home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 3

Узнав о предательстве возлюбленного, я на следующий же день выпила изрядное количество настойки из ивовых листьев, чтобы помешать семени Пьеро укорениться во мне. Я уповала на ее безотказное действие и на то, что купорос, разносимый кровью по всему телу, напитает мои органы и уничтожит любую завязь, которая вздумала бы во мне прижиться и развиться.

Последующие несколько недель я провела в молчаливом бешенстве, скрывая от всех, даже от папеньки, его истинный источник. Моя ярость все разрасталась, пока не переродилась в некий болезненный нарыв гдето в глубине моего существа.

Я сделалась непомерно раздражительной, забывала умыться и причесаться, а за столом поглощала столько, сколько пристало зараз съедать здоровенному мужику, а не хрупкой девушке. Я превратилась в неопрятную толстуху, и мое лицо сплошь покрылось беловатыми угрями. Каждый вечер я отправлялась в постель с неотступными думами о Пьеро и обо всем его семействе, пестуя планы мести и даже помышляя вернуть утраченную любовь с помощью приворотного зелья, которым я попотчую Пьеро, как только он вернется из Флоренции. Я больше не желала бродить по холмам, собирая травы для папенькиной аптеки, и сердито огрызалась на его покупателей. Все ломали голову, что за перемена произошла в прежде милой и приветливой дочке аптекаря Катерине.

Поддавшись смятению и томлению, я вначале не придала значения перерыву в месячных, но, когда они снова не пришли в срок, я успела обрести былую здравость рассудка. Я поняла, что настойка из ивовых листьев оказалась никудышным противозачаточным средством.

Я всетаки забеременела и теперь носила в утробе отродье бесхребетного Пьеро да Винчи. Это бесило меня, и я решила, что нипочем не стану рожать. Если верить Аристотелю, зародыш на этой стадии еще не человек, а просто живой организм. Я задумала вытравить плод, изгнать его из своего тела – тогда, может быть, я и Пьеро навсегда выдворю из своих мыслей. Снова обрету радость прежней, девичьей жизни. Верну себе расположение папеньки и восстановлю доброе имя у односельчан, которых беспрестанно оскорбляла.

Когда папенька уснул, я неслышно прокралась по лестнице наверх, в его кабинет. Отыскав труды Галена, Авиценны, Диоскорида и АрРази, я принялась лихорадочно вчитываться в тексты, где речь шла о контрацептивных и абортивных препаратах. Порой авторы сходились во мнениях, цитируя «для возобновления регул» одни и те же травы, но лишь немногие из них брались «уничтожить эмбрион и вызвать его удаление из лона». Однако многие названные ими вещества уже исчезли с лица земли, в том числе и лучший из абортивов – сильфий,[5] утраченный тысячелетия тому назад. Другие просто не встречались в Италии, например «бешеный огурец», из которого получали сок, или слоновий кал, используемый как суппозиторий. Иных – таких как миррис или можжевельник – в данный момент не было на полках папенькиной аптеки: мы ждали, пока корабли доставят партию товаров из отдаленных земель в порт Пизы. Алхимические описания, как следует провоцировать аборт, изобиловали упоминаниями определенных камней, трав и светил. Они показались мне наиболее бестолковыми и бесполезными из всех прочих.

Правда и то, что за все годы, проведенные мною в папенькиных помощницах, ни одна винчианская жительница не обращалась к нему с целью прервать нежелательную беременность. Женщины часто приходили в аптеку, ища средств помешать зачатию: они уже не доверяли бабушкиным бредовым рецептам вроде сожженного на горячих углях копыта мула. Но сама беременность, если исключить периоды чумных эпидемий, всегда считалась благословением свыше, и мои познания об умерщвлении зародышей в утробе ограничивались лишь книжными сведениями. С папенькой же на эту тему мы никогда не говорили.

Мне оставалось только изучать старинные рукописи, уткнувшись в них при неверном пламени свечи, и гадать, не вызовут ли предложенные отвары и суппозитории вместе с гибелью плода… и мою собственную. Но потом, снедаемая тоской, я решила, что смерть – ничем не худший удел по сравнению с тем, как стать матерью бастарда в захолустном городишке.

Так и вышло, что я, отчаянная голова, сварила, не слишком поддаваясь страху, дурно пахнущее зелье из тех абортивных ингредиентов, что нашлись под рукой в нашей аптеке, – мирриса, руты, буковицы, болотной мяты и можжевеловой живицы, проглотила его перед рассветом, а затем добралась до своей спальни и снова улеглась в постель.

Почти сразу у меня сильно свело живот, и к тому времени, как к нам пришла тетя Магдалена, а папенька открыл двери аптеки, меня уже жестоко мутило и я вопила как резаная, так что было слышно не только на лестнице, но и в самой лавке.

Папенька и Магдалена сразу примчались в мою спальню и принялись хлопотать возле меня, умоляя сказать, что и где болит. К тому моменту я уже так боялась умереть – вдруг я с предельной ясностью осознала, что менее всего стремлюсь к смерти, – что тут же выболтала им состав принятого мной лекарства. Свое намерение я от них тоже не утаила.

Боль и горячка так мучили меня в тот день, что я сама не понимаю, как выжила. Но я выжила. Затем еще неделю я была слаба, как котенок, и не могла есть ничего, кроме жиденькой похлебки из соленых овощей.

Зародыш, несмотря на попытку отравления со стороны его обладательницы, отказался покинуть насиженное место. После того случая, уже по возвращении доброго здравия и ясности ума, я пересмотрела свои чувства к растущему внутри меня организму. Он сумел заслужить мое уважение. Наверняка он был силен и упрям, и вскоре я начала чувствовать в себе пульсацию новой жизни – пузырьки и трепет бабочкиных крыльев задолго до того, как будущий младенец стал переворачиваться, брыкаться и лягаться, разговаривая со мной, – общение ведь необязательно подразумевает разговор.

Я считала его девочкой и уже начала называть по своей бабушке по отцу Леонорой. Отвращение к будущему ребенку сменилось любовью, и бесстыдно вздувшееся под юбками чрево только радовало меня наперекор возмущенным взорам вездесущих односельчан. Коекто догадывался и о моей попытке избавиться от плода, так что недоброжелательные пересуды вскоре обернулись открытой враждой. Я совершила святотатство перед лицом Господа, раз решилась на убийство. К нам в дом наведались церковные старейшины. Гневно обличив меня, они запретили нам с папенькой впредь посещать церковь.

Но папенька, устав притворяться добрым христианином, втайне даже обрадовался наложенной на нас каре. Ужаснувшись возможности лишиться меня, он с того памятного дня уже не таил в сердце злобы на мою беременность. Вместе со мной он яро негодовал и на мягкотелого Пьеро, и на его бесчестное семейство, уверяя меня, что почтет за счастье иметь внука или внучку. Он обещал мне, что взрастит ребеночка вместе со мной, ни в чем не уступая самому любящему отцу.

Последующие месяцы беременности прошли бы совсем гладко, если бы не нападки винчианцев. Едва мое положение стало для них очевидным, как все вообразили, будто врата ада растворились перед их носом, а я приспешница самого Сатаны, нарочно засланная им в наш городок. Верно и то, что на протяжении нескольких поколений в Винчи не рождалось незаконных детей, и мой должен был стать первым. Всех незамужних девушек соблюдали в строгих границах богонравия и целомудрия, если же это не удавалось, то родители наделяли дочерей щедрым и богатым приданым.

Я отказывалась обнародовать имя отца будущего ребенка, не желая вмешивать семью Пьеро в эту историю. Да и к чему? Даже если бы речь шла об изнасиловании, это ничего не меняло. У нас считалось, что девушка, которой воспользовались таким образом, сама виновата в своем бесчестье. По сути, это она нанесла вред мужчине, посадив пятно на его душу. Но в моем случае все было иначе: ведь я сама поощряла Пьеро к ухаживаниям. Я могла бы, конечно, обвинить его в бесхарактерности, но никак не в принуждении.

Мой новоявленный позор не давал односельчанам покоя. Они без конца трепали языками, обсуждая, от кого я могла понести и как Эрнесто недоглядел, вырастив такую скверную дочь. Сама же я, если верить моим некогда славным соседям и служителям прихода, оказалась гадкой распутницей и, что неизмеримо хуже, одурачила их всех, выставляя себя милой и добродетельной девушкой.

Теперь все наши пациенты как один требовали, чтобы папенька не допускал меня до приготовления лекарств, и даже мое присутствие в аптеке посетители находили невыносимым. Стоило мне возобновить походы на луг для сбора трав, как люди начали обращаться к папеньке с жалобами, дескать, такие прогулки дурно влияют на местных юношей и мужчин, поскольку я могу соблазнить их и склонить к греху. Завидев меня на улице, матроны отгоняли дочерей от окон, будто от одного взгляда на меня те ударились бы в разврат.

Вот почему на протяжении пяти месяцев со мною никто, за исключением папеньки и Магдалены, не разговаривал. Удивительно, быть может, но меня этот остракизм ничуть не заботил. Папенька отзывался о винчианцах как об ограниченных и жестокосердных людях, и я с ним соглашалась. Срок мой меж тем близился, и душа новой жизни уже отзывалась в каждой фибре моего тела. Я ждала и не могла дождаться ее рождения. Леонора, доченька моя милая…

Лишь однажды мое сердце дрогнуло: до меня дошли слухи о женитьбе Пьеро на дочери состоятельного нотариуса из Пистои. По всему нашему городку ходили толки о немалом приданом невесты. Свадьба состоялась во Флоренции, но по недостатку средств молодожены не смогли сразу остаться жить в столице. Пока что они вынуждены были поселиться в родительском доме в Винчи – в том самом, что за крепостной стеной, – и новобрачная Альбиера по примеру всех добропорядочных жен взялась за шитье и прочие мелкие домашние хлопоты.

Пьеро, как и прежде, продолжал по роду своих занятий то и дело отлучаться во Флоренцию. Соседи поговаривали, что дела его помаленьку идут в гору и обещают в дальнейшем неплохие прибыли. По счастливой случайности я за время беременности ни разу не столкнулась ни с одним из них на улице, хотя не сомневалась, что слухи о моем распутстве достигли и ушей обитателей имения да Винчи. Впрочем, никто из них не признался – да я на то и не надеялась, – что мой будущий ребенок станет членом их семейства.

Конечно, мне нелегко было принять этот удар – известие о браке Пьеро. О него разом разбились мои затаенные мечтания о том, что однажды Пьеро все же наберется твердости и женится на мне наперекор родительской воле. Но, узнав, что мои надежды теперь напрасны, я пролила в объятиях папеньки несколько скупых горючих слезинок и поддалась наконец на его увещевания увидеть в истинном свете и это никчемное родство, и жалкого родителя моего будущего малыша. Таких недостойных людей мы должны были навсегда исключить из нашей жизни.

И вот благословенный день настал. Меня, налитую, словно спелый персик, отвели в спальню, и, пока папенька нервно расхаживал за дверью, Магдалена хлопотала меж моих раздвинутых ног, принимая младенца – не Леонору, а мальчика, Леонардо. Впоследствии тетя уверяла, что за все годы повитушества ей ни разу не доводилось видеть, чтобы новорожденный лез прочь из лона с таким усердием. По ее признанию, мой сынок сам прыгнул ей прямо в руки, словно уже вдоволь натерпелся и темноты, и тишины и теперь жаждал взглянуть на белый свет.

Даже сквозь пелену усталости и боли я обрадовалась его требовательным воплям. Магдалена обмыла Леонардо, и он так яростно засучил пухленькими ручками и ножками, что она решила не укутывать его в привычный свивальник, а просто обернула одеяльцем и передала в мои нетерпеливые руки.

Вот тут и случилось волшебство. Я влюбилась в собственного сына – всецело и окончательно. Даже не верилось, насколько на протяжении всех этих месяцев голоса наших душ были слиты воедино. Мы уже давнымдавно знали друг дружку. Леонардо, как любой новорожденный, еще мало что понимал, но едва он оказался у моей груди, как мгновенно притих и устроился там, будто в уютном гнездышке. Его не пришлось уговаривать взять сосок, а молока у меня оказалось предостаточно. Он причмокивал с таким исступлением, что белая сладковатая жидкость пузырилась вокруг его ротика и стекала вниз по моей груди.

Магдалена впустила папеньку, и он смог лицезреть, как я хохочу и в то же время рыдаю над своим прожорливым сынком. От радости. От облегчения. От осознания ценности дара, доставшегося мне через такие страдания, – новой жизни, которую я от злобы на Пьеро пыталась задуть, словно свечку.

Леонардо с самого рождения выглядел красавчиком. В первые часы жизни его светлая кожа сохраняла розоватый оттенок, черты лица были отчетливыми, щечки – пухлыми, подбородочек – заостренным, а носик – просто прелестным. Я не могла дождаться, когда мой сынок откроет глаза, не сомневаясь, что они окажутся большими и смышлеными.

Папенька тоже подтвердил, что его новорожденный внук необычайно хорош собой. Он взял младенца на руки с такой трепетной гордостью, что я снова не удержалась от слез – на этот раз от искреннего счастья. Я больше не укоряла себя за ошибку, которую якобы совершила, отдавшись Пьеро. Какие пустяки! Этому малышу суждено было появиться на свет, а его отсутствующий папаша был осужден на проклятие.

В ту апрельскую ночь накануне церковного праздника Христова Воскресения мой малыш спал рядом со мной в колыбельке, подвешенной возле кровати. Его голодные крики не раз будили меня, и добрая близорукая Магдалена всегда была рядом и подносила Леонардо к моей груди.

К утру я совершенно обессилела и заснула так крепко, что не слышала ни громких стуков в дверь нашей аптеки, ни папенькиных гневных восклицаний. Я встревожилась лишь тогда, когда шум раздался у самых дверей моей спальни. Магдалена кудато отлучилась, но среди хора возбужденных мужских голосов я различила и голос папеньки.

Я стремительно приподнялась на постели и вынула из колыбельки потревоженного Леонардо, прижав его для надежности покрепче к своей груди.

Дверь моей спальни рывком распахнулась. Я увидела, как покрасневший и помертвевший – иначе не скажешь – папенька пытается преградить путь группе раздраженных людей. Позади толклась Магдалена с мокрым от слез лицом, беспомощно всплескивая руками, словно курица крыльями.

Откуда ни возьмись, к нам пришла беда, правда, я не сразу поняла, в чем дело. Но стоило мне разглядеть среди вошедших Пьеро и его брата Франческо и услышать папенькин возглас: «Он не ваш, вы не смеете забрать его!» – как кровь застыла в моих жилах. Нам с папенькой были прекрасно известны обычаи, касавшиеся незаконнорожденных детей. Сколько таких бастардов росло, не видя любви или какойлибо опеки, сколько из них встречало безвременную смерть, за которую их родители не несли ни кары, ни осуждения! Любая вдова, выходя вторично замуж, в большинстве случаев против воли уступала детей от первого брака семье бывшего мужа – тем паче сыновей.

– На кон поставлена наша родословная! – рассерженно вскричал старейшина семьи да Винчи. – Преемственность по крови и наша честь превыше всех материнских чувств!

Чудовищные в своей солидарности, они на пути к моей комнате смели все папенькины усилия физически им воспрепятствовать. Я еще теснее прижала к себе Леонардо, и он заплакал навзрыд. Услышав голос сына, вперед выступил Пьеро. На его лице застыло стыдливое смущение пополам с отцовской гордостью: всетаки Леонардо, законнорожденный или нет, был его первенцем, и по местным, хоть и донельзя противоестественным, законам отец имел все права взять сына к себе.

– Не забирай его! – пронзительным голосом взмолилась я. – Пожалуйста, ну пожалуйста, Пьеро, не надо!

Но он все же подошел к кровати, старательно отводя глаза в сторону, словно мой взгляд грозил лишить его способности двигаться. Уже протянув руки к заливавшемуся криком младенцу, которому, разумеется, передался мой ужас, Пьеро, однако, замешкался. Очевидно, его поразила мысль о том, что он совершает святотатство и что девушка, которую он когдато так преданно любил, не перенесет подобного злодейства.

Но тут вмешался его отец, громогласно повелев:

– Возьми же ребенка, Пьеро! Ну!

Я вцепилась в руку бывшего возлюбленного.

– Нет, ты его не заберешь! – прошипела я с такой яростью, какой за собою даже не подозревала.

Но он забрал Леонардо, так и не взглянув на меня. Как только Пьеро ухватился за малыша, я оставила все попытки помешать ему: я не могла калечить собственного ребенка. Они гурьбой вышли из моей спальни, и мне показалось, будто солнце на небе потухло. Я неясно помню, как папенька выкрикивал им вслед запоздалые угрозы, как безутешно выла Магдалена. Потом все затихло, а у меня в руках попрежнему зияла пустота.

Я не могла плакать и знала, что папенька не придет меня утешать: меня все равно ничем нельзя было утешить. Мы с ним не подумали заранее приготовиться к худшему, но худшеето и произошло. Мое счастье иссякло, и, опаленная страданием, я не могла придумать более страшной участи, чем та, что нам досталась, – и для себя, ведь у меня вырвали из рук мое дитя, и для Леонардо, который не получит и толики нежности в семье, где его будут считать бесполезным отродьем.

Было Пасхальное воскресенье, и все винчианцы отправились в церковь. Известие об отцовстве новорожденного Леонардо распространилось со скоростью пожара. Односельчане набросились на эту новость, словно голодная собачья свора, треплющая хромоногого зайца. Пьеро да Винчи выглядел в их глазах преуспевающим молодым человеком, стяжавшим нашему городку только добрую славу. Его несчастная юная супруга, «весьма состоятельная и добродетельная особа», вынуждена была сносить поругание их свежеиспеченного брака от этого новоявленного бастарда, принесенного к ним в дом. Я, разумеется, выступала коварной соблазнительницей, гнусной шлюхой, своими грехами угрожающей благополучию всех честнейших винчианских семейств.

Все эти сплетни я выпытала у Магдалены, вернувшейся с праздничной мессы, невзирая на папенькины протесты: он не хотел подвергать меня еще большим мучениям. Но я вознамерилась выведать все до последнего словечка, наверное надеясь тем самым построже наказать себя, ведь в случившемся непоправимом несчастье мне следовало винить только саму себя.

В тот же день к вечеру моего сына окрестили в церкви в семейном кругу, в который я не имела доступа. Мне выпала единственная спасительная благодать: мальчика нарекли Леонардо – Леонардо де Пьеро да Винчи. Прознав об этом, я снова ударилась в слезы, догадавшись, что в этом была заслуга Пьеро. Хотя бы одно великодушное деяние ему удалось довести до конца, учитывая, что никто в его родне раньше не носил это имя. Стоя у купели, отец и дед Пьеро, должно быть, кипели от злости. Я только гадала, что такое снизошло на Пьеро – чувство вины? Или благородства? Остатки былой любви ко мне?

Впрочем, это было очень скудное утешение. Все последующие дни я провела так, словно меня поглотил черный омут тоски. Я почти постоянно спала, а если ела, то все исторгала обратно. У меня нещадно болели груди, молоко стекало по ним, подобно слезам, пятная ночные рубашки и постельное белье. Магдалена обеспокоенно квохтала у моей кровати, уговаривая меня встать и немного встряхнуться. Папенька тоже частенько навещал меня в моей спальне. Вид у него был побитый и беспомощный, за три дня он постарел лет на десять. Бывали моменты, когда я, лежа на постели, увещевала свое сердце перестать биться или воображала с чрезвычайной дотошностью, как одеваюсь, иду среди холмов к тому месту, где мы с Пьеро зачали Леонардо, вхожу в воды реки и утопаю в ней.

Я беспрестанно горевала о себе, но однажды утром суетливый возглас Магдалены вывел меня из обычного помраченного забытья:

– Катерина! Очнись! К тебе гости!

Гости? Кому понадобилось навещать меня?

– Хватит лежать! Умывайся, живее! – Она принесла плошку воды и щетку, которой обычно расчесывала мои спутанные волосы. – От тебя дурно пахнет. Нет, так не годится…

– Кто там, тетя? – все еще спросонья пытала ее я.

– Его брат, брат!

– Его брат? – непонимающе переспросила я.

Но прежде чем я успела сообразить, что к чему, на пороге спальни возник Франческо да Винчи. Он комкал в руках свой берет, а позади застыл папенька с до того ошеломленным видом, что я совсем потерялась в догадках.

Франческо отчегото сильно тревожился, словно конь, углядевший под копытами змею. Он робко вошел и отвесил мне легкий поклон. Я приподнялась на постели. Магдалена, подхватив плошку с водой, деликатно взяла папеньку за локоть и увела его прочь. Только когда их шаги на лестнице стихли, Франческо заговорил.

– Катерина… – обратился он ко мне, но тут же снова смолк.

Я глядела на него, словно пораженная немотой.

– Катерина, прости, что все так получилось…

– Тебето к чему просить прощения? – Я удивилась, что ко мне вернулся голос, но еще больше тому, насколько горько он прозвучал.

– Просто ужасно, что они забрали у тебя сына. Но еще ужаснее… – На этих навевающих жуть словах Франческо опять споткнулся.

– Что еще ужаснее, Франческо? Говори!

– Ребенок не хочет сосать. Он не берет грудь.

– Кто его кормилица? – Я немедленно откинула одеяло и спустила ноги на пол.

– Анджелина Лукази. Она добрая женщина, она очень старается покормить младенца, но он…

– Леонардо! – свирепо прошипела я. – Зови его по имени!

Франческо чуть не плакал. Он потер лоб, сжал руками виски.

– Леонардо мучается, он голоден. Если он не поест…

– А что предпринимает его отец? – выкрикнула я.

Я встала, но ослабевшие ноги меня не держали. Франческо вовремя подоспел и снова усадил меня на постель. Я намертво вцепилась пальцами в его руку. По лицу Франческо и в самом деле потекли слезы.

– Пьеро ничего не предпринимает. Он говорит, что как только Леонардо сильно оголодает, то сразу возьмет сосок. И скоро отъестся, как поросенок. Но что, если нет? Катерина, сделай же чтонибудь!

Я только разинула рот – и от нелепости сказанного, и от ненависти, и от крайнего замешательства.

– Ято что могу сделать? – заорала я на Франческо, молотя кулаками в его грудь.

Он стоически переносил тумаки, считая, видимо, что заслужил и худшее наказание.

– Тебе надо пойти со мной. К нам домой, прямо сейчас, и предложить стать кормилицей Леонардо.

Предложение было сколь неожиданным, столь и невообразимым, но в высшей степени благоразумным. На мгновение я живо представила себе, как стою перед родными Пьеро, сгорая от стыда за то, что униженно пришла к ним на поклон. Но видение тут же исчезло – нельзя было терять ни минуты.

– Выйди, – приказала я Франческо. – Мне нужно одеться. Подожди меня внизу и пришли сюда папеньку и тетю.

Франческо немедленно просветлел, и мне подумалось, что в их более чем презренном семействе нашелся хотя бы один порядочный человек.

Мы оба шли к дому да Винчи не без внутреннего трепета. Его родня вполне могла выдворить меня вон, а мои требования обернуть бредом сумасшедшей. Но их младший сын должен был и дальше жить с ними и терпеть их насмешки. Может, они даже сочли бы его изменником, презренным трусом и двурушником…

Франческо отодвинул щеколду калитки, и через черный ход мы проникли во двор, который я когдато обозревала изза ограды, сидя на суку оливы. Сейчас он был еще менее оживленным, чем в тот памятный летний вечер почти годичной давности. Над кучей навоза роились несметные полчища мух, но их неправдоподобно громкое жужжание все равно перекрывали крики Леонардо. Он истошно надрывался гдето в доме, совсем как в церкви во время крещения. Я со смятением отметила про себя, что его голосок очень ослабел и теперь больше походил на кашель. Мой корсаж спереди весь промок, и я закусила губу, чтобы самой не заплакать.

– Поспешим, – предложила я Франческо.

Он взял меня за руку и ускорил шаг.

Я понимала, что разрыдаться перед хозяином дома для меня недопустимо, но и выставить себя слишком грубой тоже не годилось: это наверняка рассердило бы его. Как же мне вести себя перед ними, что сказать? Мне миновало в ту пору всего пятнадцать лет, и, помимо любви к сыну, у меня не имелось иного советчика.

Франческо отступил, пропуская меня к входу в обеденный зал. Я застыла в дверном проеме, прижав руки к груди. Несмотря на то что я уже не раз рисовала в своем воображении эту картину, мое появление ошеломило их ничуть не меньше, чем меня саму.

Пьеро с молодой женой сидели рядышком. Альбиера оказалась девушкой примерно моих лет, с вытянутым, узким лицом и весьма худосочной. Отец Пьеро, Антонио, возглавлял один край длинного полированного стола, а его супруга Лючия – другой. Престарелый дед Пьеро сидел рядом с пустым сиденьем, без сомнения предназначенным для Франческо. Старик неприязненно уставился на меня.

Несмотря на серьезность момента, мое внимание отвлекло гораздо более важное для меня обстоятельство: плач Леонардо раздавался теперь поблизости, в комнате наверху. Мне нужно было както обратиться к Пьеро и его отцу, но, едва я раскрывала рот, как новый приступ оглушительнонадсадного визга мешал мне осуществить задуманное.

Антонио вскинул подбородок, и его супруга вместе с невесткой без лишних слов покорно отодвинули стулья и встали. Но я желала, чтобы они посмотрели и послушали, что здесь произойдет. Они обе были женщинами, как и я, и должны были понять, что за необходимость заставила меня посягнуть на их покой в их собственном доме. Антонио жестом уже выпроваживал их вон из залы, но я твердо решила высказать все, что считала нужным, до их ухода.

– Посмотрите же на меня! – выкрикнула я и широко развела руки. Весь мой корсаж пропитался молоком. Я сверкнула глазами на Пьеро:

– Послушай, как плачет наш сын!

Альбиера, стоявшая рядом с ним, поморщилась, но я еще не исчерпала свои аргументы.

– Это меня зовет Леонардо! Вот она я. Его нужно покормить. Вы обязаны позволить мне накормить его!

Антонио сидел неподвижно, словно кол проглотил, сжав зубы и не обращая внимания на умоляющие взгляды Пьеро.

– Выстави отсюда эту шлюху, Франческо, – хрипло велел старик.

– Дедушка, пусть она выскажется, – дрожащим голосом попросил тот в ответ.

– Отведите нам место на чердаке, – не отступала я, – или где угодно. И больше мы вас не побеспокоим.

Никто попрежнему не проронил ни слова.

– Прошу вас, допустите меня к нему!

– Как ты осмелилась так поразбойничьи ворваться в мой дом?! – рявкнул на меня Антонио.

Теперь я ясно увидела, почему хозяина дома боятся даже его собственные сыновья.

– Я успокою его, – обратилась я к Пьеро напрямую, дерзко пренебрегая старшим в их семействе. – Ты разве не этого добиваешься?

Ответ был очевиден, но малодушный Пьеро страшился произнести его вслух. В конце концов я решилась поставить Антонио и старика перед простой очевидностью, которая одна и помогла мне преодолеть страх перед ними.

– В Леонардо течет кровь вашего сына. И ваша тоже. Неужели вы желаете смерти своему первому внуку? Без меня он непременно умрет.

Слова теперь сами соскакивали с моих губ без малейших усилий, удачно подкрепляемые очередным громогласным взрывом детского плача.

– Я его мать! Он плачет… потому что зовет меня. – Я прижала руки к насквозь промокшему корсажу. – А это мои слезы о нем!

Женщин, очевидно, ничуть не тронули мои материнские мольбы, поскольку вид у обеих был донельзя возмущенный. Однако мои доводы все же уязвили непомерно раздутую спесь Антонио. Пряча глаза от отца, он постановил:

– Будешь жить вместе с остальными служанками. И не смей ни с кем из нас заговаривать, пока тебя не спросят.

Старик чтото невнятно прошипел: гнев мешал ему облечь в слова несогласие с решением сына. У меня пересохло в горле: таких оскорблений я все же не ожидала.

– Ты будешь…

– А если Леонардо чтонибудь понадобится или вдруг он…

– Ты что, оглохла, девка? – окриком перебил меня Антонио, не привыкший к женскому неповиновению. – Я велел тебе молчать, когда тебя не спрашивают!

Стоя на каменном полу зала, я вдруг ощутила, как некая могучая земная сила проникает сквозь мои подошвы, поднимается вверх по ногам и выпрямляет мне позвоночник. Я поняла, что мне предстоит вытерпеть долгие муки унижения, но последнее слово я должна была оставить за собой.

– Если с моим сыном все будет благополучно, – немедля подхватила я, – мне незачем будет говорить с вами, синьоры. – Я поглядела на Пьеро. – И с вами тоже… – Я почтительным кивком указала на женщин, стоявших поодаль. – Но если он захворает, – продолжила я, – или будет нуждаться в участии вашей семьи, я без стеснения обращусь к любому из вас. – Я снова поглядела на Антонио в упор и добавила:

– Я теперь кормилица вашего внука и ваша служанка. Но я вам не рабыня.

Хозяин дома корчился от негодования и, казалось, готов был отхлестать бесстыжую девчонку, явившуюся в его дом прямо к трапезе. Но прежде чем он опомнился, я попросила:

– А сейчас я хочу видеть сына. Пожалуйста.

Меня отвели наверх, в богато убранную спальню, где синьора Лукази укачивала в деревянной люльке моего горластого, покрасневшего от натуги Леонардо. Его личико стало измученным и жалким, и он был совсем не похож на того умиротворенного прекрасного младенца, который несколько дней назад спал у меня на руках.

Кормилица хоть и немало удивилась моему появлению, но с видимым облегчением уступила мне место у колыбели. Я вынула Леонардо из кроватки. За какоето мгновение он признал и мои прикосновения, и мой запах, и воркующий над ним голос. Я положила его на кровать кормилицы, развернула туго спеленатое одеялом, словно оковами, детское тельце, и в тот же момент захлебывающийся плач прекратился. Я бережно ощупала своего мальчика, его ручки и ножки, двумя пальцами погладила его грудку, обвела крохотный кружок на месте сердца.

Затем я снова взяла его на руки и, приметив рядом стул с высокой спинкой, уселась и расстегнула корсаж. Леонардо, хоть и сильно ослабевший, сам отыскал сосок и принялся причмокивать так же, как раньше, – шумно и неистово. Удовлетворенно вздохнув, мой сынишка несколько минут насыщался, пока наконец не обмяк у меня на руках и не выпустил грудь. А потом он вдруг повернулся ко мне и – о чудо! – открыл глазки. Он впервые в жизни увидел меня – свою маму! Леонардо неотрывно смотрел и смотрел на меня.

Я поспешно улыбнулась, решив, что первой эмоцией человеческого лица для моего сына непременно должно стать выражение счастья. Но голод снова побудил его взять сосок. Я вздохнула, преисполненная радости и облегчения, поцеловала Леонардо в макушечку и прикрыла глаза. Тут я почувствовала на щеке его крохотную теплую ладошку, она легко и нежно касалась моего лица, но в то же время и с видом собственника.

Я подумала, что сердце у меня вотвот разорвется от блаженства и красоты его невинного жеста. Мой Леонардо… Он снова вернулся ко мне, а я – к нему. Тогда же я воззвала ко всем богам, что могли слышать меня, ко всем паркам, что властвовали моей судьбой, и дала им клятву, что впредь никто не посмеет причинить зло моему сыну и что больше никто не разлучит нас.


ГЛАВА 2 | Синьора да Винчи | ГЛАВА 4