home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 35

Мы не успели как следует отпраздновать успех: я получила от Лоренцо письмо, в котором он просил меня немедленно приехать. Гонец, привезший весть, числился среди самых преданных его conditores, поэтому я отправилась во Флоренцию не без охраны.

Я почти ничего не запомнила из той непрерывной скачки, кроме признательности своему мужскому обличью. За последние годы я успела превратиться в опытного «наездника». Будь я дамой, путешествие в карете вместо одной недели растянулось бы на две.

Мое сердце при виде любимой Флоренции горестно и вместе с тем радостно сжалось. Въехав в городские ворота, я сразу почувствовала царящее на улицах недоброе предчувствие: все уже знали, что Лоренцо умрет со дня на день. Большинство флорентийцев давно свыклись с аскетическим укладом, проповедуемым Савонаролой, хотя им попрежнему было невдомек, достаточно ли этого для спасения души от адских мук.

Я подслушала перешептывания двух обывателей о том, что пара львов с улицы Леоне, обычно столь миролюбивых, прошлой ночью жестоко перегрызлась друг с другом, да так, что насмерть. А накануне того случая одна женщина лишилась разума прямо на мессе в СантаМарияНовелла, она вопила на всю церковь, спасаясь от привидения – разъяренного быка с огненными рогами. Поговаривали, что в городе объявились волчицыоборотни, которые воют по ночам. И это были далеко не все зловещие предзнаменования.

На улицах разворачивалась непонятная и недобрая активность. Монахи непрерывным потоком сновали от ворот монастыря СанМарко к главному входу во дворец Медичи, повидимому никем не охраняемому. Они с чрезвычайным оживлением перетаскивали оттуда стопки книг. У одного из монахов я заметила томик трагедий Софокла – раритет девятого столетия, который Лоренцо с гордостью показывал мне, когда я впервые посетила их дом. Сердце у меня упало.

Я беспрепятственно проникла во внутренний дворик, заполненный церковниками в бурых сутанах. На лестнице, ведущей на верхние этажи, и у двери в садик Медичи еще стояла немногочисленная стража. «Давида» Донателло прикрыли тряпкой – наверняка по велению Савонаролы. Я могла только догадываться, позаботился ли он таким образом о своих приспешниках, избавляя их от зрелища откровенной чувственности, или побоялся, что изваяние будет плотски возбуждать их?

Двери банка были наглухо заперты. Великолепная библиотека Лоренцо практически полностью опустела. Я подошла к знакомому стражнику с окаменелым лицом.

– Где вся семья? – спросила я.

– Они уехали в Кареджи, – безжизненным, под стать его глазам, голосом ответил он.

– Кто управляет делами?

– Пьеро. – Он вдруг болезненно скривился – Il Magnifico… Я молюсь за него, а вся эта мразь, – указал он взглядом на монахов СанМарко, – оскверняет дом, не дождавшись, пока он отойдет!

Я поняла, что должна ехать сей же час.

Вдоль ограды загородного имения Медичи была выставлена усиленная стража, но я попала в особняк без труда. Гостиная на первом этаже, превращенная во временный штаб управления республикой, напоминала растревоженный пчелиный улей. Среди толпы новых conditores и consiglieres, набранных Пьеро среди своих ровесников, и нескольких почтенных членов Синьории я увидела и самого наследника. Все громко спорили, говорили наперебой и размахивали руками, стараясь перекричать друг друга. Поднимаясь по лестнице, я раздумывала о том, как покой и порядок в одночасье оказались вытеснены сущим хаосом. «День и ночь, – говорила себе я. – Рай и ад».

Я невольно перенеслась мыслями в сад позади особняка – подлинный Храм Истины с дряхлым древесным исполином. Под его ветвями когдато собиралась наша академия, осваивая пределы постижимого.

«Наш Великий сговор для Савонаролы – все равно что ящик Пандоры, – размышляла я по пути на второй этаж, – но ключом к нему должна стать смерть любимого мной человека».

Наверху царило смятение иного толка. Дверь в спальню Лоренцо осаждали целители. Был тут и главный личный врач Медичи. Он стойко отвергал фатальный конец недуга Лоренцо и уверял, что все придет в норму, если только больной не поленится выплевывать виноградные косточки и откажется от груш, а ноги будет держать в тепле и сухости.

Лукрециястаршая сидела в коридоре на скамейке и безутешно рыдала, дочьтезка, как могла, утешала ее. Пико Мирандола в полном смятении отчитывал незадачливого пажа, безуспешно пытавшегося объяснить, каким образом люди Савонаролы смогли ворваться в городской дворец.

– Что же, библиотека погибла?! – вне себя вскричал он.

– Да, – ответила я, спасая несчастного мальчишку и жестом отпуская его. – Нам остается только уповать на благоразумие настоятеля СанМарко – на то, что он не сожжет книги.

Мы обнялись.

– Силио забаррикадировался в своих покоях, уверяя, что в его саду дерутся и орут великаныпризраки. Анджело там, – он кивнул на дверь спальни, – спорит с ученым лекарем из Павии. Тот настойчиво предлагает Лоренцо выпить настой из растолченных алмазов и жемчуга.

Пико осуждающе покачал головой, а мое сердце преисполнилось искренней благодарности к Анджело Полициано: из всех приятелей Лоренцо он любил нашего правителя горячее всех.

– Сильно он мучится? – спросила я.

– Страдания невыносимые. На руках и ногах кровь по непонятной причине даже проступает сквозь кожу. У него болит все до мозга костей, и от этого он не знает ни минуты покоя. Но Лоренцо заботится не о том, как бы облегчить свои страдания, – грустно усмехнулся Пико, – а больше успокаивает самих врачевателей.

– Я хотела бы повидать его, – сказала я.

– Иди. Может, хоть ты избавишь его от свихнувшегося павийца с его толченым жемчугом.

Я собралась с духом и сподобилась если не на улыбку, то хотя бы на радость на лице, ощущая при этом только сокрушительную скорбь.

Но радость от свидания с Лоренцо, пусть даже лежащим на смертном одре, оказалась такова, что я с трудом удержалась, чтобы не броситься к нему в объятия. В углу спальни Анджело Полициано многоречиво обсуждал чтото со спесивым доктором в темных одеждах – очевидно, с тем самым павийцем.

Лоренцо сразу заметил меня, и его лицо, хотя и перекошенное от боли, тут же осветилось. Так бывает, когда изза грозовой тучи выглядывает солнышко.

– Анджело, – со всевозможной мягкостью обратился он к другу, – не проводишь ли ты нашего дорогого гостя?

– С удовольствием, – ответил тот и, учтиво кивнув мне, вывел павийца из спальни и прикрыл за собой дверь.

– Запри дверь, Катерина, – сказал Лоренцо и, когда я приблизилась к его изголовью, шепнул:

– Ляг со мной рядышком.

Я выполнила его пожелание, удивляясь, как надежно чувствую себя в объятиях мужчины, стоящего одной ногой в могиле.

– Расскажи мне о нашей pittura de sole, – попросил он.

Я колебалась, с чего начать.

– Ты же знаешь, Лоренцо, что я не верю в волшебство. Мы с сыном оба больше привыкли полагаться на бесконечные возможности природы. Но то, что Леонардо создал из природных веществ с помощью алхимических процессов, иначе как волшебством назвать невозможно – даже на взгляд такого скептика, как я.

– И его творение сможет послужить нам в том смысле, в каком мы задумали?

– Безусловно.

Лоренцо вздохнул с огромным облегчением.

– Теперь я могу спокойно покинуть этот мир, – вымолвил он. – Как было бы чудесно, если бы и другие обладали подобным знанием – о том, что своей кончиной они платят за великое достижение.

Невероятно, но мысль о смерти наполняла его оптимизмом.

– Пьеро… – начала я.

– Правитель из Пьеро получится никуда не годный, – не дослушал Лоренцо. – Ему никогда не вырваться изпод пяты Савонаролы. Флоренции предстоит претерпеть еще много невзгод, прежде чем жизнь в ней пойдет на лад. Я посоветовал бы тебе пока вернуться в Милан, к Леонардо.

Я кивнула в знак согласия. Наша беседа с каждой минутой становилась все мучительнее, все труднее мне было скрывать печаль и сожаление.

– Прошу, придвинься ближе, – мучительно прохрипел Il Magnifico. – Твое тепло унимает боль…

Я как можно плотнее прижалась к Лоренцо, положив руку ему на грудь. Макушкой я чувствовала прикосновение его губ.

– Я должен коечто передать тебе – то, что узнал от Il Moro во время нашей с ним последней встречи. То, что они задумали с Родриго. Он станет первым Папой из рода Борджа, – со значением произнес Лоренцо. – Как только он наденет тиару, непременно поезжай в Рим и встреться с ним. В его руках сведения, необходимые для успешного завершения нашего сговора.

Он застонал, и я тут же отодвинулась, понимая, что близость моего тела хоть и согревает его, но, возможно, досаждает ничуть не меньше. Мы лежали бок о бок, вперив взгляды в резную изнанку надкроватного полога.

– Если Иннокентий настолько близок к смерти, – сказала я, – выходит, что Савонарола верно предсказал год не только твоей кончины, но и папской?

– Да. Но превратность судьбы такова, что это обстоятельство придаст излишнюю достоверность тому, что я собираюсь донести до нашего друга. Катерина, подай мне перо и бумагу.

Я нехотя встала и принесла требуемое. Опершись на локоть, Лоренцо скрюченными пальцами принялся выводить слова на бумаге.

– Позволь мне, – взмолилась я.

– Нет. Я должен самолично написать приглашение.

Сложив готовое послание, я капнула на него красного воска и скрепила печатью Медичи. Лоренцо, утомленный даже таким ничтожным усилием, в изнеможении откинулся на подушки.

– Как ты думаешь, я скорее умру, если выпью растолченных самоцветов? – неожиданно спросил он.

– Лоренцо, не надо! – Я быстро подошла к постели. – Ты не представляешь себе, какая адская от них боль!

– Думаю, Катерина, она вряд ли хуже, чем теперешняя, – прошептал он, схватив меня за руку. – Мне надо знать, когда принять настой. Я должен умереть в его присутствии! Только подумай, что он раздует из этого!

Я снова легла рядом с Лоренцо и обняла его, уже не скрывая отчаяния и не сдерживая слез. Он обвил меня слабеющими руками и долго целовал мое лицо.

– Пора, любовь моя, – наконец вымолвил он.

Я поднялась и, почти не чуя под собой ног, направилась к двери.

– Непременно поблагодари от меня сына, – услышала я вослед. – Ты лучшая из женщин, и целый свет воздаст тебе хвалу… за Леонардо.

Я обернулась напоследок поглядеть на того, кого мне посчастливилось любить всю жизнь.

– Улыбнись мне в последний раз, Лоренцо, – попросила я. – Я хочу запомнить тебя таким.

Я верхом вернулась во Флоренцию и вновь поскакала на улицу Ларга. Набравшись храбрости, я вошла в ворота монастыря СанМарко и обратилась к первому попавшемуся послушнику, на вид совсем юноше. Я сдержанно сообщила ему, что везу послание от Лоренцо де Медичи, которое мне поручено передать лично в руки настоятелю. Он тут же унесся прочь, явно преисполненный важности оттого, что именно ему доверено передать Савонароле такие важные вести.

Ко мне вернулся не он, а другой, более пожилой доминиканец. По его суровому лицу можно было предположить, что он в жизни своей ни разу не улыбнулся. Монах впился глазами в запечатанное послание в моей руке, будто оно было писано самим Сатаной.

– Следуй за мной, – велел он и двинулся к лестнице.

Мы поднялись на второй этаж. В коридоре воняло мочой, как будто братья во Христе не утруждались лишний раз выйти во двор. Встретившиеся нам монахи с выбритыми тонзурами все как один зыркали на меня, словно желая сглазить или напугать до смерти.

Настоятель Савонарола уже ждал в убогой келейке, дверь в которую была распахнута настежь. Он сидел за пустым столом на простой скамейке и смотрел в окно. Мне вспомнилось, как в этот арочный проем он разглядывал скульптуры сада Медичи. Когда мы вошли, он и бровью не повел, лишь жестом велел суровому монаху удалиться.

Мы остались одни. Савонарола обернулся, и я вновь внутренне содрогнулась от омерзения. В нем было уродливым буквально все: губы, нос, близко посаженные глазки, обведенные бурой каймой и посверкивающие неизбывной болезненной яростью.

– Почему я должен верить, что это письмо от тирана Медичи? – язвительно спросил он, буравя меня зелеными глазкамибусинками.

– Потому, святой отец, – как можно подобострастнее ответила я, – что на нем печать Медичи. – Я протянула ему бумагу от Лоренцо. – Я знаю, какая суровая кара постигла бы меня, если бы я осмелился принести вам фальшивку.

Савонарола вырвал из моей руки послание и отошел с ним к окну, придирчиво осмотрел печать и лишь затем взломал ее. Повернувшись ко мне спиной, он бегал глазами по строчкам записки от Il Magnifico, и я видела, как по мере прочтения расправляется его сутуловатая спина.

– Известно ли тебе, что я отверг уже с дюжину его приглашений? – вопросил Савонарола.

Я с глуповатым видом покачала головой.

– Знаешь ли ты, что в этом письме? – Савонарола обернулся и взглянул мне прямо в лицо.

– Да, святой отец. Лоренцо…

– Тиран Медичи, – одернул меня приор.

– Тиран Медичи, – послушно повторила за ним я, – в полной мере осознал свои грехи и, лежа на смертном одре, желает вам исповедоваться.

– Он сейчас в Кареджи?

– Да.

– Он не расставил мне на пути ловушек?

– Что вы, святой отец! Конец его близится, и он вдруг узрел зияющую пропасть прожитой им греховной жизни. Он жаждет спасения. – Я опустилась перед приором на колени. – Прошу вас, будьте милосердны!

– Я гдето тебя уже видел?.. – Савонарола подозрительно прищурился.

– Да, святой отец. – Я потупилась. – Несколько лет тому назад за нарушение заповедей Божьих ваши «ангелы» привели меня в Ночную канцелярию. Там я сразу осознал пагубность своих заблуждений. Мне даже посчастливилось лично от вас получить наставления, как жить честно и праведно.

– А ты все равно водишься с Медичи? – обличил он меня.

– Лишь с недавних пор, святой отец! С тех самых пор, как я стал направлять его мысли к Господу. Прошу вас!.. – Я схватила настоятеля за руку и заставила себя поцеловать ее. – Выслушайте же его исповедь! Не допустите его кончины без покаяния!

– Она близка?

– Ему остались считаные часы. Врачи говорят, что до утра он не доживет.

– Оставь меня, – махнул рукой Савонарола.

– Но вы же навестите его? – не отступала я. – Эту душу не грех и спасти! Подумайте, сколько людей воспрянут духом, когда узнают, что вы помогли Лоренцо де Медичи выйти из тьмы к свету!

Я решилась взглянуть на Савонаролу – он задумчиво кивал в ответ на мои слова. Я снова быстро потупила взор.

– Встань, – велел он. – Я посещу этого презренного злодея. Господь милостив, и в Его воле спасти грешника даже на краю геенны огненной.

– О, благодарю вас, благодарю! – вскричала я, покрывая поцелуями руку настоятеля.

Затем я встала, сдерживая подступившую к горлу тошноту. Не в силах еще раз взглянуть в ненавистное лицо, я вышла из кельи и без промедления покинула монастырь. Оказавшись на улице Ларга и убедившись, что никто меня не видит, я сплюнула, освобождаясь от мерзости недавней встречи, и коротким путем добралась до дворца Медичи. У парадного входа я задержалась и украдкой оглянулась на СанМарко.

Из ворот монастыря высыпали на улицу «ангелы». За ней появилась карета. Показался приор в сопровождении толпы монаховдоминиканцев. Они помогли Савонароле усесться в карету и проводили его до ворот.

Вскоре на улице Ларга стали собираться горожане. «Ангелы» сделали свое дело: многих уже облетела весть о том, что Il Magnifico призвал Савонаролу, чтобы исповедоваться. Зная, что начало положено и новости об успешном продвижении нашего замысла появятся лишь через несколько часов, я поспешила скрыться во дворце.

Во внутреннем дворике, помимо нескольких стражей, не было ни души. Двери библиотеки были распахнуты, а полки в ней – отталкивающе пусты. Я закрыла за собой дверь и подошла к стражнику, охранявшему подножие лестницы.

– Вы видели его? – спросил он.

– Он держится как герой, – кивнула я, – и настроен умереть как мужчина.

Охранник разрыдался. Он отодвинулся и пропустил меня наверх. С осознанием, что пришла сюда в последний раз, я поднялась на второй этаж, теперь совершенно опустелый.

«Вот былая обитель истинного величия, – думала я, – доселе, пожалуй, невиданного и теперь уже безвозвратно утерянного».

Великолепие дворца – вознесшиеся ввысь колоннады, скульптурные изваяния, картины и сады – никуда не делось, но прежде дом Медичи был населен еще чемто, грандиозным и неосязаемым.

Мир в семье. Заботливость, пылкость, гордость за родных. Почтительность к предкам и надежды на потомков. Верность. Великодушие. Милосердие. Всему этому суждено было умереть вместе с Лоренцо. Пора великих миновала.

Так я размышляла, шагая по гулким коридорам дворца Я зашла в парадную гостиную, заглянула в молельню, украшенную фресками Гоццоли.[45] На восточной стене молельни я долго рассматривала два изображения того, кто позже сделался правителем Флорентийской республики. Художник воплотил наследника Медичи и в виде прекрасного юноши со светлыми локонами, восседающего на гордом скакуне, и смугловатым школяром с приплюснутым носом и в красной шапочке, почти затерявшимся среди сверстников.

Я думала о том, как жизненно верны оба этих портрета. Лоренцо был одинаково своим и среди принцев, и среди философов. Нахальный. Скрытный. Игривый. Бесстрашный. Простосердечный. Царственный. Скромный. Щедрый. Добрый.

Il Magnifico… Он вполне заслужил этот титул. И мне выпала честь любить такого человека. В этот момент он лежал на смертном ложе, и кровь разносила по его жилам истолченные жемчуга и алмазы. С последним вздохом он нашепчет тайну на ухо самому дьяволу, и тонкое кинжальное лезвие лжи отыщет неприметную брешь в сверкающей броне фальшивого праведника.

Лоренцо… Флоренция.

Вместе они пребудут вечно, до скончания веков.

Сидя в одиночестве в парадной гостиной, я слушала, как нарастает на улице рев толпы, нетерпеливо ожидающей возвращения Савонаролы. Усилием воли я сохраняла бесчувствие и душевную онемелость, понимая, что, позволь я себе выпустить изнутри хоть толику переживаний, моя связь с реальностью тут же пошатнется. Тогда мне, как нашему другу Силио Фичино, тоже привидятся битвы небесных призраков или, как той несчастной женщине, разъяренный бык в церкви. Для нашего общего блага, ради Флоренции и ради памяти о Лоренцо я не должна была лишаться здравомыслия. Свою скорбь я могла оставить на потом – потом у меня будет на нее довольно времени.

Толпа внизу оглушительно загудела – по ее реву я поняла, что вернулся настоятель. Коекак спустившись по лестнице и выйдя на площадь, я увидела, что вся улица запружена людьми, спешащими к монастырской часовне. Врезаясь в людскую массу и раздвигая ее, словно корабельный нос волны, я принялась прокладывать дорогу ко входу в часовню.

На ее ступенях царил приор, кипевший неистовым религиозным пылом.

– Чада мои! – выкрикнул он, мгновенно утихомирив шум толпы. – Я привез важные вести! Тиран Медичи скончался! Вы помните мои проповеди! Вы все помните, что я предсказывал его кончину на этот год!

Горожане начали перешептываться. Мои колени подкашивались, но я стойко ждала продолжения, обещавшего гораздо худшее.

– Когда я прибыл в его сатанинское логово в Кареджи, небеса полыхнули ярким огнем! Я содрогнулся при виде того пламени, хотя знал, что это знак Господень, ниспосланный мне, чтобы я спас сего грешника! В своей роскошной постели он корчился в муках – не столько телесных, сколько духовных, ибо он осознал, как богомерзко он прожил земную жизнь! Убоявшись умереть без покаяния и стеная от страха перед геенной огненной, тиран умолял меня отпустить ему грехи.

Я словно окаменела, слушая речь Савонаролы. В ней я надеялась распознать приметы того, что Лоренцо удалось выполнить свою миссию.

– Огненный сполох над Кареджи все тускнел, пока душа грешника покидала его тело. – Настоятель воздел руки к небесам. – Перед кончиной он попросил меня склониться к нему и прошептал мне на ухо исповедь, которой я не мог не поверить! – Савонарола прикрыл глаза, изображая экстаз. – И тогда свершилось чудо! Устами грешника со мной заговорил другой голос…

Над застывшей толпой повисла зловещая тишина.

– То был глас Божий!

Среди горожан раздались изумленные возгласы. Какаято женщина истерически зарыдала. Все наперебой шептали имя Лоренцо и восклицали: «Боже, сохрани!»

– Что сказал Господь? – выкрикнул ктото из толпы.

– Сие пророчество непременно сбудется, но всему свое время! – изрек Савонарола с чрезвычайной напыщенностью.

Я облегченно обмякла. Слова Лоренцо, которые он в последние минуты жизни нашептал на ухо этому нечестивому извергу, подобно метко выпущенным стрелам, все же настигли свою цель. Савонарола – как встарь, когда он сплошь и рядом нарушал тайну исповеди и из предсмертных признаний прихожан горазд был клепать свои поганые пророчества, – вновь взялся за старое и жадно ухватился за нити, из которых мы потихоньку плели наш заговор. Туман самовозвеличения застил ему глаза, и в нем приор не разглядел нас – подлинных ткачей полотна, коему суждено было сделаться его погребальным саваном. Воистину, всему свое время… Ожидание всегда тянется бесконечно, зато как приятно вкусить вожделенную награду за него!


ГЛАВА 34 | Синьора да Винчи | ГЛАВА 36