home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава одиннадцатая

Уборщица снова взялась за свое. На этот раз пропал мой купальник.

Вернувшись с пляжа, я повесила его сушиться во дворе вместе со скатертями. Мать яростно ругала меня за спутанные волосы.

– Сколько раз я тебе запрещала ходить купаться в море! Принеси мне быстро фен, щетку и масло камелии. Кроме того, накопилась гора дел. Хватит волынить.

В мгновение ока она привела мои волосы в порядок.

Когда вечером я вышла во двор снять высохшее белье, мой купальник исчез. Исчез бесследно.

В этот день уборщица хорошо потрудилась, она даже осталась работать сверх положенного времени. Она натерла воском полы в вестибюле, скосила траву во дворе, почистила зеркало в столовой. И все это, не переставая со мной болтать. Задавала всякие идиотские вопросы.

– Что бы ты сделала, если бы твоя мать объявила, что снова выходит замуж?

– Если в будущем ты унаследуешь отель, возьмешь меня на работу?

– Тебе известно, что я была первой любовницей твоего отца?

– У тебя с этим мужчиной все в порядке?

Я отвечала невпопад, не обращая на ее вопросы особого внимания, но уборщица все равно продолжала свою болтовню.

Возможно, она испытывала огромную радость от того, как ловко украла мой купальник. Когда при прощании мать протянула ей бутылку пива, она с довольным видом засунула ее в сумку. В ту самую сумку, куда, должно быть, ранее попал и мой высохший купальник.

На следующий день на пляже произошло странное событие: на берег выбросило огромное количество дохлых рыб.

С раннего утра город пребывал в странном смятении. Новость немедленно донеслась до отеля «Ирис». Ее сообщил старый молочник. Нужно было видеть эти тучи дохлых рыб, покрывшие собой все пространство от центральной площади до дальнего пляжа. Заверяю, что зрелище было не из приятных. Чиновники, полицейские, работники пляжного профсоюза, толпа любопытных, все хором что-то восклицали, а я думала: что же теперь вообще с нами будет? Боюсь, что не скоро можно будет купаться. Это само по себе было ужасно, но, возможно, являлось одновременно и предвестием чего-то еще более страшного.

Вместе с уборщицей мы отправились посмотреть, что случилось. Как только мы вышли на берег моря, сразу же запахло гнилой рыбой. Все было в точности, как рассказывал молочник. За одну ночь вид моря совершенно изменился. Словно откуда-то вынырнуло другое море, совершенно отличное от прежнего.

Повсюду валялось бесчисленное количество дохлой рыбы. Хотя душевые кабинки, лотки с мороженым, наблюдательная вышка должны были, по идее, находиться там, где обычно, не было видно ничего, кроме рыбы. Волн не было, цвет моря стал серым, и все пляжные зонтики оставались сложенными.

Солнце палило сильно, но не попадало ни на морские брызги, ни на паруса яхт, всюду одна только рыбья чешуя… Рыбины были огромные и маленькие, длинные и плоские, пятнистые, с открытыми ртами и без жабр… Одни – вверх брюхом, другие зарылись в песок, третьи лежали друг на друге. И все они были мертвы. Ни одна рыбина даже слабо не шевелилась.

– Эй, Мари-тян, смотри! Какой ужас! Даже не представляю, как такое могло произойти!

Все собравшиеся обсуждали странное зрелище, представшее их взорам. Для съемок даже прибыла телевизионная группа. Кое-кто спускался на пляж, брал рыбу в руки, рассматривал ее.

– После такого все гости съедут. Что тогда делать? Это ужасно! У твоей матери еще больше испортится настроение. – Хотя уборщица и говорила, что это ужасно, вид у нее был довольный. Она вцепилась в мою руку и буквально повисла на мне.

То место, где совсем недавно мы с переводчиком и его племянником пили содовую, тоже было завалено дохлой рыбой. Каждый раз, когда волны разбивались о берег, они приносили с собой все новых рыбин. Хотя те тоже были мертвыми, казалось, что в морских глубинах беспрерывно рождаются новые существа.

– Вчера вечером не было никаких неприятных признаков. Может, кто-то все специально подстроил?

– И правда, какое-то удивительное явление!

– Такая жара – не удивительно, что даже рыба не выдерживает!

– Нет, дело совсем в другом. Это месть тех, кто погиб в море.

У каждого было свое объяснение случившемуся. Когда начинал дуть ветер, вонь становилась невыносимой. Все зажимали носы. Уборщица прижалась лицом к моей руке. Запах был настолько сильным, что я начала задаваться вопросом: а не начал ли гнить мой собственный мозг? И при всем при этом никто из присутствующих не собирался уходить.

Потребовалось два дня, чтобы при помощи экскаваторов загрузить всю рыбу на грузовики и куда-то ее увезти. В течение двух дней грузовики беспрерывно носились вдоль побережья. Специалисты объясняли по телевизору, что из-за страшной жары температура моря поднялась, и из-за недостатка кислорода погибло огромное количество рыбы. Другие же, не довольствуясь таким объяснением, заявляли, что вода, спускаемая в море целлюлозным комбинатом, была страшно загрязнена. Поставщики «Ириса» и мамины подруги по кружку танцев, все страшно напутанные происходящим, регулярно сообщали нам разные слухи, бродившие по городу. В любом случае, никто не решился есть эту рыбу.

Даже после того как все было вывезено с побережья на грузовиках, по всему городу кое-где еще валялась дохлая рыба. По ней проезжали машины, чешуя трескалась, сама рыба превращалась в месиво. Вывалившиеся внутренности были размазаны по асфальту и казались похожими на разлитый клей. Случайно наступив на них, люди в омерзении резко подскакивали.

– У тебя это хорошо получается, – сказала я, и племянник потупился.

«У меня нет способностей к рисованию. Дядя сильно преувеличивает». Он держал карандаш в левой руке, а правой крутил свой кулон.

Было видно, что планшет для рисования использовался часто. В деревянном ящичке были беспорядочно сложены палитра, кисти и краски. Имелись совершенно новые тюбики, но были и выдавленные до конца, в которых почти не осталось краски.

Я заметила его с автобусной остановки, когда смотрела вниз на гавань. Племянник сидел на скале, которая только чуть-чуть выступала из моря, и что-то рисовал. Я узнала его по жесту, каким он откидывал назад волосы, и по цепочке на шее. Я спустилась по лестнице при дамбе и сзади приблизилась к скале. «Добрый день», – сказала я, и он ничуть не испугался. В ответ он только подал мне знак глазами. Я пришла на автобусную остановку только для того, чтобы встретить ожидаемых клиентов, но никто не появился.

Юноша не переставал работать кистью. Он нарисовал море, развалины крепости и раскинувшийся вдали город. Мне показалось, что картина написана достаточно мастерски. На ней был запечатлен и остров Ф.

– Наши клиенты позвонили с вокзала и сказали, что садятся на катер, отплывающий в полчетвертого, но, очевидно, опоздали. Следующий будет через пятьдесят минут.

Племянник молчал, но это не казалось неприятным. Я прекрасно понимала, что юноша молчит, потому что не может говорить, а он прекрасно понимал, что я уже привыкла к его молчанию.

– Как твой дядя?

«Ему предложили срочную работу. Он переводит сертификат на импорт черной икры».

Понимая, что, беседуя со мной, племянник не может рисовать, я присела на плоский камень у него за спиной и, чтобы не мешать рисовать, решила некоторое время помолчать. Я спустила ноги вниз, едва не касаясь моря.

Дохлую рыбу убрали, и море снова приобрело прежний вид, хотя купающихся теперь было не слишком много. Министерство здравоохранения после проверки качества воды обнародовало результаты и обратилось ко всем с призывом о соблюдении мер предосторожности, но особой нужды в этом не было. Многие из страха не решались даже приближаться к морю. В отель «Ирис» один за другим поступали отказы от забронированных мест. Как и предсказывала уборщица, настроение у матери было самое паршивое. Хотя жара не спадала, городской пейзаж быстро стал напоминать осенний.

Море, которое юноша рисовал, имело бледно-голубой цвет, и местами на нем вздымались белые волны. С каждым мазком кисти море становилось всё более и более прозрачным. Хотя племянник и не выписывал тщательно все детали, создавалось впечатление, что покрытые ракушками развалины крепости выглядят влажными. И остров Ф. напоминал ухо, настороженно вслушивающееся в морские глубины. Он выдавил на холст несколько тюбиков краски и обмакнул кисть в бумажный стаканчик с водой, чтобы размешать краски до получения нужного цвета.

«Теперь я нарисую брызги. Присаживайся рядом!» – передал он мне листок из блокнота. Затем убрал рюкзак и освободил место рядом с собой.

– Спасибо, – робко ответила я.

«Ты не должна возвращаться в отель?»

– Моя мать рассердится, если я вернусь, не приведя с собой клиентов. Могу я подождать здесь? Я не буду тебе мешать.

Он согласно кивнул и снова перевел взгляд на блокнот для набросков.

Я начала размышлять о том, над чем сейчас работает переводчик. Пользуется ли он словарем, отыскивая с помощью лупы простые слова? Или делает записи об икре несложными иероглифами? Запихнул ли он в дальний угол книгу о Марии?

– Как выглядел остров в день, когда сдохла рыба? – спросила я.

«Ничего особенного. Только все побережье было черным».

– Вот как?

До сих пор ветер иногда приносил неприятный запах.

У меня было такое ощущение, что каждая песчинка пропитана запахом тлена.

Некая парочка загорала, вытянувшись в шезлонгах. Какой-то юноша занимался виндсерфингом. Дети собирали ракушки у кромки прибоя. Больше на берегу никого не было: ни продавца прохладительных налитков, ни спасателей на смотровой вышке. В лужицах во впадинах скал было полно раков-отшельников, крабов удивительно красного цвета и разных насекомых самых омерзительных форм. И еще издали доносился шум волн.

– Почему твой дядя живет совсем один на этом безлюдном острове? – спросила я, видя, что племянник отложил кисть на кусок картона. – Там нет ни телефона, ни телевизора. У него нет ни семьи, ни друзей, его никто не навещает… Ну, кроме тебя, разумеется.

«Но есть же ты?»

Отблески солнца на белой бумаге оказались такими сильными, что я с трудом разобрала написанное.

«Потому что я не отношусь к тем, кого все любят. Мне достаточно того, что есть ты», – вспомнились мне слова переводчика.

– Тебе дядя рассказывал, какие у нас с ним отношения?

«Нет, я ничего не знаю. Но достаточно на вас посмотреть, чтобы все стало ясно».

С помощью грифеля он набросал тень на развалинах замка. Краски подсохли, и цвет моря стал еще более густым. Какой-то краб пытался перебраться через коробку с красками, но не удержался и упал в море.

Но что на самом деле известно племяннику о наших отношениях? Ведь даже мне самой, когда я вспоминала о том, какие чувства испытываю к переводчику, иногда казалось, что это иллюзия.

– Tы же знаешь, что он тебя любит.

Я очень удивилась, что говорю с такой откровенностью.

– Это сразу становится ясно, достаточно только посмотреть на него. По тому тревожному взгляду, которым он на тебя смотрит, по нежности, с которой он иногда прикасается к твоему телу.

«Он, несомненно, воспринимает меня как сына».

– Нет, я имею в виду нечто совершенно другое. Нечто более слепое, необусловленное, иррациональное… До того как ты приехал, я даже представить не могла, что он способен так относиться к кому-нибудь другому.

«Я считала, что только я обладаю правами на него. Если бы только ты не вклинился между нами…» – однако этих слов произнести я не могла.

«Я заменил ему свою тетю, умершую совсем молодой».

Его текст струился, как единый узор. Племянник мог писать и писать без устали.

«Вместо нее он слепо любит меня. Тем самым он как бы совершает покаяние и преступлении».

– В каком преступлении?

«Нет, на самом деле в ее смерти никто не виноват. И дядя тут совсем ни при чем».

– Почему она умерла?

Я трижды перечитала его ответ, и, хотя значение каждого слова в отдельности я понимала, мне никак не удавалось связать их в единое целое.

«Мой дядя собирался уезжать в Москву по приглашению университета. Его поезд еще не подали. Тетя провожала его, держа на pyкax меня, Тогда еще младенца. В тот момент, когда дядя хотел нас сфотографировать, стоявший по другую сторону платформы поезд внезапно тронулся. Никто не заметил, что дверью одного из вагонов защемило ее шарф».

– И что случилось?

Чем дольше он писал, тем напряженней становилось молчание. Кончик его ручки скользил между набегающими волнами. Племянник откашливался, ударял пяткой по валуну, кусал ногти. Эта странная беседа лучше обычного разговора позволяла мне слышать разные не произнесенные им звуки.

После затянувшегося молчания его рука протянула мне исписанный листок из блокнота:

«Мою тетю потащило по перрону. Только тогда все поняли, что что-то происходит. Но она ничего не могла сделать. Мать подняла крик, а я все еще оставался на руках у тети. Шарф сжимал ей шею, и она удалялась все дальше и дальше. Она ударилась головой о столб у самого конца платформы и умерла. Когда поезд наконец остановился, было уже поздно. У нее был проломлен череп и сломан позвоночник. Шарф так сильно врезался ей в шею, что порвал кожу. Чтобы защитить меня, она все время сильно прижимала меня к груди. Благодаря этому я не получил ни малейшего повреждения».

Все это юноша написал единым махом, согнув спину. Он ни над чем не задумывался и ничего не исправлял. Словно хотел дать мне понять, что уже не раз все это раньше объяснял и текст прочно сидит у него в голове. Выражения «сломанный позвоночник» и «впился в шею» не произвели на меня слишком ужасного впечатления.

«Разумеется, сам я ничего не помню. Все это я знаю со слов своей матери», – добавил племянник.

– А твой дядя ничего не мог сделать, чтобы спасти жену?

«Нет. Он только кричал: „Брось ребенка! Развяжи шарф!" Бессмысленно размышлять. о том, что было бы, если бы тетя бросила меня. В любом случае отношения между моей матерью и дядей испортились. Не потому, конечно, что этот самый шарф он подарил жене нa день рождения, а потому, что дядя был готов принести меня в жертву».

Я вспомнила шарф, спрятанный в глубине платяного шкафа. Тот момент, когда переводчик обернул им мою шею. Возможно, на нем еще оставались кусочки плоти той женщины.

Темная набережная, большие круглые часы, запах молока, вспышка камеры, подвернувшиеся высокие каблуки, невыносимая боль в шее, холодный металлический столб. Сцена, изложенная на клочке бумаги, проплыла перед моим взором, как мираж.

«Я не уверен, что воспоминания моей матери были абсолютно точными. Я полагаю, что всех их охватила паника. Очевидно только одно: всем нам была нанесена неизлечимая травма. Это бесспорно. И все из-за того, что шарф тети развевался от слабого дуновения ветерка на платформе».

– Я видела этот шарф. Он был тщательно сложен.

«Я заменил ему свою тетю, которая умерла совсем молодой».

Написанное племянником превратилось в запутанный узор. Он хорошо умел писать и делал это без устали.

«Да, он хранит этот шарф, хотя это то самое орудие, которое лишило его жену жизни. Через некоторое время мой дядя исчез. Когда я начал кое-что соображать, то даже понятия не имел, где он находится. Я встретился с ним случайно, в тот год, когда поступил в университет. Он был очень рад увидеть меня снова. Я растерялся настолько, что не знал, как себя вести. Тебе это, наверное, хорошо знакомо. Однажды я подумал, что он просто не мог умереть».

– Однако он хорошо знает про твое детство.

«Да, все те эпизоды, которые я ему сам рассказывал. Он говорил так, словно видел это все своими глазами. Иногда приукрашивая или преувеличивая. Возможно, это тоже часть покаяния. Чтобы стереть из памяти один страшный эпизод из прошлого. Хотя дядя и понял, что это напрасные страдания, он не мог им противостоять. Стоило дяде увидеть меня, как он впадал в такое состояние. Я не мог сделать ничего другого, кроме как быть, по возможности, более сдержанным. Когда мы с ним вдвоем, в глубине сердца я испытываю радость оттого, что не могу говорить».

Остались ли еще листочки в его брелке? Я встревожилась. А вдруг племянник сейчас снимет его с шеи и выбросит в море?

Я не могла объяснить себе, чем вызвано такое беспокойство. Возможно тем, что мне захотелось больше узнать о переводчике.

Солнечные лучи закатного солнца искоса освещали профиль юноши. Легкая тень В уголках глаз; безмолвные, плотно сжатые губы; кулон, смоченный струящимся по шее потом.

И вдруг мне в голову пришла мысль, что он тоже станет таким же старым, как переводчик. Я попыталась представить его морщинистую кожу, дряблые мышцы, поредевшие волосы, но безуспешно. Как я ни зажмуривалась, мне никак не удавалось даже смутно представить хотя бы одну часть его тела.

Я посмотрела на часы. До прихода автобуса оставалось только десять минут.

– Когда ты уезжаешь? – спросила я его.

«Завтра», – последовал короткий ответ.

– Неужели?… Твоему дяде, наверное, будет грустно.

«Не думаю. Он просто вернется к обычной жизни».

– В следующем году ты приедешь на летние каникулы?

«Навряд ли мне это удастся. Со следующей осени я буду продолжать обучение в Италии».

Убедившись, что краски высохли, племянник закрыл мольберт, а кисти положил в коробку. Воду из бумажного стаканчика он вылил в море. Грязная вода расплылась внизу под нами, но тотчас же ее смыла набежавшая волна. Звук был таким четким, что я даже засомневалась: а не произнес ли он что-нибудь.

– Наверное, тебе наши отношения кажутся странными…

Рука, державшая краски, остановилась, и он вопросительно посмотрел на меня.

– Разумеется, разница в возрасте почти в пятьдесят лет любому покажется ненормальной.

«Мне это не кажется таким уж странным. Я был счастлив ощущать тебя рядом. И вообще, я был рад с тобой познакомиться».

Я не знала, как на это реагировать, поэтому опустила голову, чтобы помочь юноше складывать тюбики с красками.

«С того момента, как я прибыл сюда, ты первая, не считая моего дяди, с кем я разговариваю».

– Но время от времени я испытываю беспокойство. Потому что у нас нет будущего. Я думаю, что, возможно, осень никогда не нacтyпит. Я спрашиваю себя: неужели все закончится летом?

«Все будет нормально! – как бы утешая меня, написал племянник. – Ветер скоро прекратится. Помнишь, как в тот день он промчался над набережной? Не беспокойся!»

Последний листок он положил мне на ладонь и сжал ее в кулак. Написанные им слова заполнили всю мою ладонь. И вдруг у меня возникло ощущение, что между нами установилась связь, какой не могло быть с переводчиком.

Мы уже собирались встать, как вдруг оказались в объятиях друг друга. От любого неосторожного движения на скользком камне нам грозила опасность упасть в море. Я пыталась потом вспомнить – то ли племянник хотел меня удержать, потому что я потеряла равновесие, то ли он первым протянул ко мне руки, – но безуспешно. Мне показалось, что волны вдруг перестали двигаться.

Мы поцеловались. Наши губы соединились без малейших колебаний, как будто мы обменялись условным знаком, связующим только нас двоих и постоянно повторяющимся с давних времен. Все это время я сжимала в руке листочек с его текстом. Его кулон прижимался к моей груди, которой только в этом месте было холодно. Запах его дыхания был иным, чем у переводчика.

В номере 202 царил полумрак. Окна запотели от пара, выпускаемого на соседнем рыбоперерабатывающем заводе. Доносился слабый звук машин, перемешивающих сурими.

Кровати были безупречно заправлены, на ночном столике стоял телефон и лежала Библия, коробка носовых платков – перед зеркалом, а на холодильнике – штопор для открывания бутылок и стаканы. Все было на своих местах. Клиенты, забронировавшие этот номер, позвонили с утра и сообщили, что не приедут.

«Поскольку купаться в море нельзя, нам там делать нечего», – извиняющимся тоном объяснила мне женщина.

Племянник был спокоен. Не нервничал, даже когда в холле раздавались голоса или с лестницы слышался звук шагов. Все это время он медленно меня ласкал. Мы задвинули под кровать его планшет для набросков и коробку с красками.

– Пойдем в «Ирис»! – предложила я, но он не мог ничего ответить: его кулон был зажат между нашими грудями.

Я провела племянника в отель вместе с дну мя семьями туристов, приехавшими на автобусе. Это была опасная авантюра. Он держался спокойно, как немой молодой человек, приехавший рисовать этюды. Я поселила отдыхающих в 201-й и 305-й номера, а ему выдала ключи от номера 202. В регистрационной книге под этим номером всегда было написано красным: «Заказ отменяется». Это был тот самый номер, который снимал переводчик в ночь скандала с проституткой.

Возбужденные дети носились по коридору, издавая радостные вопли, а взрослые на них прикрикивали. Несколько человек, разложив на полу фойе план города, изучали его, пытаясь выяснить, где находится ресторан. В такой суматохе я без труда смогла провести племянника в комнату.

Не только дыхание, абсолютно все у него было иным, чему переводчика. Он не связывал меня и не бил. Он не отдавал никаких приказаний. Он обращался со мной совсем иначе. Его широкая грудь мешала мне дышать, а пальцы, словно рисуя иероглифы, скользили по моему телу; его бедра были плотно прижаты к моим ягодицам. Кровать поскрипывала. Я волновалась, не слышен ли этот звук снизу, настолько он был громким. В комнате над нами кто-то полоскал горло. Зазвенел колокольчик над входной дверью. Юноша был распаленным. Его жара было достаточно, чтобы заполнить меня целиком. Когда он издал крик, я поняла, что он кончил. Это был настоящий крик. Вопль новорожденного, долгое время проведшего в утробе матери, сорвался с его губ.

– Ты не покажешь мне свой язык? – спросила я. – Я хочу видеть язык, который у тебя удалили.

Юноша надел футболку и брюки, брошенные на соседнюю кровать, после чего повесил на шею кулон.

«Зачем?»

– Просто так.

Он притянул меня к себе за плечи и широко разинул рот.

Внутри царил полный мрак. У него действительно не было языка. Вместо него зияла только черная пещера. Я долго вглядывалась, но там был только густой мрак, от которого у меня закружилась голова.

И тут из фойе раздался раздраженный крик:

– Мари! Мари, где тебя носит?

Это была моя мать. Затем послышался торопливый топот ног, поднимающихся по лестнице.

Я немедленно убрала блокнот для эскизов и коробку с красками, после чего затащила племянника в шкаф, где мы оба спрятались. Я крепко прижалась к юноше всем телом.

Мать постучала в дверь соседнего номера 201.

– Я пришла сменить вам покрывала.

Затем она остановилась перед дверью номера 202, достала из кармана передника связку ключей, выбрала нужный и вставила его в замочную скважину.

Сердце мое бешено заколотилось, дышать стало тяжело. Как в детстве, когда я пряталась в комнате для гостей. Мне было так же душно, как когда переводчик скрутил шарфом мою шею. В шкафу стоял запах нафталина, и глаза у меня стали слезиться.

Мать осмотрела комнату. Прошла мимо шкафа, проверила, закрыто ли окно, задернула занавески. Мне было страшно, и я почему-то не решалась посмотреть через щель – из опасения, что она может нас обнаружить. Пол подрагивал при каждом движении ее могучих ног. Я перепуталась. Меня пугало все: то, что мать нас обнаружит; и то, что я соблазнила племянника; и то, что он делал со мной; и то, что переводчик об этом даже не подозревал.

Мать опустила руку на ту кровать, где совсем недавно лежали мы, разгладила складки на покрывале. Ее пальцы подползли к ночному столику, на который племянник клал свой кулон, чтобы проверить, не запылился ли он. Я с тревогой думала: а не осталось ли на нем еще тепла моего тела? Мне было даже страшно представить, что на столик мог упасть один из моих волосков. Одного волоска было бы достаточно, чтобы мать поняла, что здесь была я.

Биение наших сердец слилось воедино. Дыхание племянника увлажняло мне мочку уха. В его волосах еще ощущался запах моря. Мама еще раз осмотрела комнату, дабы убедиться, что она ничего не забыла, после чего вышла, прищелкнув языком, и вскоре шаги ее стихли.

И вдруг силы оставили меня, и я присела на корточки. Потом рухнула, соскользнув по его рукам. Света, проникавшего через дверную щель, было недостаточно, и внутренность дверного шкафа казалась еще более темной. Подняв к племяннику глаза, я различала только смутный силуэт, но не могла рассмотреть ни выражения его лица, ни его пальцев. У меня создалось такое ощущение, что каждый раз, когда я моргаю, юноша еще больше погружается в темноту.

Мне казалось, что я заблудилась во мраке, таящемся в глубинах его души. Я провалилась во влажную и тепловатую пещеру, в которую не проникали ни свет, ни звуки, – туда, где у него еще был язык, когда его на платформе крепко прижимала к себе тетя.


Глава десятая | Отель «Ирис» | Глава двенадцатая