home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 1

И снова ложь. Мне нужно было изобрести новый обман, чтобы улизнуть сегодня из дома. «Вернее, хитрость», – поправила я себя, подбрасывая очередное полено в очаг, обжегший лицо нестерпимым жаром, потом лязгнула железной заслонкой. Из кучки дров я нарочно выбрала самое крупное полено: чем оно толще, тем дольше продержится огонь в печи – это тоже было частью моего хитроумного замысла.

«Говори как есть, Катерина, – сердито одернула я себя. – Для того чтобы побегать босиком по траве вместо скучной работы по дому, тебе придется солгать папеньке».

Я взялась за рукоятку мехов и несколько раз энергично надавила на нее, представляя, какой ужасный жар нагнетаю в отцовский алхимический горн. Затем, сбросив кожаные фартук и маску, пошла в лабораторию.

Отец занимался перегонкой спирта – на его рабочем столе были разбросаны в беспорядке дистиллятор с двумя патрубками и две колбыприемника. Я уже знала, что их нельзя перепутывать, – это папенька втолковывал мне на протяжении двух недель, обучая нехитрому способу получения вещества, столь незаменимого в фармацевтике. Но мои мысли в последнее время гдето блуждали – где угодно, только не в папенькиной алхимической лаборатории, не в его аптекарском огороде и не в аптечной лавке, где я привыкла служить ему помощницей.

В голове у меня зрел новый план. Я вернулась к горну и для верности подбросила в него еще полено, искренне надеясь, что изза моей адской уловки наш дом не сгорит дотла. «Кажется, у Данте это один из семи смертных грехов», – силилась припомнить я, спускаясь с верхнего этажа на третий.

По пути я зашла в свою спальню – комнатку, в которой умещались кровать, задернутая покрывалом, стул, стол для письма и несколько сундуков для моего скудного имущества. Я всякий раз старательно отводила взгляд от расписного «свадебного» сундука – тетя Магдалена водрузила его здесь в прошлом году, когда мне исполнилось тринадцать. С тех пор она неустанно складывала туда постельное белье, вышитые сорочки и детские пеленки – все, что понадобится будущей невесте.

Но сам вид этого сундука казался мне издевательством. Кто позарится на брак со мной? Ведь меня никто даже не обучал всяким «женским» умениям! А папенька, наперекор сестриному брюзжанию, мог выдумать больше оправданий, чем имел волос на голове. Он возражал ей, дескать, я еще слишком мала, хотя девочки моего возраста, разумеется, то и дело выходили замуж. «В Винчи нет для нее достойной партии», – упрямо твердил он. Но ведь были поблизости и другие селения, даже побольше нашего, хотя бы Эмполи или Пистоя, к тому же всего в дне езды от нас лежала Флоренция.

«Но истинную причину моей непригодности к семейной жизни, – пришло мне в голову, когда я опустилась на коленки у изголовья и открыла простой деревянный сундучок, – я сейчас держу в руках». Это был порядком потрепанный томик Платонова «Тимея»… на греческом. Никто не возьмет в жены девушку с такими нелепыми познаниями. Девушку, владеющую тайнами и похуже этой.

Я аккуратно обернула книгу шелковым алозолотым шарфом, некогда подаренным папенькой моей, ныне покойной, матери – для меня теперь не было большей ценности, чем этот шарф, – и уложила сверток в грубую котомку для сбора трав.

Я спустилась еще на один пролет, предвосхищая, что в кухне или в гостиной меня ждет первое препятствие на пути к вожделенному дню на свободе.

«Поешь, Катерина!» – услышала я оклик тети Магдалены, склонившейся к очагу, чтобы вынуть утренние хлебы. Оттопыренный обширный зад не позволял увидеть ее целиком, тем легче мне было бросить ей мимоходом: «Не хочется!» – и осуществить дальнейшее бегство вниз по лестнице, что и являлось самой трудной частью моей затеи.

Весь нижний этаж у подножия лестницы был сплошь увешан пучками зелени венчиками вниз. Исходивший от них приятный запах щекотал мне ноздри, возвещая переход в мир фармации. Здесь, и внутри, и снаружи, царили лечебные травы. Кладовка и сушильня, куда вела лестница, были снизу доверху уставлены бочонками, корзинами, огромными кувшинами и коробами, чьи надписи, а еще больше источаемые ими пикантные ароматы возбуждали грезы о заморских землях и диковинных пряностях.

Впрочем, здесь не следовало мешкать – мое лукавое намерение звало меня дальше, в папенькин аптекарский огород. Я по праву могла считать его и своим: я давно освоилась среди растений, знала их наперечет и любила всей душой. Как бы то ни было, этим утром я собиралась бессовестно воспользоваться огородом, даже немного навредить ему… в своекорыстных целях.

Но ведь на дворе стояла весна, и утро выдалось такое свежее, такое сияющее, насквозь пронизанное солнечным светом! И сегодня мне не было никакой надобности идти собирать дикорастущие травы – те, что не хотели приживаться в нашем огороде или требовали пополнения в виде семян или ростков. А ведь мне так хотелось побыть на воле! Утром я проснулась от бешеного сердцебиения. Моя грудь истосковалась по бодрящей влажной прохладе, которую найдешь только у источника.

Я знала, что очень нужна отцу в лавке: предстояло приготовить множество порций для припарок, растирая семена в тончайший порошок, смешать отвары, чтобы не подвести соседей. Они шагу не могли ступить без аптекаря Эрнесто, дружно обожаемого всеми винчианцами. За неимением в нашей деревеньке других лекарей и врачей отец уделял равное внимание и помещикамтолстосумам, и беднякамподенщикам. Ему даже приписывали некие чудесные исцеления. Я же скромно обреталась в тени его славы – милое дитя, как две капли воды схожее с безвременно ушедшей родительницей, славная юная соседушка, всегда резвая на посылках и благодушно сострадающая чужим неприятностям, пусть и не охочая до сплетен.

Я поспешила в отдаленный угол огорода, где, помнится, росла вербена. А вот и она – целый куст, обильно разросшийся у стены на суглинке. Я не стала долее размышлять над своей подлостью, а еще раз воровато оглянувшись, ухватилась за низ куста и вырвала его вместе с корнями. Затем я оправила юбки и стряхнула комочки земли, прилипшие к лифу. Охорашиваясь, я невольно отметила, как увеличилась с некоторых пор моя грудь – вот так открытие! В нем, пожалуй, и крылась причина внезапно одолевших меня сумасбродств.

Закинув за плечо котомку, я вернулась в дом через кладовку. Стремясь придать себе побольше невозмутимости и усердно притворяясь прежней послушной, правдивой дочерью, я вошла в аптечную лавку с черного хода. Это было тесное помещение, уставленное полками, где хранились банки с травяными снадобьями и бутыли с целебными листьями, древесной корой и приправами, – обычный магазинчик весьма скромного размера. Да и весь наш дом был невелик, как и большинство четырехэтажных винчианских жилищ: его длина превосходила ширину в два раза. Те семьи, что держали в нашей деревне торговлю, помещали свою лавку на нижнем этаже, с дверью на улицу – и мой папенька тоже.

Но сегодня мне была не судьба тихо и незаметно улизнуть. Синьора Грассо, любезно улыбаясь, как раз взгромоздила на папенькин прилавок корзину со спелыми помидорами.

«Или благодарит за лекарство, которое он дал ей против печеночной колики у ее дочки, – гадала я, – или за то, что разрешил расплатиться овощами».

– Катерина, красотуля ты наша! – воскликнула синьора при виде меня. – Вот тебе мое слово, Эрнесто, – она хорошеет день ото дня! Вылитая мать.

Синьора Грассо прошлась по мне таким пристальным взглядом, каким обычно выбирают лошадей на ярмарке.

– Но, скажу тебе, она уже с тебя вымахала… хотя, может, и есть мужчины, кому по душе рослая жена.

– Угодно ли вам еще чтонибудь на сегодня, синьора? – осведомился папенька в той миролюбивой, неспешной манере, за которую его так ценили винчианцы.

Папенька действительно был худощав и долговяз, но бодр и крепок, а голову его увенчивала почтенная серебристоседая шевелюра. Одевался он всегда просто и скромно, как и подобало его натуре.

– Да и вправду, Эрнесто, у меня выскочила сыпь в месте, о котором я могу тебе только сказать, а вот показать не могу, – доверительно шепнула синьора.

В этот момент над входной дверью забренчал колокольчик, и я обрадовалась: целых два посетителя, чтобы отвлечь папеньку!

– Папенька, – вмешалась я, – я только что заметила, что у нас кончилась вербена.

– Разве у южной стены не растет большой куст? – насупил брови отец.

– Он там рос, – подтвердила я, радуясь, что могу ничтожной правдой скрасить большую ложь.

– Мы все использовали?

– Ты не помнишь? От желтухи у синьоры д’Аретино и от глазной болезни у синьора Мартони и его сына…

Я замолчала, делая вид, что могу перечислить еще дюжину пациентов, на которых мы издержали всю нашу вербену, хотя больше никого назвать была не в состоянии. Но я прекрасно знала, сколько времени и внимания папенька уделяет самым пустяковым мелочам, поэтому не удивилась, когда в конце концов он попросил:

– Что ж, Катерина, не сходишь ли ты за ней? К тому же сейчас самое время собирать у реки вайду,[1] верно я говорю?

– Вайду, – повторила я, пряча восторг от того, что мой замысел удался.

Я совсем запамятовала, что наши запасы этого растения истощились, а ведь мазь на его основе прекрасно залечивает язвы. Зато папенька не забыл, что вайда ныне набирает цвет.

– Я мигом сбегаю! – выкрикнула я уже изза двери.

Мне вовсе не хотелось выслушивать его сиюминутные просьбы и запоздалые наставления о том, что перед уходом необходимо закончить прочие дела. Я не сомневалась, что алхимический огонь никуда не денется и преспокойно будет гореть почти до вечера, до моего прихода.

Наша деревушка стоит на вершине холма. В ней от силы пятьдесят домишек, а самые значительные ее постройки – церковка и руины древнего замка. Шагая по мощеным винчианским улочкам, я не без уколов совести размышляла о своем теперешнем неподчинении папеньке. Он столько всего мне дал… и вот чем я ему плачу! С раннего детства он был мне и отцом, и матерью – она умерла от лихорадки через несколько недель после того, как произвела меня на свет, и не помогли никакие снадобья, которыми ее отчаянно пичкал Эрнесто.

Пока я была совсем малышкой, папенька души во мне не чаял и всячески мне потакал. Всю любовь, на которую способен безутешный вдовец, он изливал на меня. Он ни разу даже пальцем меня не тронул, никогда не ругал, и поручения по дому мне доставались самые легкие, потому что за хозяйством присматривала тетя Магдалена.

В те времена я чаще всего сидела на папенькином аптекарском прилавке и развлекала его клиентов. Обезьянничанье было у меня в крови, и я с легкостью передразнивала птичий щебет, крики мула или смех соседки. На неделе папенька часто брал меня на прогулку за лекарственными травами, которые не встречались в его огороде. Я обожала прятаться от него среди зарослей, ловить бабочек или бежать навстречу ветру, раскинув руки.

Папенька показал мне ручейки, куда прилетали попить и искупаться птички. Тото они веселились, возясь друг с дружкой на отмелях! Мы с папенькой давились от смеха, глядя, как эти опрятные пернатые превращаются во взъерошенных замызганных чучелок.

Словом, от меня не требовали слишком многого – папеньке доставляло радость и то, что я расту беззаботным счастливым ребенком.

Но едва мне исполнилось восемь лет, как все изменилось. Папенька повел меня в пещеру, которую никогда раньше не показывал. В ней царил полумрак, только в отверстие в каменном своде проникало солнце. Озаренные его лучами, мы стояли в круге света, а вокруг нас сгущалась тьма.

– Восемь, – произнес папенька, и его торжественный голос отдался эхом в глубинах пещеры. – Восемь – наиглавнейшее из чисел.

– Почему, папенька?

– Это число бесконечности.

Он нарисовал у наших ног на песке и число, и символ и, взяв меня за пальчик, принялся обводить их, показывая мне, что у них нет ни начала, ни конца.

– Восемь – то же, что бесчисленная вероятность. Бессчетные миры. Тебе теперь восемь лет, Катерина. Теперь только и начинается твоя настоящая жизнь. Твое обучение.

Так и случилось. В тот же вечер, когда Магдалена ушла домой, папенька, вооружившись факелом, повел меня мимо наших спален наверх, на четвертый этаж. Там располагались две комнаты – папенькины святая святых. Они были всегда заперты, и мне не дозволялось туда входить. Я же, как послушная дочь, и не мыслила нарушить запрет.

Первой папенька отпер комнату, выходившую окнами на улицу. Войдя, я увидела, что она светлая и просторная, хотя совершенно непритязательная. В ней не было ничего, кроме столов, сплошь заваленных книгами. Мне, конечно, доводилось видеть книги и раньше. У папенькиного изголовья постоянно лежал какойнибудь томик. Бывало, если я не могла вечером заснуть и бежала за утешением в его спальню, то часто заставала его за раскрытой книжкой, которую он листал при свече, опершись на локоть. Папенька тотчас отрывался от чтения, брал меня к себе в теплую постель и баюкал, рассказывая чтонибудь занимательное. В лавке у него хранился медицинский справочник со списком целебных свойств растений. Меня эти книжки совершенно не интересовали, так же как и Библия – отрывки из нее служки зачитывали на воскресных мессах.

Но здесь на столах были разложены десятки рукописных книг, порой просто огромных. Папенька задержал свой факел над одним из раскрытых кодексов, и я увидела на странице не только строчки, но и восхитительные золотые листочки и стебельки, обвивавшие гигантские буквицы, и крохотные рисунки всех цветов и оттенков.

– Этому манускрипту, – произнес папенька с неподдельным трепетом, – добрая тысяча лет.

Тысяча лет?

– Папенька, откуда у тебя такая книга?

Я стала тихо бродить меж столов, рассматривая внушительные тома, которые папенька разрешил мне полистать, но аккуратно. Я увидела, что многие из них написаны полатыни. Латинской грамоте я не была обучена, но распознать ее умела. Нашла я рукописи и на неведомых языках, в одних буквы походили на диковинные колючки, а в других плавно круглились.

– Расскажи мне, ну пожалуйста, где ты приобрел столько книг?

Папенька вслед за мной принялся прохаживаться по библиотеке, задерживаясь то у одного, то у другого манускрипта. Поднося к ним факел, он щурился, вчитываясь в слова, и кивал сам себе. Постепенно он разговорился и – прямо как вечером перед сном – стал сплетать одну небылицу за другой. Только на этот раз повествовал он вовсе не о драконах, не об их горных логовищах и не об эльфах, обитающих в цветах кувшинок. Папенька поведал мне историю своей полной приключений юности, когда он подвизался в учениках у прославленного флорентийского историка и ученого Поджо Браччолини, который в ту пору состоял на службе у влиятельнейшего флорентийского вельможи Козимо де Медичи.

– Люди и поныне восхваляют его скромность и ненавязчивость в делах правления, невзирая на его баснословные богатства, – вел рассказ папенька. – Но в те давние дни Козимо пришла на ум благая мысль, что все грамотеи его возлюбленного города должны уметь прочесть произведения древних греков и римлян, чтобы собрать свитки и рукописные тома, рассеянные по всему миру после разорения знаменитой Александрийской библиотеки – той, что в Египте. Большая часть этих редкостей была сокрыта от отцов христианской церкви, поскольку те считали их ересью.

– Что такое «ересь», папенька?

– Ересь есть вера в любую идею, которой священники не находят в Священном Писании. «Ересь» – очень страшное слово. И ересь – это то, чем я занимаюсь, дочка.

Мое личико, очевидно, перекосилось от ужаса, потому что папенька взял меня на руки и любовно прижал к себе. Затем, сдвинув книги в сторону, усадил меня прямо на стол.

– Как бы ни было страшно, Катерина, на страницах этих книг содержатся истины, забывать о которых преступно. Эти истины тебе только предстоит познать.

– Мне? – дрожащим от испуга голоском переспросила я. Разве папенька сам не сказал мне, что в этих книгах – ересь, а «ересь» – очень страшное слово?

– Послушайка… – Папенька присел передо мной на корточки, так что наши лица оказались напротив, и заговорил с таким жаром, какого я никогда не слышала в его обычно ласковом голосе:

– Ты родилась девочкой. Наша жизнь такова, что в другом месте ты обреталась бы гденибудь на навозной коровьей подстилке.

Я непонимающе уставилась на него. Дома меня все любили, даже баловали. Я и понятия не имела, что с другими девочками обращаются гораздо хуже.

– Твое «единственное предназначение», то бишь твой брачный возраст, уже не за горами. Если тебе посчастливится отхватить, что называется, удачную партию, тебя любой похвалит за то, что ты приумножила семейные богатства, обеспечила родне и статус, и репутацию.

Я ничегошеньки не понимала. «Богатства», «статус», «репутация» – таких слов в нашем доме я даже не слышала. Наверное, в них не было необходимости. Правда, я не раз слышала, как взрослые девушки и женщины, сидя кружком на берегу Винчо за плетением корзин, судачили о замужестве. Сама я до той поры не сомневалась, что однажды выйду замуж.

– Но в других странах и в иные эпохи, в древние, языческие эпохи, – продолжил папенька, – женщин свято чтили, Катерина. Они были там верховными жрицами, управляли целыми государствами. Некоторые даже слыли богинями, и им все поклонялись.

– Богинями? – с любопытством переспросила я. – Как Дева Мария?

– Нет…

Папенька покачал головой и усмехнулся, затем выбрал из кипы книг одну, с непонятными угловатыми буквами на страницах, и положил ее мне на колени.

– Эта книга на греческом языке, – пояснил он. – Автор пишет здесь об Исиде, египетской богине жизни и любви, повелевающей всем сущим.

– А она слышала об Иисусе? – поинтересовалась я.

– Нет, Катерина, Исиду чтили за целые тысячи лет до рождения Иисуса. Тебе же, – сказал он, снимая меня со стола, – теперь предстоит обучиться греческому, латыни и ивриту – языку иудеев. Я полагаю, если женщине не возбраняется быть богиней, то и девочке дозволено стать ученицей.

– Папенька, а ты будешь учить меня?

– Да, я.

– Но ты так и не рассказал мне, как к тебе попали все эти книги! И о Поджо тоже…

– Верно. Боюсь, я немного отклонился от курса.

– Что значит «курс»? – немедленно спросила я. – И что такое «языческий»?

– Кажется, в тебе проглядывают задатки прирожденной ученицы, – снова усмехнулся папенька, – ведь ученичество подразумевает бесконечные вопросы. Пойдем же, я еще далеко не все тебе показал.

«Далеко не все! – изумилась я про себя, охваченная странным волнением. – Какие же чудеса он приготовил про запас?»

Затаив дыхание, я глядела, как папенька отпирает ключом дверь второй комнаты верхнего этажа, выходящей окнами на аптекарский огород. Она оказалась тоже просторной, но, в отличие от нашей светлой лавки внизу или залитой солнцем библиотеки, была окутана полумраком. В нос мне ударил резкий неприятный запах, столь несхожий с душистыми травяными ароматами.

Мне сразу бросились в глаза столы, на которых стоял целый строй соединенных меж собой пузырьков, воронок и странной формы сосудов. У одной из стен горел большой очаг с приделанными к нему мехами, а рядом высились груды разнообразного топлива – от угля и дров до тростника и смолы. На подставке у окна был разложен некий манускрипт. Одну из стен занимали полки с лотками, весами, ситами, плошками и черпаками. Здесь же стояли всевозможной формы бутыли – некоторые с длинными горлышками, другие раздвоенные, а одна витая, словно змея.

Но больше всего меня заинтересовала пара емкостей. Одна походила на большое, изрядно закопченное яйцо, поставленное на треножник. Крышечка сверху поднималась на специальном шарнире. Вторая емкость из прозрачного стекла стояла прямо на полу. В ширину она была как две папенькины ступни, а в высоту доставала ему до груди. Как сюда попали эти диковины?

Наконец я распознала причину вони, хотя мне было невдомек, откуда в доме этот запах.

– Папенька, здесь пахнет конским навозом.

– Нос тебя не подвел, Катерина. Это он самый, но сейчас кал в стадии ферментации. – Папенька указал на глиняный горшок, от которого действительно сильно несло навозом. – В закрытом сосуде он сбраживается, отчего слегка нагревается. Моя работа здесь, мои эксперименты по большей части связаны с разогревом. Подойди сюда, я покажу тебе горн. Он называется атенор.[2] Не бойся, – ласково успокоил меня папенька, – скоро ты с ним подружишься.

Он взял меня за руку и подвел к печи, из которой, несмотря на закрытую заслонку, пыхало нестерпимым жаром.

– Дитя мое, таких людей, как я, называют алхимиками. Этот горн – и сердце, и душа моей алхимической лаборатории, потому что через огонь трансформируется сама Природа. А алхимики, иначе говоря, – Повелители Огня.

Папенька снял с крюка кожаный фартук и надел его через голову, обмотался длинными прочными ремнями и завязал их узлом на животе. Потом, к моему удивлению и восторгу, снял с крюка другой кожаный фартук – малюсенький, как раз под мой рост – и надел его на меня.

– Мы говорим на тайном языке, ненавистном для церкви и потому запретном. Мы ищем истину не верой, а познанием.

Пока папенька прилаживал на мне фартук, я притихла, чувствуя почти религиозное благоговение перед этим огненным алтарем. Папенькины деликатные движения были сродни жестам нашего деревенского священника, клавшего мне на язык облатку и затем подносившего к моим губам кубок для причастия.

– Никогда не подходи к открытому очагу без защиты, – наставлял меня папенька, надевая мне на лицо кожаную маску.

Закрыв и свое лицо, он отодвинул заслонку, и меня обуял мистический трепет: и сама комната, и вся ее утварь, и запахи казались мне волшебством, а мы с папенькой, обряженные в шкуры животных, походили на двух сказочных существ у богохульного, но священного алхимического огня!

– Пламени нельзя давать угаснуть. Здесь все предусмотрено для поддержания постоянной температуры.

Папенька выбрал чурочку из кучи дров и положил ее на каменный пол перед атенором, зачерпнул кистью густого черного вара из ведра и обмазал ее им. Затем, сунув руки в грубые рукавицы, аккуратно подложил полено в очаг.

– Я проверю огонь вечером, перед сном, и снова приду сюда утром, как только встану. – Пламя полыхнуло сильнее, и папенька закрыл заслонку. – Иногда я просыпаюсь среди ночи в тревоге, что огонь в горне угас. Тогда я снова поднимаюсь сюда… Отойди подальше, Катерина! – Он несколько раз свел вместе ручки мехов. – Я задаю дракону корма.

Я удивилась про себя, что ни разу не замечала его ночных хождений.

– С тех пор как я разжег огонь в атеноре – а было это много лет назад, – я ни разу не дал ему утихнуть. Твоя мама помогала мне, пока не умерла. – Папенька стянул с лица маску и бережно снял с меня мою. – А теперь твоя очередь стеречь алхимический очаг.

Так я стала его хранительницей.

Я выучила тайный язык алхимиков и еще в детстве усвоила полезные азы смирения и терпения, необходимые для профессии, которую перенимала у папеньки. Он показал мне различные способы дистилляции, коагуляции, кристаллизации и пигментации, а также брожения, извлечения, разложения и восстановления. Я привыкла окунать пальчики в угольную пыль, грязь и песок. Запросто управлялась с узкогорлыми кувшинами, глиняными кубышками и плошками для обжига. Я поднаторела в обращении с весами и умело выпаривала жидкости.

Папенька объяснил мне, что есть разные категории алхимиков. Одни пытались обрести духовное перерождение в философских доктринах, другие больше доверяли минеральной сути вещей, третьи, и он в том числе, питали склонность к миру растений и находили для себя практическое применение в фармацевтике. Большинство из них были любителями – папенька называл их пустозвонами, – ищущими «философский камень» или некий «эликсир», преобразующий обычный металл в золото. Папенька заверил меня, что эти люди не просто алчны – изза них он и его сподвижники страдают от нападок Церкви. Любого алхимика, независимо от благородства его побуждений, Церковь объявляла еретиком, черным магом, и кончалось все тем, что захваченные с поличным коллеги моего отца – даже если они направляли свои эксперименты на излечение больных – отправлялись на костер и умирали в муках не меньших, чем те, кто гонялся за богатством и славой.

Одновременно я прилежно осваивала основы фармацевтики. Я узнавала, как и когда срывать листья растений – в момент их полного цветения, когда их жизненная активность находится на пике. Я постигала, что семена следует собирать в пору зрелости, а коренья лучше выдергивать осенью, когда надземная часть растения уже увяла. Я стала настоящей искусницей в высушивании и хранении зелени. На венчики висевших в пучках цветов я подвязывала муслиновые мешочки, куда осыпались семена. Оказывается, некоторые травы можно собирать только рано поутру, осторожно стряхивая с них росу, и каждый раз необходимо убедиться, что на них не осталось сора и насекомых. Папенька терпеливо объяснял мне, что у одних растений какаято часть – например, цветы – содержит целебное снадобье, а другая – корень – часто бывает ядовитой.

Мне очень нравилось возиться в нашем аптекарском огороде, ухаживать за растениями, которые мы высевали во влажную почву, наблюдать, как они прорастают, набирают силу и наконец превращаются в зеленеющие кусты. Из репейника получался превосходный тонизирующий напиток, а чай из ромашки действовал как успокоительное. Мазь из вымоченных семян шалфея шла на глазные примочки и помогала извлекать занозы. Одуванчик был незаменим при недугах почек, а укропный настой снимал вздутие животиков у младенцев.

Листья бузины, набранные с нашей живой изгороди, мы относили в алхимическую лабораторию – их смесь со свиным и нутряным салом, вытомленная на огне и процеженная сквозь мелкое сито, прекрасно излечивала ожоги, обморожения и укусы насекомых. Настойка пиретрума, также приготовленная на верхнем этаже, мгновенно облегчала жар. Календулу я измельчала для мазей, врачевавших язвы и ранки, а из мальвы варила сироп, который вытягивал из легких застарелый кашель.

Обучая меня, папенька неустанно напоминал мне одно важное правило: беседуя с нуждающимися во врачебной помощи, мы должны вести себя как можно скромнее и избегать расхваливать собственные снадобья. Досужая болтовня была у нас в аптеке под запретом, поскольку сплетни сами по себе еще никого не вылечили. Фармацевта ничто не должно отвлекать от работы. Разум и эрудиция – вот чего в первую очередь требовал от меня папенька. Знаменитый греческий целитель Гален когдато изрек, что истинный врач по природе своей – философ.

Но мои познания простирались дальше. Гораздо дальше! Получив доступ в отцовскую библиотеку, я зачастила в заветную комнату. Ранним утром и в поздние часы, когда лавка закрывалась, я вбирала в себя содержание старинных книг и манускриптов. Папенька оказался хоть и снисходительным, но строгим учителем, а я проявила себя идеальной ученицей – прилежной, сообразительной и все «зарубала себе на носу».

Да и как я могла забыть то, что вычитала в тех книгах? В них я постигала вековую мудрость, мифы о богах и смертных, разницу между добром и злом, магию чисел, человеческие пороки, героические деяния и любовные муки. Понемногу я уразумела, что вчитываюсь в строчки, написанные две тысячи лет назад, и узнала, кто сочинил их. Это были древние греки – Платон, Еврипид, Гомер, Ксенофонт, и римляне – Овидий, Вергилий, Ливий и Катон.

Услышала я и столь любимую папенькой историю о том, каким образом аптекарь из непримечательной тосканской деревушки стал обладателем такой изумительной библиотеки. Поджо Браччолини стал для нас обоих настоящей легендой. На деньги Козимо де Медичи он неоднократно отправлялся в отдаленные пределы Европы, Персии и Африки. Так в руки богатейшего человека в мире попали несметные сокровища – не золото и не драгоценности, а книги, утраченные после нашествия на империю варваров.

Часть из них представляла собой оригиналы, позаимствованные или купленные у их прежних владельцев, прочие были переписаны, возможно, самим Поджо. В Эрнесто он обрел усердного и бесстрашного товарища и помощника, куда бы ни заносила их судьба – на заснеженные плато Швейцарских Альп или в выжженные пустыни Святой земли. Не раз приходилось им довольствоваться темным и затхлым монастырским подвалом, работая при свете единственной свечи. Бывало, разъяренные магометане со сверкающими ятаганами гнали их из своих мечетей, приняв парочку за воров и грабителей.

Папенька ни в чем не знал устали – более того, он высоко чтил свое уникальное призвание. Дни и месяцы уходили на переписывание, потом заучивание священных латинских, греческих и еврейских манускриптов. Он проявлял такую расторопность и искусность, что Поджо, безмерно благодарный своему неутомимому протеже, разрешил ему в свободное от сна, пищи и отдыха время делать рукописи и для себя.

Доставив Медичи все найденные манускрипты, Поджо приобрел состояние, которое не снилось ему даже в самых смелых снах. Бывший искатель приключений осел во Флоренции, где и состарился, временами от скуки пописывая чтонибудь. Его отец был простым деревенским знахарем. Поджо купил ему во Флоренции аптеку и дом над ней. У этого старика папенька и проходил дополнительное обучение, переняв у него свое нынешнее ремесло. Живя и работая там, Эрнесто, как губка, впитывал в себя сведения о травах и составе снадобий, а также прочие «тайные хитрости», которыми делился с ним синьор Браччолини.

Однако большой город не полюбился Эрнесто. Вооруженный бесценными книгами и новой профессией, он переехал в горную деревушку Винчи, что располагалась в одном переезде к западу, у реки Арно. Там он повстречал свою суженую, мою маменьку, в честь которой меня и назвали. Его отзывчивость и знания снискали ему уважение односельчан, хотя ни одна живая душа не ведала о тех запретных ересях, которыми папенька занимался на верхнем этаже, в алхимической лаборатории.

С восьми лет я вникла в суть правила неразглашения и впоследствии строго его придерживалась. Возможно, важнейшей из папенькиных тайн было исповедуемое им в глубине души и сердца язычество. Скоро мне стал понятен смысл и этого слова. Папенька боготворил Стихии и Мироздание, почитая их более могущественными, нежели иудейский проповедник и целитель, звавшийся Иисусом, и вкупе с ним насквозь продажные церковнослужители, выступавшие от Его имени. Папенька и не думал принуждать меня разделить его взгляды, просто со временем я поняла, что они как нельзя лучше подходят моей натуре.

Несмотря на все это, в Винчи мы с папенькой приобрели репутацию добрых христиан. Мы ходили с ним на мессы, причащались и исповедовали верность Папе Римскому. Мой отец даже внес пожертвование на роспись фрески в алтаре местной церкви и никогда не брал с монахов плату за лечение. Свой обман он объяснял так: лучше жить лицемером, чем умереть правдолюбом.

«Наши с тобой убеждения, – не раз повторял он мне, – касаются только нас самих».

По мере того как я подрастала, меня все чаще видели в окрестных лугах, где я собирала лечебные травы для нашей аптеки. Ни одной другой девочке не дозволялось так далеко заходить в одиночку, и ни одна из них, по моему разумению, не пожелала бы бродить где попало. Мои сверстницы сидели дома при маменьках, перенимая у них те полезные «женские» умения, которым мечтала обучить меня тетя Магдалена. Эти девочки ходили только в церковь или, примкнув стайкой к замужним селянкам, отправлялись к реке плести корзины. Их детство заканчивалось вместе с переездом из отцовского дома в мужнин, а чаще всего – в дом свекра. Все они рассчитывали вступить в брак, и все были девственницами.

Мы с папенькой по негласному уговору откладывали планы моего замужества. Единственный папенькин довод, перед которым тетя Магдалена с ее придирками оказывалась бессильна, был тот, что я не такая, как другие девочки, что я лучше и умнее их. А нас с папенькой вполне устраивала наша уединенная жизнь, посвященная приобретению знаний и служению людям посредством нашей аптечной лавки.

Наверное, поэтому для меня настоящим потрясением явились «женские капризы», которые вдруг ни с того ни с сего овладели мною. Конечно, я знала, что скоро и у меня придут регулы, и терпеливо сносила квохтанье тети Магдалены над моими красиво округлившимися грудками. Под мышками и между ног у меня, как и ожидалось, появилась темная шелковистая поросль, однако тетя ни разу не предупредила меня ни о непонятных порывах, переменах настроения и приступах жестокого уныния, ни о приятном, но непривычном покалывании в том месте, откуда я мочилась. Папеньке об этих ощущениях я и словом не обмолвилась.

Прежде я охотно и бесперебойно подбрасывала топливо в алхимический очаг, занималась нашим огородом, внимательно и участливо выслушивала посетителей аптеки – теперь же я не знала, как с собой сладить. Неожиданно наш сумрачный дом показался мне темницей, любое папенькино поручение наводило тоску, разум отказывался вникать в пифагорову геометрию, а едкие запахи нашей лаборатории я уже переносить не могла.

Но я скрывала от папеньки кипевшее во мне недовольство, потому что опасалась, как бы он не отринул того бешеного зверька, в которого я превратилась. При нем я оставалась прежней милой Катериной, его любимой ученицей и бесценной помощницей. С папенькой я была само совершенство.

Но гденибудь на лугу я задирала юбки и бежала сама с собой наперегонки, как мальчишка, бежала навстречу ветру и орала что есть мочи. Так я пыталась утихомирить демона, поселившегося у меня между ног.

– Катерина, посиди с нами!

Голоса вывели меня из задумчивости, и я с изумлением обнаружила, как сильно удалилась от нашей деревушки, миновав и оливковую рощу на холме, и пастбище с отарами овец. Я дошла до самой реки и теперь увидела рассевшуюся на берегу компанию девушек и женщин. Они разложили у себя на коленях и на шерстяных красных ковриках плетение из ивняка. Я ничуть не обрадовалась, что они заметили меня, потому что обижать их отказом мне не хотелось, но и болтать с ними тоже было сегодня некогда. Я стремилась к одному: праздно брести вверх по течению Винчо, складывая в котомку душистые травы и цветы.

– Папенька дал мне поручение! – откликнулась я с самой дружелюбной улыбкой.

– Ну его, твоего папеньку! Посиди с нами! – звали они, и настойчивей всех – синьора Палма.

– Если я не наберу валерианы, синьора Сегретти останется без успокоительного и всех вас изведет, когда вы придете к ней в лавку за хлебом!

Услышав их разнородные возгласы и беззлобные ругательства, я поняла, что могу продолжать путь. Следуя тропинкой вдоль реки, я отвлеклась от женского гомона и все внимание сосредоточила на щебете птиц, плеске струй и шорохе прибрежного камыша. На природе я наслаждалась. Кроме папеньки, не было для меня большей отрады в жизни, чем все, что росло и дышало, рождалось и умирало в окрестных полях и оврагах нашей деревеньки, средь ее холмов.

Мне вдруг захотелось наведаться в одну знакомую пещеру, где встречалась особая плесень, предохранявшая раны от нагноения. Но нет, я уже задумала добраться сегодня до залитого солнцем луга у самой речки. Он был расположен чуть выше по течению, и там меня никто не побеспокоил бы.

Я издалека увидела, что заветный луг сплошь порос медуницей. Яркорозовые соцветия на нежных высоких стеблях стройно колыхались от малейшего ветерка. Я решила дойти до того места, где река, натолкнувшись на преграду из валунов и поваленных стволов, образовывала небольшой, утопавший в зелени водопад. Его склоны поросли густым мхом – сущий рай!

У водопада я тут же присела на мох, достала злополучную вербену и швырнула ее в реку, затем снова порылась в котомке и вынула обернутую в алое и золотое книгу. Я нарочно пометила место, на котором остановилась, – самую неслыханную из всех Платоновых небылиц, где говорилось об исчезнувшем континенте, об Атлантиде. Наибольший интерес для меня в те дни представляли не его размышления о совершенном устройстве общества атлантов, не их драматическая война с Афинами, а безумная любовь, которой повелитель морей Посейдон воспылал к земной женщине Клито. Я читала, как он спустился с небес, женился на Клито, и она родила ему пять пар сыновейблизнецов.

Мое воображение уносило меня к тем далеким событиям, описанным греческим мудрецом и происходившим за девять тысяч лет до его рождения! Такая древность повергала меня в трепет, но больше всего увлекала меня, конечно, любовь бога к смертной. Сидя у реки, я читала и перечитывала отрывки из «Тимея», повествующие об их отношениях. Они будоражили меня, волновали кровь. Я закрывала глаза и пыталась вообразить, каково это – ощущать длани посланца небес на своем теле. Наверное, они твердые, но нежные… Раз он бог, то ему известны мои мысли, моя натура, мои тайные желания…

«Катерина! – одернула я себя. – Хватит предаваться чувственным фантазиям! Ты так с ума себя сведешь!»

Я ощутила, что у меня даже подмышки отсырели. Юбки вдруг показались мне чересчур плотными, а завязки лифа – слишком тесными. Я разделась до сорочки и, снова прикрыв глаза, прилегла на отмели. Струйки щекотали мне грудь и живот, приятно их охлаждая.

– Scuse.[3]

Это слово, сказанное почти шепотом, но совершенно неожиданно, заставило меня забарахтаться в воде в попытке прикрыть наготу. Я схватилась за юбку и лиф и прижала их к груди – сквозь мокрую сорочку проступали не только ее округлости, но и два отвердевших соска.

Я обернулась на голос, но поскольку сидела в воде, а обладатель голоса стоял, то сначала мне не удалось разглядеть его лицо, а только фигуру – высокую, облаченную в дорогой желтосерый колет. Чулки обтягивали стройные лодыжки и мускулистые икры незнакомца – все это я успела заметить, пока впопыхах поднималась.

Я отвернулась и принялась одеваться.

– Я увидел, что ты лежишь, – обратился ко мне мужчина, – и подумал, не ранена ли ты.

– Нет, не ранена.

Наконец я оправилась настолько, что смогла обернуться, и тут меня ждало новое потрясение – незнакомец оказался невероятно хорош собой. Густая грива волнистых белокурых волос обрамляла его широкоскулое лицо с крутым гордым подбородком. Прямой нос между широко расставленных светлокарих глаз не был чересчур длинен, и его острый кончик вовсе не напоминал клюв, как у большинства итальянцев. Губы, хоть и тонкие, были красиво очерчены. Он улыбался исподтишка, отчего у меня вдруг пересохло во рту, а между ног, наоборот, намокло.

– Я Пьеро, сын Антонио, – сообщил он.

Мне уже приходилось слышать это имя.

– Большой дом за крепостной стеной? – спросила я, вполне овладев собой.

– Он самый. Рядом с ним водяное колесо, наша мельница…

Молодой человек звучным мелодичным голосом стал рассказывать о мельнице, а глаза меж тем говорили мне совсем другое. Мне слышалось: «Ты прекрасна. Ты богиня. Я любуюсь тобой и не могу глаз оторвать». Но ведь я это не сама придумала – он и вправду не отводил глаз от моего лица. Смотрел так пристально, что я совсем смутилась.

– Мне надо идти, – сказала я и огляделась в поисках котомки.

Она валялась на траве как раз позади Пьеро. Я неловко потянулась, всячески избегая касаться нового знакомого, быстро схватила котомку и сунула в нее томик с «Тимеем».

– Первонаперво, почему ты оказалась тут одна?

– Я собираю травы. Для отцовской аптеки.

– Аа…

– В прошлом году он помог твоей матушке избавиться от болей в животе, – добавила я.

Я вспомнила об этом случае только потому, что больная сильно страдала, а наше снадобье ее тут же вылечило. Между тем богатейшее семейство в городе не удосужилось даже поблагодарить папеньку, а оплату ему прислали больше чем полгода спустя.

– Как же твой батюшка позволяет такой девчушке одной уходить в холмы?

– Я вовсе не девчушка, – возразила я. – Я уже взрослая девушка!

Я осеклась, побоявшись, что слишком дерзко себя веду, но улыбка Пьеро свидетельствовала, что он ничуть не обиделся.

– Ну и что же ты сегодня насобирала? – поинтересовался он.

Судя по всему, молодой человек, как и я, стремился любым способом поддержать беседу.

– Сегодня ничего…

– Ничего?! – рассмеялся Пьеро, и мне сразу понравился его смех.

– Мне думается, что ты пришла сюда вовсе не затем, чтобы собирать травы для батюшкиаптекаря, – продолжал Пьеро. – Ты, наверное, цыганка и сбежала из своего табора.

– Нет, ничего подобного! – вскричала я.

Я поняла, что молодой человек со мной заигрывает. Со мной еще никто никогда не флиртовал, но из девичьих перешептываний я знала, что это такое. «Что мне нужно делать?» – гадала я. Мне не хотелось, чтобы он принял меня за безнравственную особу. Скромно потупив глаза, я обратила взгляд себе под ноги.

– Как тебя зовут?

Его голос был вкрадчивым, настойчивым, и я снова ощутила, каким чувствительным сделался треугольничек между моих ног.

– Катерина, – ответила я и, забыв про скованность, взглянула ему прямо в глаза. – Папенька иногда зовет меня Катон.

– Катон? Но это имя больше подходит мужчине!

Мне было приятно стать причиной его изумления.

– Не всякому мужчине, – возразила я. – Катон – великий римлянин, который…

– Мне известно, кто такой Катон, – с любопытством взглянул на меня Пьеро. – Интересно, откуда у девушки этакие познания.

О нет! Как я забылась! Желая полюбезничать и выказать свою начитанность, я выдала важнейшую из семейных тайн – мою образованность. Я поспешно пожала плечами.

– А больше я ничего о нем и не знаю, – легкомысленно произнесла я уже вторую за день ложь.

Папенька называл меня Катоном, потому что я с младенчества проявляла настырность, требуя себе то игрушки, то пищу, то ласку. Плутарх описывал знаменитого римлянина как человека, который не дрожал перед опасностями. Катон всегда стоял на своем.

Молодой человек улыбнулся – он понял, что я солгала.

– Если верить твоим словам, ты разбираешься в травах, которые требуются для аптеки твоего батюшки, – произнес он. – Ты слишком хитроумна для красавицы девчушки… Извини, – тут же поправился он, – для взрослой девушки.

Ага, вот он и проговорился! Значит, он счел меня красивой!

– А ты сам почему здесь? – спросила я, отыскивая новую тему для беседы.

– Просто на прогулке. Приехал навестить родных из Флоренции. Я начал вести там юридическую практику. Я нотариус.

Восхищению моему не было предела: гильдия нотариусов была наипервейшей, а сама профессия – весьма благородной. Я тут же смекнула, что Пьеро да Винчи – человек зажиточный и писаный красавчик к тому же.

– Мне всетаки пора домой, – сказала я.

– Но ты, наверное, расстроишь своего батюшку. Ты ведь ничего не набрала.

Я сконфузилась, вспыхнула и густо покраснела.

– Насобираю по пути домой.

– Ты разрешишь проводить тебя?

– Почему бы и нет?

Я повела Пьеро на луг, где рос дягиль, и начала срывать стебель за стеблем, чувствуя на себе его внимание. Неожиданно я поймала себя на том, что греюсь под этим теплым взглядом так непринужденно, словно иначе и быть не могло. Я и впрямь ощущала себя красавицей, зная, что солнце отбрасывает блики на мои черные шелковистые волосы, а ветерок треплет юбки, прижимая их к ногам и обрисовывая бедра.

– У тебя не по возрасту длинные ноги, – заметил Пьеро, словно читая мои мысли.

«Как настоящий бог», – подумала я, пряча лицо, чтобы он не заметил моего смущенного румянца.

– Как у жеребеночка, – продолжал Пьеро.

– Не надо рассуждать ни о моих ногах, – строго перебила я его, но получилось не очень убедительно, – ни о других частях тела.

– Почему?

– Это неприлично.

– Можно мне высказаться о твоих прекрасных темных волосах?

– Ну, наверное.

– А о прелестных ручках?

– Ручки у меня совсем не прелестные.

Я поглядела на них – под ногти забилась сажа, поскольку утром мне пришлось вытаскивать из закопченного очага двугорлый кувшин, а в кожу въелись застарелые зеленые пятна от мази, которую я изготовляла накануне.

– Дозволь мне самому решать, – не согласился Пьеро.

Он подошел ко мне вплотную и взял меня за обе руки прежде, чем я успела воспротивиться. Я думала, что умру со стыда на месте.

– Подумаешь, немножко запачканные… – Я попыталась вырваться, но Пьеро крепко держал меня. – Зато пальцы длинные, красивой формы, как и ноги.

– Пусти! – вскрикнула я, хотя сама так и таяла от его поддразниваний.

– А кожа – в тех местах, где нет зелени и черноты, – усмехнулся он собственной шутке, – нежная, молочнобелая. Словно для поцелуя.

Не успела я опомниться, как Пьеро нагнулся и приложил теплые губы к моей руке, замерев, кажется, на целую вечность. Между моих ног чтото сладостно сжалось, и я в испуге выдернула руку.

– Я иду домой! – крикнула я ему, уже направляясь к речной тропинке.

– Я пройдусь вместе с тобой, – не отставал Пьеро.

– Нет! – выпалила я.

Пьеро так и застыл на месте.

– Не обидел ли я тебя чемнибудь, Катерина? Я вовсе этого не хотел…

– Ты не обидел меня. Дело в том, что… – я понизила голос, словно нас могли подслушать, – там на реке женщины, плетут корзины.

– Ты против, чтобы они нас увидели вдвоем? – позабавило его мое объяснение.

– Меня одну, без взрослых? Конечно против! В деревне и так сплетен предостаточно.

– Тут ты совершенно права. Что же ты предлагаешь?

– Ты о чем?

– Как же нам пройти к дому так, чтобы не подстрекнуть этих сплетельщиц?

Я прониклась еще большей симпатией к Пьеро. Он не только был красив и любезен – он обладал умом и у меня на глазах выдумал чудесное новое словечко.

– Я знаю другую дорогу, – объявила я, – но идти придется через болото и коегде – через острые камни. Я покажу ее тебе, только если ты не дашь воли рукам.

– Это обязательно?

– Да. И перестанешь… – Я запнулась.

– Рассуждать о твоих частях тела?

– Вот именно.

– Показывай дорогу.

В тот день Пьеро, как истинный аристократ, сдержал свое слово. Он следовал за мной по пятам, и мы почти всю дорогу молчали. Лишь однажды, когда моя нога увязла в топком месте, Пьеро ухватил меня за руку, но, стоило мне встать на твердую землю, снова ее выпустил. Когда вдали показалась деревня, мы оба замедлили шаг.

– Нам надо снова увидеться, – сказал Пьеро.

Его голос срывался от волнения.

– Увидимся, – заверила я и сама поддразнила его, – в церкви.

– Катерина!

– Я снова приду за травами.

– Когда?

– У меня есть и дела по дому, Пьеро.

– Когда же?

– Завтра. – Я глядела себе под ноги. – Рано утром. Я скажу папеньке, что надо нарвать мальвы, пока не высохла роса.

– В каком месте?

– На том лугу, где ты сказал, что у меня ноги как у жеребеночка.

– Где я поцеловал тебе руку. – Он снова схватил меня за руку, но на этот раз прижал расправленной ладошкой к своей груди и попросил:

– Принеси мне лекарство от сердечной муки.

С этими словами мы расстались, чтобы не попадаться никому на глаза вдвоем.

Я вернулась в аптеку совершенно смятенной и не могла ответить ничего вразумительного на папенькины вопросы, отчего мои башмаки так перепачканы и почему я не набрала ни вербены, ни вайды. Я поднялась в свою спальню и без сил повалилась на постель.

«Что же случилось? – пыталась разобраться я в себе. – Я беседовала с молодым человеком. Он заигрывал со мной. Поцеловал мне руку. Мы уговорились о свидании… Тайном свидании».

Я решила, что отложу эти размышления до завтра. Затем я поспешила на верхний этаж, чтобы проверить атенор – в него и вправду пора было подбросить дров. Я чрезвычайно усердно вымела пол в лаборатории, а потом перешла в библиотеку и раскрыла тот отрывок в Каббале, перевод которого давался мне с трудом. Я мысленно сосредоточилась на тексте и вскоре с головой ушла в него.

Но той же ночью мне приснился прекрасный всадник, явившийся мне на дороге прямо из облаков, – молодой бог со светлокарими очами.


«Синьора да Винчи» | Синьора да Винчи | ГЛАВА 2