придешь.

Добравшись до оконечности мыса, мы наконец присели на скамейку.

– Почему?

– Потому что для семнадцатилетней девушки невеликое удовольствие – проводить воскресенье со стариком вроде меня.

– Но если бы я осталась дома, меня завалили бы работой. Да и чем плохо прогуляться с человеком, который становится счастливым от того, что ему на прощание помахали рукой?

Честно говоря, мне не хотелось вспоминать окаменевший силуэт переводчика перед цветочными часами. Если бы я не ответила на его письмо, то, несомненно, сидела бы сейчас в приемной отеля уже более двух часов и при этом думала бы о нем. Мне не хотелось отождествлять силуэт ждущего меня человека с тем, кто в ту ночь на лестничной площадке предстал пред удивленными взглядами постояльцев нашего отеля.

– А какая из себя эта Мария из русского романа? – спросила я.

– Это достойная, умная и красивая женщина. Она скачет на лошади и плетет кружева. В одном месте говорится, что она прекрасна, как лепесток распустившегося бутона розы…

– Значит, сходство заключается только в именах.

– И еще Мария влюбляется. В своего учителя верховой езды. Это самая страстная и чудесная любовь, которая только бывает на свете.

– Это мне немного что-то напоминает.

– Когда я впервые увидел тебя в отеле «Ирис», то сразу подумал о ней. Ты сильно напоминаешь мне тот образ, который я создал в своем переводе. Поэтому меня так сильно и удивило, когда я узнал, что тебя зовут Мари. Ведь на свете так много других имен…

– Это имя дал мне отец.

– Очень красивое имя, тебе оно подходит.

Переводчик скрестил ноги и, прищурившись, посмотрел на море. Как я была бы счастлива, сделай мне отец подобный комплимент.

На мыс приходило мало туристов, и поэтому все скамейки, за исключением той, на которой сидели мы, были пустыми. Склоны здесь были покрыты полевыми цветами, стебли которых покачивались при малейшем дуновении ветерка. Огороженная перилами пешеходная дорожка вела на вершину холма, откуда можно было любоваться морем.

Море находилось по левую руку от дорожки, по которой мы шли. Дамбы всегда были скрыты под водой. Вдали виднелись очертания острова.

– Я никогда не читала русских романов.

– Когда я закончу перевод, ты будешь первой, кому я его покажу.

– Наверняка для меня он окажется слишком сложным.

– Ничего подобного. Я думаю, ты все прекрасно поймешь.

– Если я пойду в библиотеку, то смогу найти там книги, которые вы перевели?

– К сожалению, нет… Должен признаться, что я не профессиональный переводчик вроде тех, которым издательства предлагают книги для перевода.

Я не видела большой разницы между профессиональным и непрофессиональным переводчиком, но он с унылым видом покачал головой:

– Чаще всего мне дают переводить туристические справочники, коммерческие проспекты и разные объявления в журналах, а кроме того – медицинские рецепты, инструкции по пользованию электроприборами, деловые письма, рецепты русской кухни и, наконец, разную ерунду, не имеющую ничего общего с миром искусства. Никто не просил меня переводить этот роман, я решил сделать это ради своего удовольствия.

– Мне кажется, что это удивительная работа – придавать смысл словам, которые иначе бы никто не понял.

– Никто еще мне такого никогда не говорил.

Чувство неловкости постепенно улетучивалось. Задавая вопросы, я могла время от времени бросать на собеседника взгляд и смотреть на него в профиль. Он перестал теребить свой галстук.

Но его неуверенность не исчезала. Можно было объяснить все вежливостью и скромностью, но, похоже, ее корни уходили намного глубже. Вначале я считала, что это как-то связано с тем, что случилось в отеле, но ведь с той поры прошло уже много времени. У меня возникло такое чувство, что мой спутник просто боится того, что от малейшего его слова или взгляда находящаяся перед ним девушка рассыплется на тысячу кусков.

Мне было любопытно: чего можно бояться в его возрасте? Переводчик смахнул травинку, лежавшую на скамейке, и осторожно переставил свои скрещенные ноги, чтобы не потревожить присевшую рядом бабочку-капустницу. Руки у него были в пятнах. Узел плотно затянутого галстука наполовину скрывался в складках шеи. Лицо самое обыкновенное, но вот уши впечатляли. Они были похожи на остров, и это была моя любимая часть его тела, которую я обожала рассматривать.

– У вас совсем никого нет? – спросила я.

– Совсем, – ответил он.

Да уж, переводчик не производил впечатления человека, у которого имеется семейный очаг. Трудно было даже представить, что он вырос в семейной атмосфере, что у него когда-то были родители. Еще труднее мне было вообразить себе его дом на острове. У меня создавалось впечатление, что он внезапно появился на площадке отеля, выскочив из какого-то отдаленного места, неподвластный течению времени.

– Я однажды женился, когда мне было тридцать пять, но через три года смерть нас разлучила. С той поры я и поселился на острове.

Солнце поднималось все выше, и жара усиливалась. Мимо нас прошла парочка. Звук их шагов по гравию сначала приблизился, потом удалился. Интересно, кем они нас посчитали? Дедушкой и внучкой? Учителем и ученицей? А и правда: кто мы друг другу? Что нас связывает с этим человеком?

С моря дул непрекращающийся бриз, такой сильный, что мне приходилось постоянно придерживать край юбки. Тут и там вздымались, а потом исчезали гребни волн.

– Если вам жарко, можете снять галстук, – предложила я.

– Не стоит, мне и так хорошо.

Мы молча смотрели на море. Но оно уже не было таким тяжелым, как прежде. Казалось, что оно превратилось в легкий, окутывающий нас парус.

Шум волн, разбивающихся о мыс, доносился до наших ног. Высоко в небе кричали чайки. Сквозь пелену паруса всякий шум казался мне очень далеким. Дыхание этого человека представлялось мне каким-то особым, имеющим тайное значение звуком.

– Ну что же, мне, пожалуй, пора.

– Спасибо за сегодняшнюю встречу, – сказал переводчик.

Может быть, из-за того, что час на этот раз был более поздний, чем на прошлой неделе, но в зале ожидания оказалось не так многолюдно. По радио звучали объявления, приглашающие пассажиров на борт судна.

– Может быть, ты захочешь подать мне еще один знак?

– Конечно.

Он улыбнулся. И прежде чем удалиться, легким движением слегка вскинутых глаз послал мне прощальный привет.

– Я тебе действительно благодарен.

Он протянул ко мне руку. Кончиками пальцев прикоснулся к моей щеке. Я напряглась, у меня перехватило дыхание. Этот жест не был мне неприятен, просто сердце вдруг так заколотилось, что я почувствовала боль в груди.

Не зная, как ответить на подобное проявление чувств, я опустила голову. Его пальцы потеребили мое ухо, после чего погладили волосы.

– Какая красивая прическа, – пробормотал переводчик.

Его пальцы дрожали. Я находилась совсем рядом с ним, и он всего лишь коснулся моих волос, но вид у него был ошарашенный.

Я стояла с опущенной головой, не в силах пошевелиться. Я не могла успокоиться при мысли, что в волосах еще сохраняется запах масла из камелий. А вдруг ему, в отличие от меня, этот запах неприятен?

Заходящее солнце освещало понтонный мост. Выполняя обещание, я махала ему рукой из-за стекла зала ожидания. Я больше не казалась себе смешной. Мне вдруг подумалось, что в тот момент я совершаю нечто самое важное из всего, что могу сделать. Подойдя к трапу, ведущему на судно, он обернулся. Я не различала выражения его лица, поскольку лучи заходящего солнца были слишком сильными, но я не сомневалась, что он меня видит. Переводчик поднял правую руку и помахал мне на прощание.

После того как судно отплыло, я провела рукой по волосам в том месте, где он их коснулся.

Они были еще слегка растрепанными, когда на следующее утро мать завязывала их узлом.

– Да, она была очень любезна: предложила мне чай и кучу пирожных. Пирожные с кремом, кекс с фруктами, шербет. Все спрашивала, что мне угодно. А ведь там сплошные заморские сласти, о которых я не имею ни малейшего представления. Эта женщина живет в роскошном загородном особняке. В нем не меньше пяти комнат, и, похоже, она живет там совсем одна. И все время без устали меня благодарила. Мне впервые в жизни выражали такую признательность. И все только за то, что я помогла этой женщине добраться до больницы. Она, наверное, чувствует себя очень одиноко. Достала старые альбомы, показывала мне свои сборники рисунков, ставила пластинки, чтобы меня развлечь. Я несколько раз говорила ей, что мне нужно домой, но она всякий раз меня удерживала, вот почему я и припозднилась. Прости меня, мама…

Чем больше веришь в свою ложь, тем легче обманывать. Я совершенно не испытывала чувства вины. К тому же было забавно наблюдать, как первая ложь все больше разрастается. Всякий раз, рассказывая о пирожных и загородной резиденции, которой я и в глаза не видела, я в глубине души думала о переводчике. Я вспоминала его потертый галстук и бабочку-капустницу, порхающую у его ног.

– В самом деле?

Моя мать не проявляла особого интереса, но не забывала добавить:

– И она тебе ничего не дала с собой? Ну и ну! Могла бы!

Я была убеждена, что мама что-то подозревает, и поспешно добавляла:

– Я так много съела, что больше уже не могу. Сегодня я не буду ужинать.

Я стремилась как можно скорее оказаться одна. Я мечтала, запершись в конторке, оживить в своем сердце все, что произошло за этот день. Скоро моей ежедневной заботой стало ожидание почтальона, который приходил в одиннадцать утра. Переводчик писал на конвертах имя вымышленной богатой старушки. Если бы моя мать стала задавать вопросы, я сказала бы, что переписываюсь с пожилой дамой. Но, к счастью, в одиннадцать утра мать всегда была далеко от конторки. Почтальоном служил очень милый юноша, который доставлял почту до самой стойки. Иногда мы перебрасывались несколькими словами о том, сколько времени занимает его работа, или о том, как идут дела в отеле.

Я не протягивала руку к оставленному на конторке пакету с письмами до тех пор, пока велосипед почтальона не исчезал в конце улицы. Мне казалось обидным с такой легкостью вскрывать письмо от переводчика. По крайней мере, я не боялась сразу узнать, что писем сегодня нет.

Мне было знакомо это чувство нетерпеливого ожидания. Так я ждала когда-то возвращения отца. Вечер за вечером я молилась, чтобы он вернулся не в доску пьяным. Лежа в постели, прислушивалась к малейшему шуму. По ночам моим уделом было ожидание, хотя чаще всего, устав от него, я засыпала. А на заре просыпалась от воплей родителей и знала, что мои молитвы были услышаны.

Но однажды мой отец не вернулся. Вечером следующего дня мы все еще не знали, что с ним случилось. Я поругалась с матерью, потому что ей не нравилось, что я то и дело выбегаю на улицу, чтобы первой увидеть папу, когда он появится в конце улицы.

Наконец поздно ночью нам доставили его труп. Распухшее лицо было вздутым, покрытым запекшейся кровью, словно это был кто-то совершенно чужой. С этого момента мне уже больше нечего было ждать.

В письмах не содержалось ничего важного. Размышления о ходе времени, продвижении его работы, состоянии Марии, воспоминания о том дне, когда мы вдвоем гуляли по мысу, забота о моем здоровье. Все это было написано его особым стилем – пропитанным нежностью, почти величественным.

В свою очередь, для меня время чтения украдкой его письма, начиная с того мгновения, когда я узнавала его почерк, было самым важным моментом дня. Я осторожно вскрывала конверт и перечитывала письмо три или четыре раза и прежде, чем ответить, тщательно складывала лист бумаги и убирала его обратно в конверт.

Я не могла вспомнить лица переводчика. В нем не было никаких особенных признаков, кроме налета старости. Я вспоминала только его взгляд, хотя он старался всегда держать лицо опущенным, неуловимый жест его пальцев, его дыхание, некоторые интонации его голоса. Таким образом, я могла достаточно точно восстановить мельчайшие нюансы, но стоило мне попытаться свести их воедино, как очертания расплывались.

Однажды после полудня, когда мать отправилась на танцевальные занятия и у меня оставалось еще некоторое время до появления постояльцев, я достала из кармана письмо, чтобы еще раз взглянуть на строки, написанные черно-синими чернилами. Оно начиналось словами «Дорогая Мари» и продолжалось в правильной и надлежащей форме до последней строки.

Когда я его читала, у меня возникло ощущение, что каждое слово наблюдает за мной. Такое же чувство я испытывала по отношению к его пальцам, когда он почти незаметным жестом поглаживал мои волосы. Я почувствовала, что этот человек меня хочет. И продолжала перечитывать его письмо, чтобы еще раз испытать то чувство, которое нахлынуло на меня в зале ожидания.

– Давай, перекуси немного. Я тебе накрою.

Приходящая уборщица была старой подругой моей матери. Муж довольно быстро ее бросил, и она зарабатывала шитьем и уборкой в «Ирисе». За ее спиной мать говорила, что она хорошая работница, но слишком прожорлива. А по условиям договора, уборщица должна была у нас только обедать.

– Молодые должны хорошо питаться. Нет ничего более важного, – говорила она мне, предлагая остатки картофельного салата и пользуясь случаем, чтобы самой немного подкрепиться.

За едой моя мать болтала с уборщицей. Каждая выпивала по два стакана вина. Большую часть времени обе перемывали людям косточки. Если в приемной звонил телефон или появлялся грузовик с продуктами, отвечать на звонок или встречать машину было моей обязанностью.

– Мари-тян, у тебя есть дружок? – иногда спрашивала она, и я перестала с ней разговаривать.

– Это же невыносимо – целыми днями оставаться взаперти в отеле. Ты должна получать маленькие радости. Ты же такая милая девочка, не годится сидеть, ничего не предпринимая, рассчитывая, что мальчики сами обратят на тебя внимание. Ты увидишь, какое платье я тебе сошью. Сексуальное, с вырезами на груди и на спине, спускающееся до самых бедер. Что ты на это скажешь?

Сделав большой глоток вина, уборщица дико расхохоталась. Сошьет она мне платье, как же.

Я знала, что она страдает клептоманией, но при этом крадет только совершенно неинтересные вещи, не представляющие никакой ценности. Уборщица никогда не трогала ни собственность моей матери, ни гостиничное имущество. Она тщательно выбирала вещи и выносила их тайком, чтобы мать ничего не заподозрила.

Сначала я обнаружила, что пропал мой любимый компас, которым я пользовалась еще в школе. Теперь он пылился в ящике стола, и вдруг я заметила, что он исчез. Поскольку компас был мне больше мне нужен, я даже не стала его искать.

Затем исчезли из кухни нож для масла, ржавая бритва из туалетного ящичка, гигроскопическая вата из аптечки и моя маленькая, инкрустированная перламутром шкатулка. Именно с этого момента все и показалось мне несколько странным. Выбор предметов стал понемногу ограничиваться исключительно моими вещами. Носовые платки, пуговицы, чулки, юбки… Но уборщица не взяла ни одного предмета, связанного с моими волосами: расчесок, заколок, масла из камелии. Несомненно, это объяснялось тем, что она знала, с какой тщательностью мать следит за моими волосами. Однажды я заметила свою шкатулку с перламутром в ее приоткрытой сумке, небрежно поставленной в угол. Я купила шкатулку на ярмарке, когда была еще маленькой. А теперь уборщица положила туда свою помаду, какие-то чеки и мелкую монетку.

Матери я об этом не сказала, из опасения, что ситуация еще больше осложнится. Напротив, я так боялась, что она это заметит, что осторожно закрыла сумку. Вот поэтому разные мелочи вокруг меня и продолжали исчезать одна за другой.

– Мари – еще ребенок, – сказала мать, прежде чем закурить сигарету.

– А не знаешь, что с тем клиентом, который как-то ночью затеял скандал с проституткой? – начала уборщица, протягивая руку к куску рыбы, оставленному матерью.

Моя вилка невольно застыла посреди картофельного салата.

– Как мне рассказывала одна пожилая дама, приходившая с просьбой перекроить ей пальто, он и раньше устраивал подобные скандалы.

– Это и не удивительно. Мужчины вроде него не сдаются. Он, несомненно, хотел заставить бедную женщину делать какие-нибудь мерзости.

– Например?

– Могу сказать, но боюсь, что вы не поверите.

И обе громко расхохотались, после чего допили вино. Я опустила голову, ковыряясь вилкой в тарелке.

– У него репутация человека со странностями. Никто не знает, как он зарабатывает на жизнь, но он всегда одет с иголочки и ни с кем не здоровается.

– Так ведут себя многие извращенцы.

– Кажется, одна пожилая дама как-то встретила его в супермаркете, куда он пришел жаловаться, что купленный им хлеб оказался заплесневелым. Он был груб, настырен и вообще на себя не похож. Вид у него был ужасный, словно решался вопрос жизни и смерти, и он возмущался с такой яростью, что его сжатые кулаки дрожали. В общем, в конечном счете, довел молодую продавщицу до слез. И представьте себе, все из-за какой-то буханки хлеба.

– Неприятные клиенты встречаются повсюду.

– Кстати, вы знаете, что он живет на острове?

– Да он и в самом деле чокнутый.

– Поговаривают, что этот человек убил свою жену и теперь является сюда только для того, чтобы все позабыть. Этим и объясняется, почему он живет отшельником на этом островке.

– Что, убийца? Этого еще только не хватало!

– Да уж, действительно.

Мать выпускала дым сигареты на разворошенный стол, а уборщица обсасывала свои жирные пальцы.

Я размазываю вилкой по тарелке картофельный салат. Меня привела в ужас не столько сама мысль о том, что мой переводчик может оказаться убийцей, сколько рассуждения, которыми обменивались две собеседницы по этому поводу. Я усилием воли затолкала салат в рот и попыталась его проглотить. Картофель застрял у меня в глотке, и я чуть не задохнулась.


Глава первая | Отель «Ирис» | Глава третья