home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 41

У меня перехватывало горло от сладковатого, тошнотворного запаха обугленной человеческой плоти, и все же я не могла отвести взор от помоста, воздвигнутого посреди площади Синьории. На нем догорали на костре двое осужденных. Их обугленные фигуры уже невозможно было узнать, разве что по тлеющим коегде клочкам плотной коричневой материи. Я, как могла, крепилась, держась за папеньку и Леонардо, и от всей души надеялась, что эти несчастные перед сожжением обрели быструю смерть через удушение.

Среди множества зевак на площади я заметила тех – судя по всему, из числа «Бешеных псов», – кому доставляло удовольствие смотреть на казнь, но большинство горожан взирали на нее угрюмо и не без робости.

Вдруг со стороны Синьории толпа зашевелилась, и оттуда показались отцы города в длинных глухих одеяниях. За ними следовали двое стражников, влекшие под руки человека в грубой бурой рясе доминиканского ордена. Они потащили его туда, где были сложены плотной кучей облитые смолой бревна и сучья для второго, большего по величине костра.

Обреченный, чьи волосы слиплись от крови и пота, а лицо распухло и полиловело от кровоподтеков, тем не менее сохранил черты прежнего облика. От пыток, продолжавшихся не одну неделю, Савонарола не лишился рассудка, но стал будто бескостным – его руки висели плетьми, а голые ступни безвольно волочились по булыжникам площади.

– Леонардо? – еле слышно спросил знакомый голос у нас за спинами.

Я не решилась обернуться.

– Сандро? – так же тихо позвал мой сын.

– Ты ли это? – недоверчиво шепнул тот.

– Я.

Оба воздержались от радостных восклицаний. Леонардо подхватил меня и папеньку под локти и развернул к Боттичелли.

– Это моя мать, Катерина, сестра Катона, а это дедушка Эрнесто. Они переехали сюда из Винчи и теперь живут во Флоренции.

– Насколько я понимаю, – посмотрел Сандро на папеньку, – отец Катона был также и его наставником?

– Верно, – скромно признался папенька.

– Катон – человек блестящей образованности. Его ученость произвела впечатление даже на Фичино.

Папенька просиял от удовольствия. Боттичелли, обернувшись ко мне, поцеловал мне руку и еще раз внимательно поглядел мне в лицо.

– Катон ни разу не обмолвился, что он и его сестра – двойняшки. Поразительное сходство лиц…

– Кажется, мой братишка больше рассказывал мне о вас, чем вам – обо мне, – ответила я, старательно подражая высоким женским голосам. До нас донесся глухой стон Савонаролы.

– Strappado,[54] – тихо пояснил Боттичелли. – Это когда человеку связывают руки длинной веревкой и спускают на ней вниз, а потом резко дергают. Плечевые суставы у него выламываются, а сухожилия рвутся. – Неожиданно он улыбнулся и спросил совсем о другом:

– А как там Катон? Мы не слышали о нем с тех самых пор, как Лоренцо… – Сандро замялся.

– Он благоденствует, – ответил Леонардо. – Путешествует сейчас по Востоку.

– Нам его очень не хватает.

– Нам? – удивился мой сын.

Боттичелли придвинулся ближе:

– Недавно мы возобновили наши собрания, хоть и уменьшенным составом. Тайком, понятное дело… Может быть, и вы, Эрнесто, захотите войти в наш круг?

Папенькины глаза вспыхнули прежним воодушевлением.

– С неизмеримой радостью!

Савонарола снова громко застонал, призывая Спасителя. Я глядела, как его втаскивают на помост. Ноги приора безжизненно стукались о деревянные ступени. Затем его привязали к шесту. Не мне одной бросилось в глаза отсутствие священника, отпускавшего обреченному грехи перед смертью. Палач в колпаке даже не дал осужденному возможности сказать последнее слово и без лишних церемоний обмотал его шею узловатой веревкой.

– Разве не закономерно, что ему суждено умереть такой смертью? – спросил нас Боттичелли. – Ему явно предопределено гореть в том самом аду, которым он столь красноречиво стращал других, – с неподдельной горечью ответил Леонардо.

Веревка затянулась, и заплывшие глаза приора полезли из орбит. Я отвернулась, и папенька с Леонардо тоже. Ничего отрадного не было в том, чтобы взирать на страдания ближнего.

– Вы что, уходите? – удивился Сандро. – Не посмотрите, как он сгорит?

– Мы не сомневаемся, что он сгорит, и этого с нас довольно. – Леонардо на прощание хлопнул приятеля по плечу.

– Рад был с тобой повидаться, дружище, – сказал Боттичелли и кивнул папеньке:

– Эрнесто… – Затем поклонился мне:

– Синьора да Винчи.

Мы втроем начали протискиваться сквозь давку, устроенную флорентийцами вокруг помоста. Горожане – кто с гнусной ухмылкой, кто в скорбном исступлении колотя себя в грудь – напирали друг на друга, стремясь воочию засвидетельствовать последний миг агонии настоятеля.

Двое мальчишек, все еще коротко остриженные под «ангелов», но уже сменившие белые рясы на более подобающую их возрасту одежду, взобравшись на телегу, привставали на цыпочки, пытаясь за головами разглядеть жестокое зрелище.

– Они уже привязывают его к шесту! – вопил один. – Сейчас подожгут!

– Айда туда! – крикнул второй. – Там лучше видно!

Они спрыгнули с повозки и затесались в бурлящую волнением толпу. Думается, они подоспели к помосту как раз вовремя, когда факел коснулся облитого дегтем костра, предназначенного для «глашатая Господня», как они сами совсем недавно называли Савонаролу.

Едва мы вышли на край площади, как многолюдная толпа позади разом вскрикнула и в небо взметнулся огненный столб, обращавший останки приора в пепел. Мне подвело нутро при мысли о том, что сейчас там творится, но мои спутники тотчас подхватили меня под руки и повели прочь от этого места.

Вскоре я уже смогла вздохнуть с облегчением. Чем больше мы удалялись от места казни, тем веселее становилось у нас на душе. Люди выходили из домов, стояли прямо на улицах и смотрели на столб дыма, поднимавшийся со стороны площади Синьории. Я не знала, что они при этом чувствовали – гнетущий страх оттого, что священника, которому они вверяли свои бессмертные души, больше нет на свете, или сладость пробуждения от долгого кошмара.

Переглянувшись, мы с Леонардо внезапно остановились. Папенька не знал, что и думать.

– Что такое? – удивился он. – Чтото не так?

– Все так, папенька.

– Тогда почему вы встали как вкопанные?

– Потому что мы на улице Риккарди.

Он внимательно посмотрел на заколоченную витрину лавки, перед которой мы застряли.

– Неужели это мой собственный дом?

Мы с Леонардо без лишних слов повели папеньку в конец улицы, где свернули в переулок за домами. Я толкнула створки ворот, и наши взоры приветствовал знакомый, совершенно запущенный садик и две доверху нагруженные повозки, крытые парусиной. Леонардо отвел виноградные побеги с аптечной вывески, прислоненной к стене. Зелень и позолота на ней повыцвели, но роспись оставалась такой же красивой, как и в день ее создания.

– Что ты учудила, Катерина? – изумленно спросил папенька, разглядывая повозки.

– Спроси лучше у своего внука! Это он останавливался в Винчи по пути сюда.

– Я там повидался с дядей Франческо, – пояснил Леонардо. – Он помог мне уложить твои пожитки, дедушка, и передает тебе самый горячий привет.

Я отперла заднюю дверь и вошла в дом, папенька и Леонардо следом. На папенькином лице застыло выражение ребяческого восторга, да и у меня, признаюсь, дрогнуло сердце при виде знакомой аптеки. Годы на этот раз больше пощадили ее. Грызуны лишь коегде попортили лари и шкафы, да пауки сплели под потолком паутину. Однако я испытала и приятное потрясение: стоило мне распахнуть дверь, как в нос ударил помимо затхлости еле уловимый, чудом сохранившийся аромат сушеных трав.

Папенька огляделся, но в аптеке было слишком темно. Леонардо толкнулся в дверь главного входа, но ее снаружи удерживали прибитые гвоздями доски. Тогда он начал с оглушительным грохотом колотить в нее ногами, но я его не слышала. Мне вдруг явственно представилось, как звонит над входом колокольчик, а на пороге стоит Лоренцо, как будто в тот, самый первый раз, когда он явился ко мне в только что открытую аптеку и принюхивался к ее восхитительным запахам. Я улыбнулась, вспоминая, как мы оба хохотали, прибивая этот колокольчик к притолоке, что стало зачином наших многочисленных совместных деяний.

Внезапно аптеку залил солнечный свет: это Леонардо снял доски с витрины. Папенька восхищенно воскликнул и принялся озираться, примечая и высокий потолок, и нежнозеленые стены, и полки, и пыльный, но от того не менее сияющий беломраморный прилавок.

– Кто тут так шумит? – послышался незнакомый мужской голос.

Сквозь витринное стекло я увидела повзрослевшего Бенито с младенцем на руках и двенадцатилетнего мальчугана рядом с ним. Леонардо обнялся с гостем. Папенька вопросительно посмотрел на меня.

– Наши соседи, – пояснила я. – Очень хорошие люди. Пойдем, пусть Леонардо нас представит.

Бенито помог нам разгрузить поклажу и перетаскать ее в дом. Его миловидная жена Елена мигом сбегала за ведром и тряпками и принялась намывать полки и прилавок, так что с наступлением сумерек мы с папенькой и Марчелло – общительным пареньком, засыпавшим нас тысячей вопросов – успели расставить коекакие горшки и банки на привычные места. Леонардо самолично перенес ящики с драгоценными книгами на второй этаж, в гостиную.

Вечером соседи пообещали назавтра вернуться и оказать нам помощь, какая только потребуется. Незадолго до того, когда Леонардо представлял нас Бенито как своих мать и дедушку, я прочитала по глазам своего бывшего приятеля, что он угадал правду. Может быть, он единственный из всех, кто видел меня в мужском обличье, знал меня с самого начала. Во всяком случае, виду он не подал и посмотрел на меня не с хитроватой заговорщицкой ухмылкой, а учтиво улыбнулся, показывая, что спокойно относится к тому, что Катон больше сюда не вернется, а вместо него будет Катерина, мама Леонардо да Винчи, которая поселится со своим отцом в доме над аптекой. Он так же ненавязчиво обмолвился о том, что Марчелло еще не отдан никуда в ученье и если вдруг Эрнесто понадобится помощник…

Когда они наконец ушли, мы зажгли каждый по факелу и молча стали подниматься наверх, к заветной цели. Мы без остановки миновали гостиную и спальню, пока не достигли четвертого этажа. Там наше семейное трио в нерешительности остановилось перед дверью в лабораторию.

– Она уцелела, мамочка, – вымолвил Леонардо. – Мы спасли ее, чтобы снова мыслить. Исследовать. Экспериментировать.

Я глубоко вздохнула и толкнула дверцу.

Зрелище, открывшееся нам, свидетельствовало о поспешном паническом бегстве. На полу остались осколки разбитой мензурки. Давнымдавно остывший алхимический очаг успел покрыться пылью.

На меня вдруг волной нахлынули воспоминания. Вот я открываю эту дверь тридцать лет назад, братаюсь в этих стенах с самыми отважными и досточтимыми умами своего времени. Приобщением к этому братству я обязана отцу, стоящему сейчас рядом со мной. Это он когдато не побоялся передать дочери ключи к познанию всего мира. Ничего не было бы и без моего сына. Жить подле него стало для меня необходимостью. Материнская любовь и привела меня в этот город, в этот дом, в эту лабораторию. Память уносила меня все дальше, к той ночи в Винчи, когда мы с папенькой – я в исступлении утраченной любви, а он из страха потерять меня – не уследили за алхимическим огнем и дали ему угаснуть. Я будто наяву увидела и Веспасиано Бистиччи, во всеуслышание вычитывающего из манускрипта тысячелетней древности магические тайны, и Фичино с Ландино и Пульчи, обсуждающих свойства ртути. Загорелый Лоренцо в свободной белой сорочке, непринужденно развалясь на стуле и раздвинув колени, сидел передо мной, словно живой, и простирал ко мне руки, приглашая в свои объятия. Ту его улыбку мне никогда не забыть.

– Помогитека мне, – донесся до меня голос Леонардо.

Он успел принести снизу несколько трухлявых досок и теперь велел нам с папенькой расщепить их, а сам начал складывать обломки в очаг. Затем он вынул из сумки альбом, вырвал оттуда несколько листков и, смяв, подложил под кучку щепок. Угадав цель наших стараний, я с бьющимся сердцем взглянула на папеньку – его глаза возбужденно горели. Сгрудившись вокруг атенора, мы, прежде чем Леонардо чиркнул огнивом, прошептали каждый свою молитву:

– За великих наставников…

– За бессмертие разума…

– За любовь в сердце…

Затаив дыхание, я следила, как язычок пламени, поднесенный к бумаге, понемногу стал разгораться, отсвечивая синевой, и наконец весело вспыхнул светложелтым, перескочив на сухие поленья. Неожиданно нас обдало жаром, согревшим нам лица и грудь.

Папенька положил руку мне на плечо, притянул к себе, а другой обнял Леонардо. Он снова окреп и стал бодрым, как прежде, после возвращения с Востока. Он молодел прямо на глазах, слушая, как шипят и щелкают дрова в камине.

– Разве мало благодеяний на мою долю! – едва слышно шепнул он.

– И на нашу тоже, – откликнулась я. – Мы все трое оделены сверх меры.

В камине громко треснул сучок. Мы вздрогнули и сами засмеялись своему испугу. Замечтавшийся о чемто Леонардо очнулся, кинулся к куче поленьев и подкормил пламя в печи. Оно благодарно вспыхнуло с новой силой, почти осмысленной, оно так спешило возродиться после долгих лет небытия, суля нам вечную жизнь.

Мой сын, наверное, прозревал в нем феникса, вознесшегося вверх из холодного пепла подобно тому, как замыслил однажды взлететь сам Леонардо. А если замыслил, значит, когданибудь непременно добьется успеха. Взовьется в небеса. Моя душа воспарила, стоило мне вообразить, как выгнутся под напором воздуха прекрасные крылья из промасленной парусины, как ветер будет трепать волосы Леонардо, унося его все выше и выше в облака…

– Сколько книг предстоит распаковать! – услышала я оживленный и радостный папенькин голос.

– Дедушка, покажи мне, какие из них принести сюда, – предложил Леонардо, – а какие оставим в гостиной.

– Коекакие надо отнести к нему в спальню, – предупредила я, – он любит читать на ночь при свечах.

– Пойдем, там разберемся.

Леонардо спустился вниз, уводя за собой папеньку. Я подложила в очаг полено потолще и задумалась, откуда впредь добывать топливо. Досок с витрины пока хватало, по крайней мере на предстоящую ночь, но назавтра нам предстояло запастись дровами впрок. Я решила, что это и будет первым поручением новому папиному помощнику, Марчелло…

Я неохотно прикрыла заслонку очага. Я могла бы без конца смотреть на наше сегодняшнее начинание, но, даже скрытый от моих глаз, алхимический огонь упорно горел – необоримый, согревающий, разжигающий умы всех, кто ему не противился.

Я удовлетворенно вздохнула и вспомнила всех Медичи: Лоренцо, его отца и деда.

«Где бы они ныне ни пребывали, видят ли они, – подумала я, – что над их Флоренцией вновь возжен Свет Разума?» И склонилась к тому, что все же видят.


ГЛАВА 40 | Синьора да Винчи | ГЛАВА 42