home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




Как видно из телеграммы от 9 ноября 1917 г. Государственному казначейству, уже через три дня после захвата Лениным власти госсекретарь в МИДе Германии хочет перевести ему пятнадцать миллионов марок

Планы раскола Российской империи Парвус обосновывает ленинским требованием права народов на самоопределение, разумеется, не упоминая о секретном программном списке, который Ленин предоставил немецкому правительству в 1915 году через Кескюла, на случай захвата им власти с немецкой помощью. Через стокгольмское заграничное представительство Берлин оказал правительству Ленина экстренную помощь в размере двух миллионов марок, которые были переданы через швейцарского социалиста Карла Моора, именуемого в секретной переписке «Байером».

Когда Парвус находится по пути в Берлин для осуществления следующего витка переговоров, Цернин пишет своему немецкому коллеге многостороннее письмо, в котором инициирует срочное начало мирных переговоров, «чтобы не упустить подходящего момента». Как оказалось, обе союзные державы ни в коем случае не должны были выступить заодно на мирных переговорах.

В Берлине Парвус передает унтер-штатс-секретарю фон дер Буше меморандум, в котором советует, чтобы правительство Германии поскорее публично ответило на мирный лозунг Ленина, чтобы, по его словам, упрочить «движение за мир в России». При этом его нужно предупредительно сформулировать, придерживаясь формулы «без аннексий и контрибуций». Рекомендация сформулирована настолько типично для Парвуса, что документ уже не нуждается в дополнительной надписи Бергенса «От д-ра Гельфанда-Парвуса». Касательно возможного отчуждения территорий Парвус высказывается здесь куда осторожнее, чем во время беседы в Вене, и считает, что это в принципе «не исключается», однако зависит от единодушного одобрения русского правительства. Одним словом, Парвус лоббирует ленинский режим для его укрепления, но до тех пор, пока это не противоречит интересам германского правительства, ведь без Ленина оно никогда бы не реализовало свои планы.

Как и после Февральской революции, Парвус снова пытается свести руководителей немецких социал-демократов «большинства», якобы как партнеров по классо вому признаку, с большевиками для возобновления дидлога о мире. От его требований забастовок в Германии как манифестаций солидарности с Лениным Эберт и Шейдеманн, разумеется, мало что могли бы выиграть, разве что публичное выступление за скорейшее заключение мира. Политикам совершенно ясно, что, кажется, собирается игнорировать Парвус: переговоры должны быть делом правительства, а не одной фракции в парламенте. Или энергичный русский немец уже предвидел маневр по устранению правительства кайзера в расчете на его последующее свержение? Тем не менее Парвусу разрешено при его дальнейшей поездке в Стокгольм привезти Радеку и Воровскому (Ганецкий уже уехал в Россию) для опубликования приветственную резолюцию руководства немецкой партии.

В Берлине Парвус сам составил тексты митингов солидарности в Дрездене и еще одном городе. Чиновники МИДа медлили с этими пропагандистскими посланиями и даже воздержались от передачи их организаторам демонстраций в других городах. Медленно, но верно пути обоих неравных партнеров начинают расходиться, так как их цели уже не одинаковы.

В стокгольмском бюро у Радека Парвус составляет ответное послание СПГ и НСПГ от имени большевистской партии.

Затем он отзывает в сторону своего товарища по партии, пока тот не уехал в Петроград, для доверительного личного разговора. В беседе он раскрывает ему свое заветное желание, не покидающее его с момента написания революционной программы в России: вернуться в Россию. Теперь, когда он своей многолетней деятельностью достиг цели, ему хочется самому быть на службе революционного Советского правительства.

Редко кому приходилось видеть революционного магната таким покорным, как теперь Радеку, выслушивающему эти высказывания. Парвус допускает, что после Июльского восстания подвергся «подозрениям и клевете» в русских партийных кругах, что может быть неприятно для имиджа нового правительства. Однако он готов предстать перед «судом рабочих» и, в случае необходимости, подчиниться его решению. Радек обещает передать это желание лично Ленину и уезжает.

В то же самое время, в конце ноября 1917 года, над Парвусом собираются мрачные тучи. Обмен приветственными телеграммами между немецкими социал-демократами и большевиками, инициированный Парвусом, привел в негодование вождей умеренного крыла социалистов. Парвус снова становится мишенью общественной критики, на этот раз в Германии.

С тех пор, как средства массовой информации, еще летом, идентифицировали его как связного между Берлином и Лениным, ему так и не удалось до конца отмыться. Он настойчиво отбрасывал от себя обвинение, что был финансовым курьером, и риторически восклицал: «Давал ли я деньги большевикам? Я дал им нечто более ужасное: революционную волю русского пролетариата…»

Прослывший из-за сделанного в адрес находящегося в Копенгагене Парвуса замечания его критиком, депутат Хуго Хаазе нападает теперь и на СП Г за то, что потребовалось «воспользоваться услугами человека, который с помощью своих военных спекуляций получил немецкое гражданство во время войны, будучи русским, и послать его как посредника к большевикам».

Шейдеманн использовал всю силу и свою веру в обвиняемого, чтобы защитить его. Берлин настроен против Парвуса.

К этому присоединяется и МИД, который еще меньше, чем после Февральской революции, заинтересован в том, чтобы Парвус стал посредником между немецкими социал-демократами «большинства» и большевиками и включился в подготовку мирных переговоров. Помимо этого, начиная с весны изменились и цели правительства, и все же оно намерено диктовать свои условия в качестве спонсора Ленина в одиночку.

На всякий случай МИД организовал на важнейшем управленческом посту в Стокгольме между Германией и Россией собственный русский отдел в германском посольстве, который возглавил Курт Рицлер. Он присутствовал при той памятной беседе, которая привела Парвуса в феврале 1915 году на Вильгельмштрассе, чтобы представить свою революционную программу. Рицлер испытывает к нему меньше симпатии, чем Брокдорфф-Рантцау в Копенгагене, и видит в нем всего лишь агента, который не должен предпринимать собственных действий, выходящих за рамки указаний МИДа.

Параллельно с этим австрийский МИД тоже направляет в свое посольство в Стокгольме специального советника по России, советника посольства принца Эмиля фон Фюрстенберга. Уже 22 ноября он жалуется в телеграмме, направляемой в Вену, что «усилия по заключению мира со стороны своеобразной личности немецкого посредника не принесли облегчения». Он смог четко описать его, Парвуса, взгляды в своем послании министру иностранных дел: их якобы «трудно совместить со взглядами на Вильгельмштрассе. Он исходит (…) из других побуждений (…) Гельфанд — старый русский революционер, который в последние два года активно работал над подготовкой русского переворота, а теперь хотел бы увенчать свою работу тем, что он, так сказать, под своим покровительством принесет мир братскому народу (…)

На одну треть он работает на страны Центральной Европы, на одну треть — на социал-демократию и еще на одну — на Россию, пролетариат которой он хотел бы считать обязанным себе за пробивание для него выгодных условий. (…) Советую строго следить за его шахматными шагами и не позволять ему слишком зазнаваться…»

Постепенно Вена и Берлин исключают Парвуса из дальнейших событий. Теперь он пытается на свой страх и риск организовать социалистическую мирную конференцию в одной из Скандинавских стран, что укрепило бы роль этих партий на международном уровне и, кроме того, означало бы поддержку стран Центральной Европы. Тем самым, однако, он угрожает сорвать планы этих стран. Переговоры в Брест-Литовске — это место определило германское правительство — должны скоро начаться. Когда же Парвусу удается затянуть ничего не подозревающего лидера партии Шейдеманна на переговоры с большевистскими представителями в их зарубежное бюро в Стокгольме, в Берлине это вызывает беспокойство. Госсекретарь отдает приказ о поимке Шейдеманна на промежуточной остановке в Копенгагене. Ему разъясняют, что отдельные социалистические переговоры не только являются антиконституционными, но и работают на руку Антанте. Перед тем как продолжить путь, Шейдеманн обещает посланнику в Копенгагене отказаться от переговоров в Стокгольме с представителями большевиков.

В Стокгольме Шейдеманна дожидается Рицлер, который предостерегает его от известных действий, как и его коллега в Копенгагене. Но когда, наконец, состоялись переговоры с одним из представителей тройки зарубежного бюро большевиков, Воровским (он же Орловский) и Парвусом, Шейдеманн остался верным обещанной Берлину линии. Он не полагается на выбранный Парвусом Стокгольм как место проведения конференции или Копенгаген, где Парвус смог бы использовать это событие в целях партийной пропаганды и никоим образом ни во что не вмешивается. У Парвуса нет шансов.

Наконец, немецкие дипломаты пытаются выдворить русского нарушителя спокойствия из Стокгольма, делая это под видом откомандирования его в Берлин «для экономических консультаций». Но Парвус хочет дождаться в Стокгольме возвращения Радека. Ленинское «да» одним махом изменило бы и его позицию по отношению к Берлину. Отговариваясь, что у него нет билета, он твердо решил дождаться возвращения Радека из Петрограда.

Возникает вопрос, серьезно ли задумывается Ленин над предложением Парвуса, ведь оно по своей сути наивно. Стал бы Ленин терпеть рядом с собой превосходящего его в интеллектуальном смысле и такого же одержимого конкурента? Не приведет ли это к окончательному расколу партии? Но прежде всего: мог ли Ленин позволить себе вскоре после всех июльских разоблачений и опровержений быть упомянутым рядом с именем Парвуса? Он даже не мог оставить без внимания связь своего друга Ганецкого с Парвусом, чему было посвяшено восемь внутренних партийных заседаний с августа по сентябрь (в протоколах которых обнаружено несколько загадочных пустых мест). Наконец, Ленин должен был отказаться от того, чтобы послать Ганецкого дипломатическим представителем нового правительства в Стокгольм, поскольку ЦК три раза голосовал против этого. Ленин вынужденно уступил и послал вместо него Коллонтай.

Наконец в середине декабря возвращается Радек. Преисполненный цинизма и многолетней зависти к преуспевающему коммерсанту революции, он испытывает удовольствие, унижая Парвуса отрицательным ответом Ленина. «Революция не терпит никого, у кого грязные руки», — цитирует Радек ответ Ленина. И на этом тема закрывается.

Теперь Парвус предан собственными товарищами по партии, а тот, кого он сделал лидером, оттолкнул его. Таким образом, он потерял основу для своих действий, с помощью которых мог управлять немецкой политикой в отношении России. Достигнув конечной цели и для Берлина, и для Ленина, он выполнил свое назначение и превратился в мавра, который может уходить. Горечь его поражения не знает границ.

Парвус тихонько сообщает на Вильгельмштрассе в Берлин, где желают убрать его из Стокгольма, что готов приехать.

Берлин принимает его более дружелюбно, чем он мог ожидать после проявленного к нему недоверия, и вселяет надежду, что он еще будет востребован. И это на самом деле так: мирный договор еще не подписан, но даже если бы и был подписан, кто знает, не появится ли впоследствии желания избавиться от Ленина — «избавиться после выполненной работы», как написал кайзер на полях одного письма. Курт Рицлер предвидел это, когда писал из Стокгольма в Берлин фон Бергену, чтобы подготовить к приему Парвуса:

«Если его интересы снова пойдут параллельно с нашими, он опять станет слишком важным, и я рекомендовал бы побеседовать с ним в Берлине очень доверительно и близко, особенно посоветоваться по румынскому вопросу (…) Он очень сильный специалист, и у него отличные идеи. Легко может получиться так, что Мы в скором времени будем заинтересованы опираться в России на более широкие круги, а не только на Ленинское окружение, и тогда он нам обязательно будет нужен. У него не должно возникнуть подозрения, что от него здесь хотят избавиться.

Я ничего не имею против его возвращения, тем более если в Бресте дела идут хорошо. Я только думаю, что мы в скором времени сможем его лучше использовать на другом месте…»

Тем временем в Брест-Литовске еще в декабре 1917 года начались переговоры о мире: Между двумя сторонами, тайными многолетними партнерами, намечается глубокий разрыв. От лозунга «Без аннексий и контрибуций» не осталось и следа. В связи с гигантскими территориальными, экономическими и финансовыми требованиями Германии переговоры скоро заходят в тупик. А именно: немецкая сторона требует четверть Европейской территории России с отделением Эстонии, Лифляндии, Финляндии и Украины, плодородную сельскохозяйственную область, четверть железнодорожной сети, треть текстильной промышленности, три четверти железнорудных и каменноугольных шахт, хочет присвоить продукцию украинского сельского хозяйства и контролировать кавказские нефтяные скважины. К тому же еще шесть миллиардов марок — четверть в золоте сразу, остальное — до осени 1918 года.

Русские делают ставку на время. Им совершенно очевидно, что, поспособствовав заключению мира своим девизом, они должны были добиваться успеха, что ясно и противоположной стороне. Однако начало революционных беспокойств в Германии или Австро-Венгрии могло бы спасти новое советское руководство от последствий подобного договора. Демонстрации в Вене в этом отношении вселили в Ленина надежды.

Это демонстрирует переписка между Рицлером из германского посольства в Стокгольме, состоящим в контакте с правительством Ленина, и Министерством иностранных дел. Из нее следует, что «венские события разбудили новые надежды Воровского». Поэтому следует «соблюдать твердость по отношению к русскими только в случае, если венские события и там приведут к новым требованиям, пойти на уступки», — а именно близ Украины, в районе Галиции. Очевидно, во время венских забастовок политики своими высказываниями нарушили немецкие планы, поэтому Рицлер жалуется: «…высказывания недооценивающей положение левой прессы в Австро-Венгрии осложняют заключение договора».

Переговоры в Брест-Литовске представляют собой последний этап совместного пути германского правительства и программы Парвуса. Атмосферу этих встреч характеризует напор, движущий Германией, желающей поставить все на карту и использовать зависимость правительства Ленина от заключения мира, а также и советскими руководителями на переговорах, которые не могут ничего противопоставить этому напору и борются за сохранение своей власти. Эта атмосфера отражена в записях ведущих партнеров по переговорам. Так, например, генерал Гофман, Верховный главнокомандующий Германской Восточной армией, насмехаясь над неоднородностью делегации и ее лицемерием, делает такую запись:

«Я никогда не забуду первого обеда с русскими. Я сидел между Йоффе и Сокольниковым, тогдашним комиссаром финансов. Напротив меня сидел рабочий, которому, по-видимому, множество приборов и посуды доставляло большое неудобство. Он хватался то за одно, то за другое, но вилку использовал исключительно для чистки своих зубов. Наискосок от меня рядом с князем Хоенлое сидела террористка Бизенко, с другой стороны от нее — крестьянин, настоящее русское явление с длинными седыми локонами и заросшей, как лес, бородой. Он вызывал у персонала некую улыбку, когда на вопрос, красное или белое вино предпочитает он к обеду, отвечал: «Более крепкое».

Йоффе, Каменев, Сокольников производили впечатление настоящих интеллигентов. Они с воодушевлением говорили о стоящей перед ними задаче привести российский пролетариат к высотам счастья и благосостояния. Никто из них ни на минуту не сомневался, что обязательно настанет такой момент, когда народ сам будет управлять государством, руководствуясь марксистским учением. Они верили в то, что всем людям будет хорошо, а некоторым, — здесь Йоффе подразумевал, вероятно, себя, — чуть-чуть лучше. (…) В остальном русские открывали переговоры сразу потоком пропагандистских речей и нападками на «империалистов»…»

Упомянутая госпожа Бизенко, имевшая на своей совести несколько «политических» убийств, была лишь недавно освобождена из тюрьмы. Крестьянин, фигура-алиби для представителей правительства, стремящегося узаконить себя как идеолога классов рабочих, крестьян и солдат, обязан своим присутствием на переговорах чистой случайности. По пути к вокзалу направляющейся в Брест русской делегации встретился устало бредущий крестьянин, и тут члены делегации вспомнили, что забыли взять с собой представителя этого класса. Они предложили его подвезти. Дело закончилось настоящим похищением. Когда обманутый запротестовал, что ему якобы нужно в другую сторону, «похитители» сначала озабоченно поинтересовались, к какой партии он принадлежит — к левому или правому крылу? — и только потом заявили: «Ну хорошо. Ты сейчас поедешь не в деревню, а с нами в Брест на встречу с нашим врагом. Мы хотим договориться с немцами о мире…»

Австрийский министр иностранных дел, граф Цернин, делает пометку о фазе, когда после безрезультатного прекращения первого круга переговоров — шок от немецких требований еще витал в воздухе — Троцкий сменяет Йоффе: «В первой половине дня прибыли русские под руководством Троцкого. Они сразу извинились перед сидящими за столом. И вообще они не привлекают к себя внимания, вероятно, подует другой ветер, не такой, как в прошлый раз…»

Немецкий госсекретарь фон Кюльманн высказывается о Троцком: «Уже на следующее утро состоялось первое пленарное заседание. Картина полностью изменилась. Троцкий был человеком совсем другого склада по сравнению с Йоффе. Не очень большие, острые и насквозь пронизывающие глаза за резкими стеклами очков смотрели на его визави сверлящим и критическим взглядом. Выражение его лица ясно указывало на то, что он лучше бы завершил малосимпатичные для него переговоры парой фанат, швырнув их через зеленый стол, если бы это хоть как-то было согласовано с общей политической линией. Поскольку я знал, что Троцкий особенно гордился своей диалектикой, я был полон решимости избежать всего, что могло бы дать ему материал для агитации среди немецких социалистов…»

В автобиографических записках Троцкий вспоминает о своих партнерах по переговорам с крайним пренебрежением: «Кюльманн был главнее Цернина и, как я полагаю, главнее других дипломатов, с которыми у меня была возможность познакомиться. В нем виден характер практический, значительно превышающий средний ум и заметную долю злости, которую он демонстрировал не только нам, у кого он натыкался на сопротивление, но и своим союзникам.

Когда затронули проблему оккупированных областей, Кюльманн стал бить себя в грудь и кричать: «Слава богу, у нас в Германии нет оккупированных областей!» На что Цернин пожал плечами и позеленел, вероятно, Кюльманн, имел в виду его. Их отношения были далеки от дружеских.

Генерал Гоффманн, напротив, привнес свежую ноту в конференцию. Он показывал, что ему не симпатичны закулисные хитрости дипломатии, и несколько раз ставил свой солдатский сапог на стол переговоров. Мы сразу поняли, что единственная реальность, которую действительно следует воспринимать всерьез при этих бесполезных разговорах, это сапог Гоффманна (…)

Однако иногда генерал прерывал политические дискуссии, но по-своему. Раздраженный скучными речами о самоопределении народов, он пришел с папкой вырезок из русских газет, с помощью которых подтверждал свои обвинения, что большевики подавляли свободу слова и нарушали принципы демократии (…) Я ответил Гоффманну, что в классовом обществе каждое правительство опирается на силу. Отличие состоит лишь в том, что генерал Гоффманн осуществляет подавление для защиты крупных помещиков, в то время как наши меры силового характера имеют целью защищать рабочих…»

Генерал Гоффманн пишет о Троцком следующее:

«Троцкий — хороший оратор, образованный, энергичный и циничный, создавал впечатление человека, который не остановится ни перед какими средствами, чтобы достичь того, чего хочет. Иногда я спрашивал себя, прибыл ли он вообще с намерением заключить мир, или ему была нужна трибуна, с которой он мог бы пропагандировать большевистские взгляды. Тем не менее, хотя они и стояли на переднем плане, я думаю, что он пытался прийти к соглашению, и когда Кюльманн давал достойный ответ диалектикой, — то приводил его в затруднительное положение, и он перешел к использованию режиссерского хода, якобы Россия не может принять условия мира центрально-европейских стран, и он настоящим объявляет войну оконченной, и что он, наконец, завершил круг переговоров…»

Кюльманн говорит о той же фразе, находясь под давлением с обеих сторон: «Решение Троцкого резко прервать контакты между членами делегаций затруднило мою задачу как руководителя нашей делегации (…)

Троцкий, очевидно, хотел спровоцировать меня к диктаторскому выступлению, с ударами по столу и указаниями на военную карту. Я, рднако, не смог оказать ему такой любезности, которая вооружила бы его столь опасным оружием, как натравливание против меня левых партий в Германии. Мое поле действий на переговорах было и без того узким и заключалось между требованиями со стороны руководства сухопутными войсками мягких аннексий и со стороны Рейхстага — мира без аннексий и контрибуций. Так что я мог только втянуть Троцкого в дискуссию о праве наций на самоопределение и вывести оттуда территориальные уступки…»

Одновременно с этим состоялась беседа Парвуса с Брокдорффом-Рантцау, которая и на этот раз была подробным образом зафиксирована. Здесь бросается в глаза то, что накопилось у разочарованного создателя революционной программы. Он явно начинает дистанцироваться от Ленина и дает ему еще немного времени для его правления. По поводу немецких территориальных пожеланий в изменении их формулы «без аннексий и контрибуций» весной Парвус заявляет с широким жестом: «Уже после того, как разразилась русская революция, я указал на партийном собрании в Берлине на то, что мы, если Россия будет исключена, а Франция разбита, само собой разумеется, будем говорить совершенно в других тонах и должны будем аннексировать большие территории…» И не медля добавляет: если большевики создадут сложности, Германия должна будет использовать свою армию — 500 000 человек достаточно, чтобы сокрушить Россию.

Это и так понятно. Когда Троцкий покинул вышеописанную фазу переговоров, не добившись результата, а с лозунгом «Ни войны, ни мира», подключился Генеральный штаб. Генерал Людендорфф приказывает прорвать русскую оборонительную линию на северо-западе. Немцы продвигаются в направлении Петрограда. Ленин знает о состоянии своей армии, которая в конечном счете была морально разложена его же собственной пропагандой. В военном отношении он не смог ничего противопоставить немецкому нажиму. Финансированием своего прихода к власти он продался противнику — теперь у него нет выбора и нет оружия, чтобы опротестовать эту сделку.

3 марта 1918 года Ленин должен подписать Брест-Литовский мирный договор. Комментарий одного русского офицера: «Это уникальное явление в мировой истории, чтобы потерпевшая сторона диктовала условия победителю…»


Купленная революция. Тайное дело Парвуса


Сообщение от 9 ноября 1917 г. из Генерального штаба Германии МИДу о государственном перевороте Ленина, который произошел по западному календарю в ночь с 6 на 7 ноября. | Купленная революция. Тайное дело Парвуса | Телеграмма от 18 мая 1918 г. первого немецкого посла в Москве при правительстве Ленина, графа Мирбаха, в Берлин.