home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 34

Стойкость Il Magnifico побудила меня в последующие месяцы не уступать ему в храбрости. От нас зависело, жить или умереть нашей любимой Флоренции – я неустанно хваталась за эту мысль, понимая, как важно сейчас любой ценой сохранять присутствие духа. Выполнение нашего замысла исключало излишнюю слезливость, да и просто чувствительность казалась ненужной роскошью.

Через неделю после того, как наша немногочисленная компания перебралась в Павию, Леонардо привез туда ночью в повозке труп молодого мужчины. При жизни это был очень высокий человек с непомерно длинными конечностями и пальцами. Тело со всех сторон было обложено альпийским льдом, за который Лоренцо выложил кругленькую сумму.

Ни у кого не хватило решимости спросить, кто был этот бедняга, однако мы все догадывались, что подобное святотатство осуществилось лишь благодаря знакомствам Леонардо в морге миланской лечебницы. Мы с папенькой и Зороастром помогли ему перенести мертвеца в ателье и уложить на приготовленный загодя длинный стол. Тут же, у огромных окон, выходящих на юг, возвышалась громоздкая камераобскура. Для лучшей сохранности мы снова обложили труп остатками льда.

Вопрос, что использовать в качестве закрепителя, был до сих пор не решен. Не одну неделю мы с папенькой и Зороастром провели у алхимического очага, экспериментируя со всевозможными веществами – от битума до солей хрома. Наилучший результат давали соли. Из хромистого железняка, смешанного с содой и известью, получалась при обжиге хромистая соль; он же, но в сочетании с поташом и известью давал калиевую соль. Растворенный в кислоте осадок позволял варьировать яркость и четкость изображения на ткани. Самые жаркие споры разгорались вокруг кислоты, которую предстояло использовать, и наилучшей пропорции для смеси элементов, куда мы собирались добавлять яичный белок.

В тот вечер Леонардо беспрестанно заглядывал в лабораторию, любопытствуя, как у нас продвигается дело, и продвигается ли вообще. Все полученные результаты он заносил в записную книжку.

Ужинали поздно. Зарядил дождь. Леонардо не находил себе места от беспокойства, заявив, что для опыта необходимо не менее восьми часов яркого солнца. Он не притронулся к пище и застывшим взглядом смотрел прямо перед собой.

Уже улегшись в постель, я некоторое время отгоняла мрачные мысли, роясь в памяти и перебирая самые приятные воспоминания. В конце концов, чтобы хорошенько выспаться и набраться сил, я смешала себе настойку из мака и валерианы и проспала всю ночь как убитая.

На рассвете меня разбудил папенька. Как же мы обрадовались, увидев, что дождь почти перестал и солнце снова вступало в свои права!

Мы вместе спустились в мастерскую Леонардо. Покойник лежал на столе ничком, с руками, убранными под тело. Его спина была сплошь исхлестана, будто бы бичом. Под кожей, надорванной во многих местах, проступала темнокрасная плоть, но раны не кровоточили. Мне вовсе не хотелось знать, каким способом удалось достигнуть таких увечий, и молчаливо вознесла хвалу травам, принесшим мне столь мирный сон во время ночных истязаний.

– Дядюшка Катон, помогика мне, – увидев меня в дверях, позвал сын.

Я собралась с духом и подошла. Леонардо подал мне большой хлопковый тампон – такой же, какой сам держал в руке.

– Сегодня мы изготовим одну половину плащаницы – только вид сзади. Тело надо припудрить, – он указал мне на чашу с белоснежным порошком, – оно должно быть совершенно белым, чтобы отпечаток на холсте получился темным.

Леонардо улыбнулся мне, словно вселяя надежду. Мы с ним были соучастниками, творцами Великого Искусства – я и мой сын. Мы были обречены на успех, ведь мы все поставили теперь на карту.

Я принялась припудривать исполосованную спину мертвеца, а Леонардо тем временем занимался установкой восьми высоких зеркал, скрепленных меж собой шарнирами. Только что я собралась спросить у него, зачем они понадобились, как он подал знак подмастерью, и тот позвал нас с папенькой в алхимическую лабораторию.

– Надо спешить, – предупредил нас Зороастр.

Мы тщательно перемешали яичный белок с закрепителем – в конце концов мы сошлись на том, что им будет хромистая соль. Приготовив достаточную порцию раствора, мы окунули в него один конец холста и натянули его для просушки на раму. Еще накануне, перед сном, мы обнаружили, что лучший проявитель – это обыкновенная моча.

Затем общими усилиями мы аккуратно заправили натянутый на раму холст в камеруобскуру. Леонардо с Зороастром установили зеркальный восьмигранник между окнами и трупом. В довершение мой сын поместил позади отверстия идеально гладкую линзу, которую сам обточил специально для этого случая. Ожидая, пока солнце доберется до окон мастерской, он настолько сосредоточился на предстоящей задаче, так пылал от внутреннего нетерпения, что в эту минуту едва ли был здесь, с нами.

Наконец солнечные лучи хлынули в окна и попали на зеркала. Леонардо подкорректировал их погрешность, видимую только ему одному, и опыт начался. Я тут же оценила усиливающую роль зеркал, хотя всем сразу стало очевидно, что необычайно яркий свет и жара могут ускорить разложение трупа. Леонардо вздохнул с облегчением и выпроводил нас прочь из ателье.

– Теперь нам остается только ждать, – резонно заметил он. – Лучше пока уйти куданибудь, иначе эти восемь часов покажутся нам вечностью.

Мы послушались его и пошли на природу, решив пообедать al fresco[44] и прихватив для этой цели покрывала и подушки. Подходящее местечко нашлось на вершине одного из холмов, в уютной тени деревьев, спасающей от жаркого солнца. Леонардо не расставался с записной книжкой и лихорадочно зарисовывал в ней по памяти камеруобскуру, труп и зеркальный восьмигранник. Зороастр, непривычный к праздности вне боттеги, бесцельно слонялся рядом и доводил Леонардо до белого каления.

– Ты можешь посидеть спокойно? – злобно спрашивал маэстро у своего помощника.

– Позволь показать тебе коекакие осенние растения, – пожалев их обоих, предложил папенька Зороастру. – Их свойства ускоряют процесс разложения.

К вечеру ожидание сделалось невыносимым, и по дороге домой мы были не силах даже разговаривать друг с другом.

В мастерской, затаив дыхание, мы обследовали творение наших рук и обнаружили с большим облегчением и отчасти с изумлением, что на холсте запечатлелся некий темный призрачный образ. В нем были ясно различимы затылок, шея, плечи и силуэт спины с отчетливыми, почти черными отметинами, далее ягодицы, бедра и икры. Левая половина тела получилась менее отчетливой.

Леонардо не помнил себя от восторга: о подобном он и во сне не мечтал! От радости он тискал нас в объятиях и, когда плащаницу растянули для просушки, повлек всех в кухню, где нас уже ждал холодный ужин. Чтобы отпраздновать событие, Леонардо велел Зороастру почать новую бутыль с вином. Он уверял нас, что в этот день мы совершили чудо всему миру на удивление. Если бы Альберти видел нас в тот момент, то непременно поднял бы за нас тост, ведь даже сама Природа пожелала благословить нас – гениальных ее детей.

На следующее утро, войдя в мастерскую, я увидела мертвеца перевернутым лицом вверх. Его скрещенные спереди руки прикрывали гениталии. На теле трупа появились новые шрамы: проколы на запястьях и ступнях, словно от гвоздей, и разрез на боку, имитирующий рану от копья римского центуриона. Большие пальцы его кистей скрепляла нить, чтобы удерживать руки в одном положении, а ноги были уложены параллельно друг другу. Они оказались столь длинными, что решено было их немного согнуть, чтобы на столе уместилось все тело. Леонардо пришлось для устойчивости положить под колени покойника подпорки. Зная чувствительность сына, я искренне надеялась, что на этом отвратительные приготовления к опыту закончатся.

Однако слишком жаркое солнце пагубно воздействовало на труп уже не вчерашней давности. Когда заново установили у окон зеркала, наш бедный Иисус начал откровенно смердеть. Зороастр предложил обойтись сегодня без зеркал, но Леонардо высказал опасение, что оба изображения получатся неравнозначными.

На этот раз мы остались в доме и неотлучно находились рядом. Каждый час ктонибудь из нас вставал изза стола, за которым мы вели принужденную беседу, и шел проверить состояние мертвеца. За обедом никто почти ничего не ел, и, когда Леонардо вернулся из мастерской с вестью, что пока все в порядке, папенька, сочувствуя нашему отчаянному ожиданию, вдруг стал рассказывать.

– Я взял в жены красивейшую из индианок. – Его лицо разом смягчилось, а на губах заиграла улыбка. – К тому времени она успела овдоветь, хотя вовсе не была старухой – не то что я, – но и молодушкой я ее тоже не назвал бы. Я несколько лет путешествовал, прежде чем судьба привела меня в селение, где жила Майна – так ее звали. – Папенька пристально глядел на свою ладонь, словно держал в ней медальон с ее портретом. – Когда мы с ней познакомились, она уже считалась парией. Не подумайте, что неприкасаемой – это совсем иное. По рождению Майна принадлежала к верховной касте браминов и одиннадцати лет от роду была выдана замуж за человека, равного ей по положению. Но ее супруг оказался настоящим извергом, немилосердно избивал ее и всячески поносил, угрожая, что, если она ослушается его повелений, он позволит своей матери поджечь ее.

Я непонимающе захлопала глазами, и папенька пояснил:

– В Индии существует такой обычай – поджигать жен. Если свекровь недовольна невесткой, она запросто может облить бедняжку маслом и подпалить ее.

Папенька добился того, чего и ожидал: нас до того ошеломили дикие индийские обычаи, что мы напрочь позабыли и о нашем заговоре, и о трупе в мастерской.

– Свекровь потом, наверное, платит выкуп за содеянное? – предположила я.

– Нет, она остается безнаказанной. В Индии, видите ли, женщин хватает, и с ними не церемонятся. Вдовец всегда подыщет себе новую, более покорную супругу.

– Убийца не скрывается, и его никто не карает! – возмущено вскричала я.

– Если убита женщина, то да, – кивнул папенька. – Индусы верят, что только мужчинам от рождения дана душа, а женщины обретают ее лишь после свадьбы.

– Что за нелепица? – удивился Леонардо. – Ято думал, что в индийском пантеоне богов есть и богини…

– Есть, – подтвердил папенька. – Но на индийском континенте все так запутанно – я сам до сих пор толком не разобрался.

– А почему твоя жена стала парией? – поинтересовалась я.

– Наверное, мой ответ возмутит вас еще больше, – улыбнулся папенька с затаенной гордостью. – Муж Майны умер от лихорадки, которой она тоже заразилась, когда ухаживала за ним. Болезнь едва не свела ее в могилу, но Майна выкарабкалась. Однако, когда родственники мужа собрались кремировать его тело – в Индии покойников обычно сжигают, – они начали принуждать ее совершить «сути».

Мы воздержались от вопросов, зная, что папенька и сам не прочь ошеломить нас.

– Пока горит погребальный костер, добропорядочные индийские жены бросаются в него по доброй воле. – Он улыбнулся во весь рот. – Майна вовсе не отвергала этот старинный обычай. Она сказала мне, что охотно перешла бы в следующую свою инкарнацию, если бы ее супруг не был при жизни таким ослом.

Этот мрачноватый юмор вызвал у нас невольный смех.

– Отказом погибнуть в пламени Майна навлекла на себя презрение и мужниной, и собственной родни. Они все сочли себя опозоренными. Когда я приехал в их селение, Майна жила на городской окраине, перебиваясь тем, что продавала козье молоко хозяйкам, которые втайне сочувствовали ее беде.

– И она согласилась вместе с вами уехать из того злосчастного места? – догадался Зороастр.

– Она стала спутницей в моих скитаниях, – кивнул папенька, – моей провожатой, а когда я, сам коекак владея хинди, обучил ее итальянскому языку – еще и переводчицей. Она была поразительно красивой и, как вы теперь сами убедились, деятельной и своенравной женщиной. – Он улыбнулся Зороастру. – Майна очень напоминала мне мою дочку, мать Леонардо. Вместе с женой мы исходили вдоль и поперек всю Индию. В жизни у меня не было лучшего друга, чем она. – У него вдруг задрожал подбородок. – Майна была гораздо младше меня. Мне и в голову не могло прийти… – Он снова посмотрел на свои руки и надолго замолчал. – Что она уйдет раньше меня.

Папенька не глядел на меня, но я чувствовала, что вся его любовь и жизненные силы, подобно быстрым стрелам, летят и проникают в мое истерзанное сердце.

– Жаль, что ты не можешь написать ее портрет, – улыбнулся папенька Леонардо. – На Востоке не принято изображать смертных – чаще богов: о восьми руках, слоновьих хоботах или попирающими ногой человеческие черепа. – Он довольно усмехнулся. – Индия пришлась бы тебе очень по сердцу, Леонардо…

Поняв, что сейчас расплачусь, я сама вызвалась сходить в мастерскую. Осмотр мертвеца сильно меня удручил. Его тело пока оставалось нетронутым, зато лицо явно начало разлагаться. Губы съежились, обнажив устрашающий смертный оскал, а плоть на носу отстала от кости. Даже на мой несведущий взгляд, до окончания эксперимента было еще далеко, но дополнительные несколько часов под жарким солнцем неминуемо обрекали его на провал.

Я вернулась в столовую залу и поделилась со всеми обескураживающей новостью.

– Надо вынуть холст, – с готовностью поднялся и предложил Зороастр.

– Нет! – воспротивился Леонардо.

Его глаза лихорадочно заблестели. Он со всех ног кинулся в мастерскую, мы – за ним. Леонардо взобрался на крышку камерыобскуры и с величайшей предосторожностью заглянул внутрь.

– Кажется, на холсте пока нет никаких признаков химической реакции. Зороастр, принеси мне небольшой белый лоскут, живо!

– Что ты хочешь делать? – поинтересовалась я.

– Мы используем тело, но без головы.

Перед моими глазами поплыли ужасные образы. Одно дело – изувечить труп ранами и проколами, и совсем другое – лишить его головы!

– Сынок, – горячо зашептала я, пока Леонардо спускался по лестнице. – Нельзя же…

– Не волнуйся, мамочка – я, может, и вор кладбищенский, но, во всяком случае, не изувер. Успокойся и… доверься мне.

Как и накануне вечером, наш опыт увенчался отменным изображением. На светлом холсте проступили призрачные темные очертания груди и рук с отметинами от проколов, туловище, скругленные бедра и икры. На месте лица не было ничего. Маэстро оказался прав: раствор не успел отреагировать на солнечный свет и полностью отстирался в кипятке.

Нам всем не терпелось узнать, как же Леонардо собирается снабдить лицом почти готовое изображение на плащанице.

– Я сам буду позировать, – заявил он.

Мы молча уставились на него, не постигая его задумки.

– Осталось нанести на плащаницу лицо Христа. Где мне найти лучшую модель, чем я сам?

– Но это явное святотатство, разве нет? – осведомилась я.

– Ты отпетый богохульник, – согласился папенька.

– Этот розыгрыш понахальнее, чем даже взрывчатый мячик, – восхитился Зороастр.

– Ты дождешься, что тебя схватят! – резко пресекла я шутки подмастерья. – И сожгут на костре!

– Меня никто не узнает, – заверил Леонардо.

Он подвел меня к стене с натянутой сохнущей плащаницей.

– Посмотри сама. Выступы на теле, которых якобы касался саван, получились более темными. Таким же увидят паломники и мое лицо: линию носа, лоб с окровавленными отметинами от тернового венца, усы, бороду и скулы. Глазницы, скорее всего, выйдут совершенно незатемненными, а без глаз любое лицо узнать мудрено. Впрочем, надо сначала попробовать, да не один раз. Нам никак нельзя загубить почти законченное произведение.

Он меня ничуть не убедил. Мои материнские опасения не подчинялись доводам его рассудка, но мне ничего не оставалось, как согласиться продолжать эксперимент.

На следующий день мы уложили напудренного Леонардо на тот же стол, расположив обработанный кусок холста на месте незаполненного участка плащаницы. Зороастр принялся снова устанавливать зеркала.

– Самое трудное – пролежать восемь часов в полной неподвижности, – признался Леонардо. – Не пошевелить ни рукой ни ногой.

Это оказалось правдой. В первый день двухчасового опыта пудра то и дело проникала ему в ноздри. Леонардо чихал с такой мощью, что едва не падал со стола.

Выждав другой солнечный день, мы уже были гораздо осторожнее с пудрой. Папенька вел с Леонардо умиротворяющую беседу о том, как величайшие индийские мистики умели замедлять дыхание настолько, что по всем приметам казались окружающим мертвецами. Он не отходил от внука, руководя процессом неглубокого дыхания. После шести часов благополучного течения опыта в мастерскую вбежала бродячая кошка, какимто образом пробравшаяся в особняк, и вспрыгнула на живот Леонардо.

Вырванный таким немилосердным способом из состояния, близкого к трансу, Леонардо заверещал нечеловеческим голосом. Мы и сами завопили от ужаса, но, опомнившись, уже не могли удержаться от смеха… и разочарования. Впервые я увидела на лице сына выражение, близкое к отчаянию. Дни становились все короче, все меньше в них оставалось солнечного света, все чаще набегали на небо хмурые дождевые тучи.

Я застала сына склонившимся над тазом, в котором он смывал с лица и бороды пудру. Леонардо засмотрелся на свое отражение, потом тяжко вздохнул. Я явственно ощущала исходившую от него безысходность. В творчестве он не ведал неудач и не привык к ним, в любом затруднении находилось какоенибудь решение, очередной эксперимент всегда давал подсказку.

Леонардо плеснул в лицо воды и вдруг застыл, словно изваяние, в полусогнутой позе. Затем медленно выпрямился и уставился на свое отражение в зеркале. Пудра еще не сошла с его лица, но вся покрылась потеками. По бороде струились белые ручейки.

– Принесите пудру! – велел он так тихо, что одна я услышала его.

– Зороастр! – окликнула я подмастерье. – Будь добр, принеси Леонардо чашку с пудрой.

Тот кинулся выполнять поручение и в мгновение ока поставил требуемое перед своим наставником. Леонардо снова зачерпнул воды и плеснул на щеки, нос и лоб. Затем окунул руки в пудру и сильно прижал ладони к мокрому лицу, размазывая по щекам густую, похожую на гипс массу.

Я ахнула, поняв и оценив его задумку. «Что за божественный ум!» – подивилась я про себя.

– Посмертная маска, – тихо произнес Леонардо. – Снятая с живого человека. – Он обернулся и улыбнулся мне. Тестообразное месиво растрескивалось на его щеках. – Мы снимем гипсовый слепок с моего лица! – возвысив голос, объявил он папеньке и Зороастру. – Он будет абсолютно неподвижен. Ему не надо задерживать дыхание. А все двери мы закроем, чтобы ни одна кошка не пробралась! – Он разразился радостным смехом. – Почему я сразу до этого не додумался? – Леонардо по очереди обнял папеньку, помощника, потом меня. – Нам надо торопиться: никто не знает, сколько продержатся солнечные дни! Сейчас же езжай в Павию, – велел он Зороастру, – и привези бочонок с гипсом.

Тот сразу исчез.

– Если это сработает, то наша подделка тоже удастся, – сказал Леонардо. – У нас появится своя священная реликвия. Чем не вторая Лирейская плащаница с ликом Господа нашего… – Он ухмыльнулся. – Леонардо да Винчи…

Разумеется, все сработало наилучшим образом. В последний солнечный день ноября тысяча четыреста девяносто первого года наш хитроумный закрепитель запечатлел на ткани образ моего сына, соединенный с солнечным оттиском с тела неизвестного миланского покойника. Мы долго и скрупулезно выверяли положение гипсовой маски, снятой с лица Леонардо, однако на месте шеи все равно выделялась четкая разграничительная черта. Обнаружились и другие несоответствия – укороченный лоб и слишком высоко посаженные глаза, во всем остальном сходство с оригиналом было безупречным.

Поколдовав над плащаницей кистью, смоченной в закрепителе, и вывесив ее еще на день на солнце, Леонардо добавил к изображению длинные волосы. Затем, изготовив смесь из собственной крови и красноватого пигмента, он легкими мазками пририсовал кровавые пятна и потеки по линии тернового венца, вокруг раны от центурионова копья и на проколотых запястьях и ступнях. Превосходное знание анатомии оказалось в данном случае незаменимым.

Новая Лирейская плащаница вышла без единого изъяна.


ГЛАВА 33 | Синьора да Винчи | ГЛАВА 35