home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 33

Время летело, и мы более всего замечали его неудержимое течение по ухудшению здоровья у Лоренцо. Ему все реже удавалось скрывать от нас свои мучения. Влажность и прохлада миланского климата усугубили проявления подагры. Суставы Il Magnifico окостенели, он едва ходил и с трудом преодолевал ступени, еле поднимался со стула или с постели. Однако каждый день он делал над собой усилие и вставал на ноги, чтобы до конца присутствовать при осуществлении сложнейшей интриги, задуманной нами против бесовского Савонаролы.

Однажды к вечеру мы все собрались в бывшем бальном зале.

– Сейчас мы станем свидетелями грандиозного события.

Я, Лоренцо, Зороастр и мой отец стояли неподвижно, поддавшись волшебству торжественной речи Леонардо. В воздухе, словно тридцать лет тому назад на лугу близ Винчи, плясали пылинки.

– Мы составили заговор с целью одолеть самопровозглашенного владыку разорения. Если его не обуздать, он грозит уничтожить все, что нам дорого во Флоренции. Комуто наши действия покажутся богохульными, – Леонардо не удержался от улыбки, – даже самым завзятым богохульникам среди нас. Но иначе невозможно: цена бездействия может стать чудовищной. Лично я намерен сделать все, что от меня зависит, и надеюсь, что наша поспешность вполне оправданна.

– Мы все тебе очень признательны, Леонардо, – сказал Лоренцо. – А твои грезы и видения помогут нашему замыслу.

Неудавшуюся летательную машину кудато переместили. Леонардо подвел нас к столу с небольшим ящичком на нем. На коротком расстоянии от стола и на том же уровне от пола был установлен гипсовый женский бюст, на который из окна падали прямые солнечные лучи. Скульптура была расписана в яркие цвета: желтые волосы, красные лицо и шея, лазурное платье на плечах.

Леонардо, расхаживая тудасюда, предупредил нас, чтобы не вставали между окном и ящичком. С его губ не сходила загадочная улыбка, и я вдруг уверилась, что сейчас нам будет явлено настоящее чудо, возможно затмевающее собой даже его телескоп.

– Сам принцип мне понятен, – начал он, – но я пока не пытался изложить его на словах, поэтому сразу прошу прощения, если вдруг собьюсь в объяснениях. – Он указал на ящичек:

– Камераобскура – вовсе не мое изобретение. Альберти использовал нечто подобное для наблюдения за солнечным затмением. Подойдите сюда, только осторожно. Видите это отверстие? – В ящике со стороны, обращенной к изваянию и, судя по всему, металлической, была просверлена небольшая дырочка. – Я очень внимательно изучил строение человеческого глаза и могу сказать, что камераобскура имитирует наше зрение. В середине глаза тоже имеется такое отверстие. – Леонардо замолчал, подыскивая слова для выражения своих мыслей, а мы пока рассматривали отверстие, проделанное в тонкой металлической переборке. – Если мы ярко осветим какойнибудь предмет, – кивнул он на бюстик, – и его изображение, пройдя через крохотное круглое отверстие, попадет в абсолютно затемненное помещение, – его палец обозначил, что ящичек и послужит таким «помещением», – то это изображение запечатлеется на белой бумаге или ткани, расположенной там же, позади отверстия.

Мы с трудом следили за ходом его рассуждений, и Леонардо понял это по нашим вопросительным взглядам.

– Я, наверное, вас запутал, – умоляюще произнес он и, запинаясь, принялся объяснять заново:

– Под запечатленным изображением я имел в виду, что вы увидите освещенный предмет на бумаге или ткани – и его подлинный цвет, и силуэт, – только он получится уменьшенным… и вверх ногами.

Мы потрясенно молчали, не в состоянии задать даже простейший вопрос. Но через миг Леонардо вывел нас из мучительного затруднения, придав своим словам воистину волшебное истолкование!

Он снял с ящика крышку. На внутренней поверхности одного из боков, как раз напротив отверстия, был натянут белый лоскут. На нем мы увидели четкое повторение раскрашенного изваяния – те же желтые волосы, красное лицо и синие плечи, только портрет, как и предупреждал нас Леонардо, вышел перевернутым!

Появился Зороастр. Леонардо кивнул ему, и тот осторожно вынул из ящика заднюю стенку вместе с лоскутом и торопливо вышел из залы.

– Что он хочет с ним делать? – воскликнула я.

– Поднять идею камерыобскуры Альберти на новый уровень, – улыбнулся Леонардо. – Пойдемте.

Он привел нас в алхимическую лабораторию, где Зороастр водил над пламенем нескольких выставленных в ряд свечей лоскутком, вынутым из камерыобскуры.

– Перед опытом мы покрыли ткань яичным белком, – пояснил Леонардо. – Солнечные лучи, пройдя через отверстие, попадают на холст и, запечатлевая изображение, вступают в реакцию с белком.

– Холст обугливается, – придвинувшись ближе к Зороастру, заметила я.

– Да, но лишь там, где не произошло взаимодействия между белком и солнцем. Яйцо обеспечило ткани непроницаемость.

Я видела, как на холсте постепенно проступает выжженная метка – тот самый женский бюст. Лоренцо наблюдал молча, а папенька все повторял: «Дада, теперь понятно». Спустя мгновение Зороастр погрузил лоскуток в таз с водой и начал усердно тереть его, словно заправская прачка. Я даже начала опасаться за холст: он был совсем тонкий, и было бы жалко по неосторожности угробить результат опыта. Я украдкой бросила взгляд на сына, но он лишь произнес:

– Наберитесь терпения.

Меж тем Зороастр закончил приготовления и торжествующе расправил перед нами ткань, на которой запечатлелось изваяние. Оно больше не было цветным и напоминало теперь буроватую подпалину, но все его черты были ясно различимы: и контур прически, и линия плеч. Мы словно онемели.

– Pittura de sole,[43] – гордо объявил Леонардо.

– Живопись солнца, – ошеломленно повторил Лоренцо.

– Мы продолжаем экспериментировать, – с воодушевлением сообщил Леонардо. – Если для лучшего освещения предмета использовать направленные зеркала, а в камеруобскуру поместить фокусную линзу, то, не сомневаюсь, изображение получится более четким и правдоподобным.

– А я ко всему прочему уверен, что есть фиксажи и понадежней яичного белка, – добавил Зороастр. – Я уже пробовал заменять его гуммиарабиком и желатином, но все равно получается чтото не то. – Он скромно потупил глаза. – В конце концов, я ведь новичок в алхимии…

– Вот эти двое – лучшие из лучших в Италии. – Леонардо многозначительно посмотрел на меня и папеньку.

– Что же ты предлагаешь? – спросил Лоренцо. – Не рисовать подделку Лирейской плащаницы, а создать нечто наподобие pittura de sole? – Думаю, это выполнимо, – заверил Леонардо. – Только надо помочь ученым советом Зороастру. Однако такую работу следует выполнять в величайшей тайне и, разумеется, не здесь.

– Ты знаешь подходящее место? – заинтересовался Лоренцо.

– И еще какое! В Павии, в двадцати милях к югу. Il Moro не раз посылал меня туда делать слепок для его конной статуи. Я видел там хороший особняк, сейчас он пустует. В уединенном месте, много комнат и покоев, и один довольно просторный – отличная получится мастерская!

– А кто владелец? – нетерпеливо спросил Лоренцо.

– Молодой дворянин, в пух и прах проигрался в карты.

– Расскажешь мне, кто он такой. Я предложу ему такую цену, от которой не отказываются, – заявил Лоренцо и, обернувшись ко мне, добавил: – Ах, Катон! Что за чудосына произвела на свет твоя сестра!

Особняк был выкуплен, и Зороастр отправился в Павию, чтобы оборудовать там к нашему приезду боттегу и алхимическую лабораторию. Благодаря щедрости Лоренцо все необходимое сделалось доступным в поразительно короткий срок. Леонардо тем временем осуществлял – в тайне даже от всех нас – некие «антибожественные» приготовления, совершенно необходимые, по его словам, для успеха затеи с плащаницей.

В день отъезда в Павию меня разбудил отчаянный вскрик Лоренцо. Я тут же вскочила с постели и увидела, что мой возлюбленный сидит на постели в ночной рубашке, свесив ноги, и яростно колотит себя кулаками по ляжкам.

– Я совсем не чувствую ног, – печально посмотрев на меня, вымолвил он. – Не могу пошевелить ими.

Я опустилась перед ним на корточки и принялась сильно растирать сначала икру одной ноги, затем взялась за другую. От моего взгляда не укрылось, какой нехороший оттенок приобрела кожа на ногах Il Magnifico – местами буроватосинюшный, похожий на кровоподтек, а местами мертвеннобледный. Его колени до того распухли, что я не решилась притронуться к ним.

Я запретила себе проливать слезы и терять спокойствие и бодрость духа, хотя внутри меня все выло от ужаса. Я храбро улыбнулась Лоренцо и заметила на его лице странное выражение, словно он прислушивался к некоему отдаленному звуку.

– Не переставай, Катерина… Растирай дальше. Я начинаю коечто чувствовать в правой ноге, елееле…

Я с удвоенной силой принялась тереть его икры. Он кивнул сам себе и слабо улыбнулся.

– Вот оно. Боль. – Он поперхнулся от смеха:

– Небывалое дело! Я счастлив оттого, что мне больно!..

Я не отступилась, пока чувствительность полностью не вернулась к Лоренцо, и он опять смог шевелить пальцами, сгибать ноги в лодыжках и коленях. Но нездоровый цвет кожи вопреки моим стараниям остался.

– Тебе теперь надо отдохнуть, Лоренцо. Ложись в постель.

– Нет, мне надо пройтись.

– Дорогой мой, прошу тебя…

– Я должен знать, Катерина, могу я ходить или нет!

Обхватив Лоренцо рукой за плечи, я помогла ему подняться, и – о чудо! – он сделал несколько шагов, пусть и очень медленных. Затем он велел мне отпустить его, и я с огромной неохотой повиновалась: в тот момент я готова была поддерживать любимого до скончания веков.

Я отняла руки. Лоренцо выпрямился и с превеликим усилием шагнул самостоятельно, затем еще и еще.

– Лоренцо, – окликнула я его. Он обернулся. – Пожалуйста, сядь. Ты доказал, что можешь ходить. Не надо переутомляться.

Лоренцо еле дотащился до ночного столика и, морщась от непереносимой боли в коленях, опустился на стул. Некоторое время он сидел молча, очевидно решая, как быть дальше. Я давно изучила это выражение его лица.

– Катерина, – вымолвил он наконец. – Вели принести мои дорожные сундуки.

– Что ты задумал? Лоренцо, тебе нельзя сегодня ехать в Павию! Не в твоем состоянии!

– Я еду не в Павию, любовь моя. Я возвращаюсь домой, во Флоренцию.

– Во Флоренцию!..

Он снова замолк, спокойно чтото обдумывая. Мои мысли, напротив, метались в беспорядке, будоражили рассудок.

– Я должен вернуться во Флоренцию, чтобы выполнить мою миссию в нашем общем замысле. Ты сама знаешь, в чем она состоит.

Я упрямо качала головой: я слышать ни о чем не хотела. Но Лоренцо не отступал:

– Я должен умереть, Катерина.

– Нет! – возразила я и зарыдала, не сходя с места.

В тот момент у меня словно тоже отнялись ноги, и я не могла даже подойти к нему.

– Если на смертном одре мне не удастся сказать Савонароле то, что следует, наш заговор окончится ничем. Мне казалось, что ты это понимаешь не хуже меня.

– Но ты не умрешь! – закричала я. – Зачем тебе умирать?!

– Подойди ко мне, – очень ласково позвал он.

Я приблизилась и опустилась у его ног. Лоренцо отвел с моего лба намокшие волосы и нежно погладил меня по голове. Я была рада, что он не видит моего лица.

– Я слабну день ото дня, – вымолвил он. – Суставы, руки и ноги – это все ерунда. Тело отказывается служить мне, я это чувствую. Ты сама знаешь, что это так…

– Все мои лекарства были бессильны! Но почему?! – причитала я.

– Все дело в крови. Это недуг всех Медичи: не только мои отец и дед скончались от него – и их братья тоже. Если бы Джулиано дожил до преклонных лет, болезнь сразила бы и его. – Голос его пресекся:

– Мне остается только молиться за сыновей…

– Разве непременно надо ехать сегодня? Можно пока отложить…

Я взглянула на Лоренцо – его лицо было так же мокро от слез, как и мое.

– Нельзя. Один Бог знает, как мне тяжело расстаться с тобой. Ты – мое сердце, Катерина, у нас общая с тобой душа. Но если я сейчас не поеду… Флоренция погибнет. – Он тыльной стороной руки погладил меня по щеке. – Я дам тебе обещание, а ты сама знаешь, как крепко я держу свое слово.

– Знаю…

– Мы увидимся с тобой еще раз – в этой жизни. Когда подойдет мой срок, я пришлю за тобой, и ты приедешь ко мне, без промедления. Только не в карете – верхом гораздо быстрее. – Он отвел глаза:

– Ты будешь нужна мне перед кончиной…

– Ты вправду дождешься меня?

– Я же дал слово.

– Лоренцо, любимый мой… – Я утерла глаза. – Как же я буду жить без тебя?

– Воспоминаниями, Катерина, – прошептал он. – Двадцать драгоценных лет… Не многие любовники обладают подобным богатством. – Он вдруг весело улыбнулся, словно припомнив чтото.

– Что? – спросила я.

– Первый твой приезд в Кареджи. Созерцальня.

– Ты открыл мне дверь… – кивнула я, – в целую вселенную.

– А у тебя? – заинтересовался он.

– Твое лицо в тот момент, когда Катон впервые снял перед тобой грудные обвязки, – не задумываясь, ответила я.

Лоренцо рассмеялся, и в его глазах блеснула искренняя радость.

– Тебе, Катерина, надо жить во что бы то ни стало. В этом я всецело полагаюсь на тебя – и на тебя, и на Леонардо, и на твоего отца. Доведите дело до конца. Сколько это займет времени, пока неизвестно. Приор умен, но насчет значительности своего разума он все же обманывается. И в его броне есть брешь, как сказал Родриго.

Нельзя было бесконечно пестовать боль и печаль. Я встала.

– Пойду предупрежу Леонардо.

Лоренцо вдруг схватил меня за руку и прижал ее к своей щеке.

– Россыпи драгоценностей… – прошептал он и отпустил меня.

Я закрыла дверь в его спальню, и этому звуку, громкому, бесповоротному, тоже потом нашлось место в моей сокровищнице воспоминаний. Лоренцо… Как жестоко обошлись с нами парки…

Мне осталась память – только и всего.


ГЛАВА 32 | Синьора да Винчи | ГЛАВА 34