home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 32

– Мое сердце бьется так сильно, что вотвот выпрыгнет из груди, – призналась я Лоренцо.

Мы въехали в Милан через южные врата. Бремя лет все тяжелее сказывалось на мне, но предвкушение встречи с Леонардо после едва ли не десятилетней разлуки будто снова вернуло мне молодость. Мы приехали сюда вдвоем с Il Magnifico в удобной закрытой карете, в которой он теперь обычно путешествовал. Путь от Чианциано до Милана занял три дня, и мой возлюбленный вдоволь настрадался от вездесущих дорожных ухабов и рытвин.

Я раздвинула оконные шторки и по городскому шуму и многоголосью убедилась, что жизнь и торговля в Милане, почемуто расположенном, несмотря на величину и значимость, вдали от рек и озер, более того, воздвигнутом для пущей безопасности на высоком холме, бьют ключом. Его улочки, узкие и довольно грязные, напоминали запутанный лабиринт, нисколько не похожий на строгий порядок флорентийских проспектов. Дома здесь строили из серого камня и рыжеватобурого кирпича, некоторые насчитывали не одно столетие, другие успели обзавестись прекрасными новыми фасадами. Там и сям пестрели зеленью и цветами ухоженные садики. По дороге нам пришлось протрястись по бессчетным мостикам, перекинутым через неширокие каналы.

– Катерина, взгляни направо.

На красивом современном строении значилась вывеска: «Банк Медичи».

– Будь добра, предупреди кучера, чтобы здесь не останавливался.

Я исполнила его просьбу – наше прибытие в Милан оставалось тайной почти для всех. Мы проехали еще несколько кварталов и оказались на большой площади.

– Сейчас увидишь, – подготовил меня Лоренцо. – Дуомо всех ошеломляет.

Невзирая на готовность удивляться, я все же невольно разинула рот при виде исполинского собора, завораживавшего и нежной окраской белорозового мрамора, и затейливостью декора. Возносящиеся ввысь шпили и контрфорсы, увенчанные стройными остроконечными башенками, создавали иллюзию французского кружева – какой контраст с угрюмыми аскетичными фасадами флорентийских церквей! Такое можно было вообразить себе разве что в видениях, навеянных гашишем.

– Готское влияние, – едва слышно произнес Лоренцо.

Я поняла, что он очень ослабел в дороге.

– Мы почти приехали, любимый, – подбодрила я его. – Леонардо живет на южной оконечности Кафедральной площади.

Наш скромный кортеж пересек ров и сквозь ворота крепостной стены въехал на просторный мощеный двор. Портики по периметру кичливо нависали над длинным рядом стойл. Высокая каменная башня отбрасывала спасительную тень. Леонардо в письмах пояснял мне, что обосновался в старом герцогском особняке: Il Moro облюбовал себе другой, а прежний уступил ему. Несмотря на некоторую обветшалость и отсутствие придворной суеты – неотъемлемой принадлежности всех знатных особ, – колоннады галереи попрежнему поражали своим величием.

«Леонардо держит боттегу в герцогском дворце!» – подивилась я про себя.

– Мамочка!

Услышав знакомый голос, я распахнула дверцу кареты и тут же оказалась в крепких сыновних объятиях. Вдохнув свежий запах розовой воды, я сразу успокоилась, но окончательное умиротворение ощутила, лишь разглядев сына как следует: его добрые меланхоличные глаза, прихотливый изгиб чувственных губ, высокие скулы и тонкий аристократический нос. Роскошная волнистая шевелюра свободно ниспадала ему на плечи, и я в который раз благоразумно удержалась от укоров по поводу окладистой бороды, с которой он, повидимому, окончательно сжился. Но мне не нравилось то, что волосы почти полностью скрывали красоту его лица. Зато какой дорогой и модный был у Леонардо наряд! На его высокой широкоплечей фигуре превосходно сидел искусно сшитый из яркожелтого атласа колет, чулки светлее тоном красиво обтягивали мускулы ног. Вдобавок я впервые приметила на его руках кольца – по одному золотому гладкому кольцу на каждом пальце.

– Ты, дядюшка, все такой же красавец! – заявил Леонардо громко, чтобы слышал подошедший приветствовать нас Зороастр.

Подмастерье, так и не изменивший черному цвету, помог Лоренцо выбраться из кареты и дал возничим указания относительно дорожной клади и лошадей. Мой сын обнялся с Il Magnifico, и я увидела, как в его чертах на миг запечатлелась искренняя печаль сопереживания страданиям давнего друга. Зная, впрочем, что мой возлюбленный не потерпит ни малейшей жалости к себе, он тут же радушно заулыбался Лоренцо и предложил:

– Пойдемте, я покажу вам свои хоромы.

Вместе с Зороастром они ввели нас в помпезные двери парадного входа, и мы оказались в необъятном зале с высокими потолками, из которого вели коридоры в многочисленные флигели.

– Однажды в северное крыло на время подселили герцога Джана с Изабеллой, – рассказывал Леонардо. – Занимательные, признаюсь, были соседи! Очень сердились на Il Moro – и догадываюсь, что поделом – за то, что их выгнали из королевской резиденции и вынудили жить рядом с придворным живописцем.

– Еще бы, так оскорбить законного правителя Милана! – согласился Лоренцо.

– А теперь? – не выдержала я.

– А теперь их услали еще дальше от двора – в Павию.

– Безжалостный у тебя покровитель, Леонардо, – заметил Лоренцо. – Хорошо, что к тебе благоволит Il Moro.

Затем мы осмотрели studioli – ряд комнатмастерских, предназначенных для самой разнообразной деятельности. В одной перетирали краски и варили глазурь, в другой обтачивали и полировали куски стекла, превращая их в линзы, третья вмещала различные механизмы и устройства – от шкивов с канатами и лебедок до мелких винтиков и болтиков.

Проходя мимо лаборатории, по виду явно алхимической, мы увидели в ней юного ученика – тот оживлял едва тлеющий очаг, лениво ворочая рукояткой мехов.

– Пошевеливайся же, Марко! – крикнул Зороастр и пошел к мальчику, который заранее съежился в ожидании нахлобучки.

– Мы не все посмотрели, – поторопил нас Леонардо. – Впереди еще столько всего!

Мы продолжили путь по коридору. Леонардо распахнул дверь в просторную комнату, оказавшуюся гардеробной, забитой причудливыми красочными одеждами – мужскими, и женскими, и даже звериными, с перьями и остроклювыми масками, абсурдными и прекрасными одновременно. Меня с неудержимой силой потянуло в эту комнату, и Леонардо последовал за мной.

– Ты ведь знаешь, что я церемониймейстер у Il Moro, – пояснил он.

– Ах, это для спектаклей!

– И для свадебных шествий. Нынче у нас что ни день, то свадьба: у Лодовико с Беатриче д’Эсте, у Джана с Изабеллой. А сейчас мы готовим празднества по случаю венчания Бьянки Сфорца.

– Зрелище, я думаю, будет незабываемое, – подошел к нам Лоренцо. – Владыка Священной Римской империи женится не каждый день. Ты видишь Максимилиана хоть изредка?

– Нет, только деньги, которые он высылает в оплату портрета невесты.

Выйдя из костюмерной, мы вслед за Леонардо двинулись из коридора по сводчатому проходу, приведшему нас в зал воистину необъятной величины – не менее двухсот пятидесяти локтей в ширину, а в длину, по моим догадкам, раз в шесть больше.

– Это бывший танцевальный зал, – подсказал Леонардо.

Его высокий сводчатый потолок поддерживали с четырех сторон колонны вдоль стен. Впрочем, от былых монарших развлечений здесь ничего не осталось – ныне зал превратился в мастерскую, в истинный полигон для творчества.

Я подошла к одной из стен, сплошь облепленной набросками фонтанов и гидравлических устройств, соборных куполов и двухуровневых поселений. Я увидела рисунки самострелов величиной с дом и устрашающих колесных машин для ведения боя, оснащенных крутящейся четверкой острых лезвий.

На столах были расставлены деревянные модели кранов, лебедок и акведуков. В углу притягивала взгляд загадочная конструкция из восьми больших квадратных зеркал, скрепленных меж собой в правильный восьмиугольник.

В мастерской с усердием трудилось множество учеников – каждый на своем месте. Младшие подметали пол, те, что постарше, натягивали и прибивали холст к ивовой раме. Самый опытный – по виду уже подмастерье – накладывал грунт на картон для будущего живописного полотна.

Более половины зала занимали леса вокруг грандиозной по величине скульптуры коня, вставшего на дыбы. Леонардо действительно писал мне, что получил заказ на конное изваяние, завладевшее всеми его помыслами.

– Странно, что ты занялся скульптурой, – высказался Лоренцо, словно прочитав мои мысли, – хотя из всех твоих нынешних затей эта менее всего меня удивляет.

Конь был и вправду великолепен. Даже сквозь подмости, где ученики, балансируя на узких балках, шлифовали те или иные его части, были различимы сила и изящество мускулатуры благородного животного и даже особенная гордость в его удлиненной морде и трогательном взгляде.

– Как только закончу глиняный слепок, отолью статую в бронзе, – объяснял нам Леонардо. – Вот где головная боль для меня – спроектировать само литье! – Он нетерпеливо притопнул ногой. – Я задумал отлить коня цельным куском, но он такой огромный, что придется рыть котлован, а саму форму опустить туда вверх ногами. По углам я поставлю четыре печи, и расплавленный металл по трубочкам потечет в конское брюхо, вытесняя воздух через отверстия в копытах.

На стенах были развешаны эскизы железного каркаса для конской головы. На других, как я поняла, Леонардо изобразил хитроумное деревянное приспособление, с помощью которого намеревался переправить готовый слепок из боттеги к котловану для литья.

– В чем же трудность? – спросил Лоренцо.

– В грунтовых водах. Верх статуи окажется в угрожающей близости от миланских подземных потоков. Если к форме проникнет влага, то весь замысел может окончиться крахом. – Леонардо улыбнулся. – Но все будет хорошо – и не иначе! Я не ради того так стараюсь для Il Moro, чтобы оплошать.

Вдруг залу огласил истошный вопль, отдаваясь под самым потолком, и мы разом обернулись, чтобы увидеть его источник. Им оказался прехорошенький мальчишечка лет десяти с чудной копной мягких белокурых локонов. Одет он был, не в пример прочим ученикам, в алые шелка. Проворно спрыгнув с подмостей, он кинулся наутек, спасаясь от рассерженного старшего товарища. Тот погнался за ним с криком: «Отдай же, бесенок!» – и оба тотчас юркнули под арку. Мы изумленно посмотрели на Леонардо.

– Кто это? – спросила я.

На лице сына появилось сконфуженное, незнакомое мне выражение – сумбурная смесь умиления, раздражения и любви.

– Салаи, – лишь покачал головой он.

– Салаи? – удивился Лоренцо. – Поарабски это, кажется, значит «дьяволенок»?

– Весьма подходящее для него прозвище, – подтвердил Леонардо.

Я молча ждала от сына дальнейших объяснений.

– Я лишь недавно взял его в ученики, – добавил Леонардо.

– Шикарно же ты разодел своего ученика, – заметила я.

– Давайте поговорим о нем попозже. Мне еще столько хочется вам показать…

– А здесь что? – спросил Лоренцо, указывая на другую половину зала, на пространный холст, покрывавший высокую прямоугольную конструкцию.

Леонардо подошел к ней и без колебаний сдернул ткань, обнажив непонятный, но в высшей степени потрясающий агрегат. Мы с Лоренцо, оторопев, принялись обозревать приспособление, состоящее из двух пар тонких перепонок, перекрещенных наподобие стрекозиных крыльев. Посреди высилась открытая деревянная гондола с рычагами у днища и крупными шарнирами вверху. Всю конструкцию скрепляла система шкивов и канатов.

Леонардо без лишних слов влез в самую середину устройства, поставил ноги на педали, руки всунул в петли, приделанные к крыльям, а голову пристроил на холстяной перевязи. Затем он начал быстробыстро перебирать ногами, поднимая и опуская при этом руки. Крылья пришли в движение – сначала нехотя, но их размах становился все шире.

– Он задумал взлететь, – шепнула я Лоренцо.

– А это, выходит, летательная машина? – невозмутимо спросил Il Magnifico.

Шарниры над головой Леонардо вращались с невообразимой скоростью, крылья вздымали вокруг нас ветер.

– Смотри же, Лоренцо! – воскликнула я, указывая на основание конструкции.

Весь агрегат волшебным образом пусть и едва заметно, но все же оторвался от пола и на несколько мгновений завис в воздухе. Но Леонардо, очевидно, уже подустал, потому что взмахи крыльев замедлились, и гондола с громким скрипом осела на прежнее место. Леонардо высвободился из петель и вылез наружу, красный и запыхавшийся. Я подошла к нему.

– Ты никогда не перестанешь изумлять меня.

– Он поднялся в воздух, – с недоверчивым видом произнес Лоренцо.

– Поднялся, да, – подтвердил Леонардо, – хотя теперьто я знаю точно, что летать он не может – слишком тяжел. Но у меня есть и другие задумки, более способные к парению. А этот аппарат был моим первым опытом. – И Леонардо жестом велел двум ученикам снова прикрыть летательную машину холстом.

– Пишешь ли ты картины? – поинтересовался Лоренцо.

– О да. В основном портреты: Беатриче и еще один, очень неплохой, – Чечилии, любовницы Il Moro. Она от него в тяжести.

Леонардо прошел под арку и пригласил нас подняться вслед за ним по парадной лестнице. Лоренцо с трудом одолел несколько ступенек. Леонардо взял его под локоть и подбодрил:

– Еще чутьчуть.

Сын провел нас в наши покои, в славные времена расцвета дворца, без сомнения, принадлежавшие герцогу Галеаццо и Боне. Даже в нынешнем запущенном виде они немногим уступали нашим гостевым палатам в Ватикане.

– У меня своя кухарка, – улыбнулся Леонардо. – Джулия – настоящая искусница и потакает всем моим извращенным прихотям. Она божественно стряпает куриный суп с овощами. Давайте сегодня отужинаем вместе… если вы будете в силах. – Он озабоченно покосился на Лоренцо.

Тот, в свою очередь, любовно поглядел на меня и сказал:

– Мне бы только передохнуть немного… Пусть твоя мама поврачует мои старые колени своими заботливыми ручками.

Я снова обнялась с Леонардо, и он нежно поцеловал меня в макушку.

– Не могу поверить, что вы решились приехать. Тем более вдвоем. Мне больше нечего желать.

Он ушел, прикрыв за собою дверь.

– Благодарю тебя, любимый, – с признательностью сказала я Лоренцо. – Как хорошо, что ты привез меня сюда.

Вечером мы сошли вниз на ужин. В обеденном зале нас ожидал длинный стол, за которым хватило бы места для всех учеников боттеги, но накрытый всего на четверых. На тонкой белоснежной скатерти были с отменным вкусом расставлены незатейливые тарелки с приборами и вазы со свежими цветами всех оттенков.

Мой сын учтиво предложил Il Magnifico место во главе трапезы, но тот отказался.

– Это твой дом, Леонардо, тебе в нем и распоряжаться. – Лоренцо с улыбкой огляделся. – Ты теперь, как настоящий король, живешь в собственном дворце, так что сам и садись во главе стола.

Я заметила, какой польщенный вид сделался у Леонардо. Он был явно горд своими достижениями.

– Кого же мы ждем? – спросила я.

– Салаи.

– Дьяволенка?

– Я расскажу вам о нем сейчас, пока его здесь нет. – Леонардо вновь смутился, помолчал и потом признался:

– Салаи – мой родной сын.

Я сидела ошеломленная, не в силах вымолвить ни слова, но вовсе не от огорчения. Новость и вправду застала меня врасплох. Получалось, что Леонардо давно стал отцом, а я – бабушкой.

– Как же это вышло, Леонардо? – спросил Лоренцо. – Ты ведь никогда даже не упоминал о нем?

– Я и сам лишь в этом году узнал о том, что он живет на свете. – Леонардо снова надолго замолк. – Когда я впервые прибыл в Милан, Il Moro окружил меня всяческой заботой. – Он поглядел на Лоренцо:

– Все благодаря вам. Доброта герцога простиралась так далеко, что он даже уступил мне одну из своих куртизанок.

Мой сын редко краснел, но сейчас ему было явно неловко пересказывать эту историю.

– В ту пору у меня долго не было ни любовников, ни любовниц, а та девушка – ее звали Челеста – была очень красивой. И ее нрав походил на твой, мамочка… – Сын улыбнулся, вспоминая. – Я начал писать с нее одну из своих мадонн… – Он вдруг уставился в тарелку. – Она влюбилась в меня и, пока я рисовал ее, отвергала всех прочих посетителей. Даже самого Il Moro. – Леонардо снова улыбнулся. – Если бы Челеста не лишала тогда герцога своих милостей, я мог бы подняться в его глазах быстрее и гораздо выше. Но наконец Мадонна была закончена. Сам я, по правде сказать, был к Челесте равнодушен и к тому же… – Он застенчиво потупился, словно выдавая постыдную тайну. – Зороастр сходил с ума от ревности. Вскоре она уехала из Милана, и я зажил как прежде. – Леонардо откинулся на спинку сиденья и издал глубокий вздох. – А в прошлом году сюда явился некий коротышка, которого я знать не знал, и изъявил желание побеседовать со мной. Я решил, что он пришел с какимто поручением. – Леонардо улыбнулся печально. – Так оно и оказалось, только я не ожидал ничего подобного. Он поведал мне, что недавно скончалась его жена Челеста. В молодости она слыла первой красавицей – да такой, что, несмотря на ее неблаговидное прошлое при герцогском дворе и невзирая на маленького сынка, которого она звала Джакомо, этот человек счел себя счастливцем, когда она согласилась отдать ему руку. По его словам, поначалу их совместная жизнь протекала вполне благополучно. Он воздерживался от расспросов об отце мальчика, а Челеста об этом ни разу не заговаривала, и он справедливо рассудил, что ее ремесло до замужества, возможно, не дало ей самой возможности знать о нем. – Леонардо возвел глаза к потолку и с укором поморщился. – Мир в их семье пошатнулся вместе с первыми шагами Джакомо. Он рос сущим сорванцом, по пригожести сравнимым с матерью, но совершенно неуправляемым. Челеста же потворствовала сыну во всем и не позволяла мужу наказывать его за провинности. Джакомо все больше своевольничал и безобразничал, и муж с женой постоянно препирались изза него. Отчим, как ни старался, так и не смог полюбить чужого отпрыска. А потом Челеста занемогла – у нее нашли рак груди. На смертном одре она призналась мужу, кто был отцом Джакомо, и назвала мое имя. К тому времени, разумеется, я уже был известным в Милане живописцем. Тогда муж Челесты пришел ко мне, рассказал обо всем, и я ему безоговорочно поверил. – Леонардо необыкновенно задушевно улыбнулся мне. – У меня все это время был сын. – На его глаза набежали слезы. Он покачал головой. – Так я и усыновил его. Заплатил его отчиму. – Он хохотнул. – Но Джакомо оказался еще хуже, чем мне описали. Я в жизни не видел такого испорченного ребенка. С виду он чудо как хорош, и многое в нем напоминает мне его мать, но он лгунишка и воришка. И до сих пор, по крайней мере, я не заметил в нем ни интереса, ни способностей к искусству. От его крика голова идет кругом… и он постоянно всем грубит.

– А каковы его хорошие стороны? – мягко осведомился Лоренцо. – Ведь даже у самого отъявленного сорванца найдется парочка достоинств…

– Помимо красоты? – Леонардо на минутку задумался. – Он снисходителен к чужим недостаткам. Умеет хранить тайны. И еще… – Он сжал губы, словно не желая высказать лишнее. – Джакомо любит меня. Он признает во мне отца.

– Когда же мне дозволят повидаться с внуком? – Я с улыбкой взяла сына за руку.

Леонардо утер остатки слез.

– Пока что, как ты понимаешь, он будет тебе «внучатым племянником».

Он высморкался и позвонил в колокольчик. Дверь приоткрылась, и в нее просунула голову краснощекая толстушка.

– Джулия, вот мой дядюшка Катон и Лоренцо де Медичи.

– Рада знакомству с вами, почтенные синьоры, – довольно равнодушно ответила кухарка. – Нести ли ужин, маэстро?

– Не позовешь ли ты сначала Салаи?

– Совсем недавно я видела его во дворе, – закатила глаза Джулия. – Он там по локти перемазался в навозе!

– Вели ему почиститься и прийти сюда, – беззлобно ответил Леонардо, очевидно не умевший сердиться на свое чадо. – А мы пока можем приняться за суп.

В ожидании Салаи мы почти расправились с закуской. Озорник поспешно вошел, едва ли не вбежал в зал, запечатлел на щеке Леонардо поцелуй – то ли в залог привязанности, то ли от скуки – и плюхнулся на пустой стул рядом с Лоренцо. Я сидела наискось от него и с удовольствием рассматривала внука. Он успел переодеться после прогулки, но на его лбу попрежнему красовалась грязная клякса Его выпученные губы казались полнее, чем у Леонардо, зато удлиненный тонкий нос и красивые, широко расставленные карие глаза были явно отцовскими. Копна белокурых завитков тоже напомнила мне о сыне в раннем детстве, хотя Салаи, по новым обычаям, был довольно коротко острижен.

Внук не сводил с меня пристального взгляда.

– Это твой двоюродный дедушка Катон, – пояснил мальчику Леонардо. – А рядом с тобой сидит очень важный гость из Флоренции, Лоренцо де Медичи.

Салаи метнул на меня дерзкий взгляд и повернулся к Il Magnifico.

– Ты что, богач? – спросил он.

– Пожалуй, нет в Италии человека богаче меня, – едва сдержал улыбку Лоренцо.

– А сокровищница Il Moro, говорят, вся забита сундуками с золотом, и с алмазами, и с жемчугами, и с рубинами. А еще у него такая груда серебряных монет, что даже олень через нее не перепрыгнет!

– Салаи… – попытался урезонить сына Леонардо.

– Но я хочу знать, кто из них богаче! – вскричал тот.

– Зачем тебе это? – поинтересовалась я.

– Затем, – важно ответил проказник, – что мне нужно сейчас выяснить, кто будет моим покровителем, когда я вырасту.

– Маэстро признался нам, что у тебя нет особой тяги к искусству, – возразила я.

– Подумаешь! – ответил неунывающий Салаи. – Был бы хоть какойнибудь талант, а покровитель найдется!

– Может, придворным шутом попробовать? – предложил Лоренцо.

Салаи разинул рот и поглядел на отца:

– А и вправду! Я могу стать придворным шутом!

– Да, дурачок из тебя выйдет отменный, – согласился, не поведя бровью, Леонардо.

– Знаешь ли ты, – обратился к мальчику Лоренцо, – что при королевских дворах только шутам дозволяется говорить то, что им вздумается и на любую тему – лишь бы выходило смешно – и никто их за это не наказывает?

Салаи с гиканьем спрыгнул со стула и принялся отплясывать вокруг стола задорную тарантеллу, сопровождая ее не слишком пристойной для его возраста песенкой. Он один поднял столько шума, что Джулия снова просунула голову в дверь, укоризненно наблюдая за его проделкой. Под конец танца Салаи пару раз прокрутился волчком и довольно ловко перекувырнулся в воздухе, приземлившись прямехонько к ногам Лоренцо, улыбнувшись ему до ушей.

– Так и быть, беру тебя в шуты! – воскликнул Il Magnifico.

Мы радостно загалдели – все, кроме Джулии. Она неодобрительно покачала головой, проворчав: «Зря вы ему потакаете», и удалилась к себе в кухню.

– А теперь садись и ешь, – строго велел сыну Леонардо.

Мальчишка чутьчуть поклевал салат, а затем уставился на меня. Он смотрел не отрываясь, но я и не думала отводить взгляд. Салаи был мастер играть в гляделки: строил мне рожицы, скашивал глаза к переносице, вытягивал губы в трубочку, но я оставалась невозмутима. Наконец он сдался, объявив мне в отместку:

– Да он зануда!

– Ты был прав, – сказала я сыну. – Он грубиян.

Салаи издал губами неприличный звук.

– Салаи, доешь ужин в своей комнате, – закрыв глаза, распорядился Леонардо.

– А я уже и так наелся, – отозвался Салаи и мигом слез со стула.

Он схватил со стола хлебную горбушку, согнулся в церемонном поклоне перед Лоренцо, скорчил мне унылую мину, чмокнул отца в лоб и пулей вылетел из зала. Мы некоторое время сидели в оторопелом молчании.

– Помнишь дракончика на моей подушке? – наконец произнесла я. – Может быть, он унаследовал от тебя даже то, что ты и сам не ведаешь?

– Неужели я тоже был таким гадким?

– Всякое бывало…

Джулия внесла блюдо, на котором ароматно дымились грибные равиоли. Пока мы отдавали дань вкуснейшему яству, я потчевала Лоренцо анекдотами о ребяческих шалостях моего сына. Леонардо внимал им с изумлением, а порой с огорчением. К концу ужина он признался, что, должно быть, вправду сказано: яблоко от яблони недалеко падает.

На следующее утро я отправилась осматривать восточное крыло дворца Корте Веккьо. Оно представляло собой беспорядочное скопление переходов и комнатушек, в каждой из которых имелось по одному, а то и по два огромных окна. Все они являли настоящий пир для очей. В покоях во множестве висели вышитые шпалеры, некогда украшавшие стены королевских палат. Взор ублажали многочисленные картины и статуи – дары флорентийских мастеров, друзей Леонардо, но я нашла там и его собственные произведения. В одной из комнат все четыре стены были заняты черновыми набросками ужасного потопа наподобие того, что много лет назад приснился Джулиано Медичи. Я увидела смерчи и ураганы, чудовищные водовороты и волны, смывающие со скалы замок и погребающие под собой огромный город. Рядом на меловой стене я обнаружила наспех нацарапанные чертежи и математические уравнения, но ничегошеньки в них не разобрала. На полу, где уместен был бы лишь один турецкий ковер, Леонардо разложил целых три, искусно расстелив их так, что каждый был хотя бы частично виден. Ни клочка свободного пространства не пропадало у него зря, оттого дворец и напоминал сокровищницу: тут свисало с мраморной руки, отбитой, вероятно, с античной греческой статуи, киноварное ожерелье, там гордо красовалось в нише деревянное изваяние богини Исиды, украшенное гирляндой из крохотных живых орхидей…

В музыкальном салоне разместились бессчетные струнные и духовые инструменты. Была здесь и знаменитая скрипка с изумительным посеребренным корпусом в форме конской головы. По прибытии в Милан Леонардо вместе с ней экспромтом поучаствовал в придворном музыкальном состязании и победил в нем! После этого он, как ни странно, некоторое время слыл весьма одаренным скрипачом, но никак не живописцем. В этой комнате среди прочего высились стопки нот и таблиц, в которых несведущий человек нипочем не разобрался бы. На стенах были развешаны чертежи «музыкальных волн», вплывающих по воздуху в весьма правдоподобное человеческое ухо и продолжающих далее путь в голове слушателя.

Наконец я выбралась в главный коридор и зашла в бывший бальный зал. Леонардо, заметив меня, тут же поспешил навстречу.

– Доброе утро, дядюшка Катон! – весело приветствовал он меня. – Обождика, не подходи ближе. Сейчас я тебе коечто покажу.

Он отвел меня обратно под арку. Четыре ученика подошли к углам платформы, на которой была установлена летательная машина, и дружно начали тянуть канаты, приведя в движение замысловатую систему шкивов, противовесов, тросов и массивных цепей. Под грохот металлических рычагов деревянный прямоугольник оглушительно заскрипел, и вся конструкция вдруг начала плавно подниматься! Она уплывала вверх на цепях и канатах, а на ее место из нижнего этажа поднимался новый пол – точьвточь по размеру прежнего. Чтото громко лязгнуло, и обе платформы остановились и застыли – одна высоко над нашими головами, другая – на месте бывшей. Теперь вместо летательного аппарата в зале стояли пять задернутых тканью мольбертов.

Ученики, справившись с работой, как ни в чем не бывало вернулись к своим обязанностям.

– Что такое ты мне показал? – с изумлением спросила я, кивая на хитроумную технику.

– Я считаю, что работа должна ходить к мастеру, а не наоборот. Теперь я на ночь могу убирать свои полотна под надежный замок.

Я принялась расхаживать среди мольбертов, приподнимая накидки, чтобы подсмотреть сюжеты картин. Одна казалась мне чуднее другой: женский портрет в профиль – Беатриче д’Эсте, по словам Леонардо; Лодовико в сумасбродном облачении, чемто напоминающий растолстевшую лесную нимфу; целитель в строгих темных одеждах; Мадонна с хрупким цветком в вазе, к которому с любопытством тянулся младенец Христос. В каждом из этих полотен явственно отразился неповторимый гений моего сына.

– Мне хотелось бы, чтобы ты тоже позировала мне, – тихо произнес Леонардо. – Но только без мужской одежды и обвязок.

– Зачем тебе рисовать старуху? – позабавило меня его предложение.

– Когда я гляжу на тебя, то вижу прежней, – признался Леонардо, – такой, какой помню тебя в его возрасте.

Он взглядом указал на Салаи, который на другом конце залы толок в ступке медный купорос, орудуя пестиком с таким ожесточением, что вокруг него клубилось синеватое облачко, оседая на лице и одежде. Леонардо с нежностью перевел на меня взгляд и шепнул:

– Madonna mia…[42]

– Может быть, когданибудь… – отчегото засмущалась я. – У нас пока столько несделанных дел и забот…

– Лоренцо очень болен, да?

– Да. Но он полон сил – непонятно, откуда они берутся. Пока Флоренции чтото угрожает, ее защитник не намерен умирать.

Тут к нам, путаясь в собственных ногах, подлетел Салаи и, уставив на отца синее от купоросной пыли личико, заявил:

– Я пошел гулять с друзьями!

– Ты не до конца перетер лазурную краску, – возразил Леонардо. – Пусть Алессио за меня трет! – надув губы, нахально ответил Салаи.

Их взгляды встретились. В глазах Салаи плясали чертенята, суля в будущем не меньшие неприятности, чем в настоящем.

– Доделаешь, когда вернешься.

Тщетными попытками напускать на себя суровость Леонардо прикрывал непростительное снисхождение к сыну.

Дождавшись все же, пока маэстро кивком отпустит его, Салаи с облегчением развернулся и уже рванулся с места, но его остановил гневный окрик учителя. Леонардо кивком указал на меня. Мальчик вернулся и равнодушно чмокнул меня в щеку. Затем, схватив шапочку с пером и потуже затянув завязки колета, был таков.

– Не малютка, а изверг, – сказал Леонардо, снимая накидку с неоконченной Мадонны с младенцем.

– Раз ты ему позволяешь… – мягко, без укоризны ответила я.

– Красные! – выкрикнул Леонардо.

В тот же миг подмастерье Алессио поднес ему палитру со всеми оттенками требуемого цвета. Леонардо взял ее и отпустил ученика, не забыв при этом похвалить его.

– Разве я не прав, мамочка, если стараюсь дать сыну все, что могу? – едва слышно спросил он.

– Комукому, но только не мне отвечать на твой вопрос! – улыбнулась я. – По моему убеждению, каждый ребенок заслуживает хотя бы одного снисходительного родителя.

– Дьяволенок… – невесело усмехнулся Леонардо. – Будем надеяться, что он не уморит меня до смерти.

Мы с Лоренцо и Леонардо нанесли визиты Лодовико и Беатриче. В Милане мы были стеснены во времени, но от соблюдений приличий отступить было невозможно. В самом деле, Лоренцо нелепо выглядел бы в глазах своего важнейшего союзника, если бы не навестил его по приезде.

Кастелла Сфорца, абсолютно неприступная с виду крепость, сложенная из кирпичей цвета запекшейся крови, внутри поражала неописуемой пышностью. Il Moro и его юная невеста оказали нам необыкновенно радушный прием. Лодовико со времен нашей встречи в Риме очень возмужал, став коренастым мужчиной с широким полнокровным лицом и отвислым подбородком. Беатриче, младшая дочь Ферранте, кровожадного неаполитанского друга юности Il Magnifico – веселая, цветущая, в чудесном, расшитом жемчугом наряде, – сразу нас очаровала. Их пара, кажется, прекрасно освоилась с ролью «первого синьора и первой синьоры Милана», хотя истинным наследником герцогского титула оставался племянник Лодовико, Джан. Вместе с супругой Изабеллой он отныне тоже жил в замке, и Беатриче тайком шепнула мне, что Изабеллу такое положение вещей выводит из себя. Изабеллу бесил ее безвольный, изнеженный супруг, который трепетал от одного взгляда Il Moro, позволяя дяде беспрепятственно править в его герцогстве, поколачивал ее втихомолку и бахвалился направо и налево своей любовной интрижкой с деревенским пареньком.

Вняв настойчивым просьбам Лоренцо, мы провели в замке спокойный вечер в семейном кругу, наслаждаясь превосходным ужином. Музыканты в углу зала негромко играли для нас прелестные мелодии. Мы выслушали нескончаемые похвалы талантам Леонардо, равно как и уверения, что он сделался совершенно своим в миланском придворном кругу.

Когда Лоренцо и Лодовико отсели в сторонку, чтобы чтото обсудить, Беатриче принялась развлекать меня, щебеча о нескончаемых задумках, выполнить которые предстояло придворному живописцу: о летнем домике в ее саду и о новой обстановке для ее и без того роскошных личных покоев. Беатриче собиралась поручить Леонардо и подготовку rappresentazione для будущих праздничных торжеств.

«Чтонибудь этакое, божественное! – с увлечением восклицала она. – Чтобы планеты кружились, и весь зодиак, и чтобы светила горели точьвточь как на небе!»

Я уходила из Кастеллы Сфорца, преисполненная благодарности к искренним и благодарным покровителям Леонардо, хотя сам он посетовал мне на толстосума Il Moro за то, что тот крайне неохотно расставался с деньгами.

Не прошло и недели, как мы уже катили по живописным миланским окрестностям. Оказалось, что уединенная беседа Лоренцо с Il Moro не прошла даром: Лодовико помог нам приблизиться к цели, о которой сам остался в полном неведении. Я заметила, что добытые Лоренцо сведения сильно его обеспокоили, поскольку притязания союзника на управление Миланом простирались далеко за пределы герцогства и подразумевали также прилежащие территории. Позже нам предстояло обсудить меж собой эти частности, но сейчас все наши мысли были заняты только одним насущным вопросом.

Карета привезла нас к очаровательному загородному особняку, окруженному старыми оливами. Дверь открыл лакей с лошадиным лицом.

– Пожалуйте.

Он провел нас в строгую гостиную. Мы сели в кресла и односложно переговаривались, дожидаясь выхода той, на чьи плечи собирались возложить основное бремя нашего сговора.

– Бьянка Мария де Галеацца Сфорца, герцогиня Савойская, – загробным тоном объявил слуга.

В комнату спокойно и величаво вплыла благородная дама шестнадцати лет от роду. Мрачное аскетическое одеяние Бьянки как нельзя лучше соответствовало ее манерам – она являла собой разительнейший контраст с Беатриче, супругой ее дяди. Я похолодела, со смятением заметив на шее Бьянки, поверх глухого воротника унылого серого платья, католический крест.

Так же сдержанно Бьянка приняла и наши приветствия, благосклонно протянув мне и Леонардо руку для поцелуя, а Лоренцо подставила щеку. Il Magnifico, впрочем, она удостоила особого почтения.

– Ваше посещение – большая честь для меня, дорогой синьор, – сказала она ему. – Дядюшка не раз упоминал о вашей долголетней союзнической верности и дружбе. – Бьянка кивнула моему сыну. – Леонардо уверял меня, что вы были ему добрым покровителем. – Она улыбнулась мне со снисходительным равнодушием. – Вы, вероятно, чрезвычайно гордитесь вашим племянником.

– Да, – подтвердила я. Мне стало както не по себе, словно мы по ошибке попали в чужой дом.

– Бернардо, – окликнула хозяйка слугу, ожидавшего приказаний у двери. – Я прогуляюсь с гостями, покажу им наши угодья.

– Буду рад сопровождать вас, – ответил тот с заметным неодобрением.

Бьянку, очевидно, здесь берегли пуще глаза.

– Это излишне: ко мне приехали давние друзья.

Слуга удалился, прикрыв за собой дверь, и в тот же момент с хозяйкой особняка произошла удивительная перемена. Ее лицо смягчилось, она сердечно улыбнулась нам и обняла Леонардо, затем опустилась на колени перед Лоренцо и пылко прижала к губам его распухшую в суставах руку.

Встав, она вымолвила: «Пойдемте со мной», и отворила дверь, ведущую в прекрасный сад. Пока мы не удалились от особняка на почтительное расстояние, Бьянка говорила с нами очень тихо, но потом ее звонкий голос исполнился горячности.

– Я так рада, что вы приехали! – воскликнула она. – Какие кошмарные вести приходят из Флоренции!

– Значит, вы правильно поняли все, что я вам написал, – утвердительно произнес Лоренцо.

– Ах, конечно! То, что не было в вашем письме зашифровано, вы изложили погречески, а этот язык в нашем доме понимает кроме меня лишь один человек – мой учитель. И за него, к слову, я должна благодарить тоже вас, Лоренцо. Если бы не влияние Медичи на Сфорца, не их страсть к классической культуре, – пояснила она нам с Леонардо, – никогда не заполучить бы мне в наставники грека…

Она не договорила, поскольку мы подошли к небольшому строению, скрытому от взоров древними раскидистыми деревьями. Отыскав среди складок юбки цепочку, Бьянка сняла с нее ключ и отомкнула входную дверь. Мы проникли в сумрачный зал, и наша провожатая тут же гулко захлопнула за нами массивную сворку.

– …и не сделаться приверженкой Платона, – закончила Бьянка.

Под сводами ей вновь отозвалось жутковатое эхо. Герцогиня с выверенной ловкостью сняла со стены факел и подошла к каменной чаше, в которой плавал в масле тлеющий фитилек. Когда факел как следует разгорелся, мы убедились, что в помещении не было иной обстановки, кроме турецкого ковра на полу.

– Маэстро, – обратилась Бьянка к Леонардо, – не отогнете ли вы вон тот край?

Он подчинился, и мы увидели в каменном полу под ковром крышку подвальной двери с вделанным в нее металлическим кольцом. Высоко подобрав юбки, Бьянка первая начала спускаться по осыпающимся ступеням, зажигая по пути настенные факелы, так что склеп, представавший нам из темноты, не казался столь зловещим.

– Скоро я стану женой Максимилиана, – говорила Бьянка, зажигая все новые факелы, – и императрицей Священной Римской империи.

Мы меж тем достигли подножия лестницы.

– Не напиши вы мне тогда, не окажись теперь в Милане, – обернувшись к нам, произнесла искренне герцогиня, – потом я, без сомнения, была бы бессильна помочь вам. Я понятия не имею, какое мнение у моего супруга на сей счет.

– Сложно предугадать, – согласился Лоренцо. – Он славится обширными познаниями, покровительствует ученым и дружит с ними, но его добрые отношения с Римом никак нельзя сбрасывать со счетов. А союзнические узы так же непостоянны, как погода в Альпах. И сами властители, в венце ли они или в папской тиаре, и отпущенные им на земле сроки, и их военные распри – от всего этого напрямую зависит исход нашего трудного предприятия. Но если парки на нашей стороне – ибо мы непогрешимо уверены в своей правоте, – нас непременно ждет успех.

Бьянка с готовностью кивнула. В мягком свете факела она казалась очень миловидной, и я невольно задалась вопросом: что за жизнь ждет ее в северных краях, в далеких Австрии и Бургундии. Будет ли ей недоставать здешних благодатных весен, сероватой зелени оливковых рощ, родни, всех итальянских земляков?

И наставникагрека… Вот кто являлся ключом к разгадке соучастия в нашем сговоре Бьянки Сфорца, знавшей и почитавшей платоников – и Гермеса Трисмегиста. Свою роль тут сыграл и особый знак ее учености, который она не случайно вышила на рукаве, а мы с Лоренцо потом увидели в Ватикане на ее портрете, – египетский крест, или анк, символ Исиды. То был яркий путеводный маяк для всех посвященных, при желании приобретающих в совсем юной девушке родственную душу и другафилософа.

Подземный склеп был сплошь заставлен массивными сундуками. Я подумала, что многие из них полны золота, самоцветов и серебряных монет, как в сокровищнице Il Moro. Бьянка присела возле одного, надежно запертого. Она извлекла из складок платья другой ключ, из чистого золота и, отпирая замок, призналась:

– Я всегда жалела, что не родилась мужчиной, но не любым мужчиной, живущим где угодно, а таким, что родился и вырос бы во Флоренции в золотой век Медичи – при Козимо, Пьеро, Il Magnifico… – Она обернулась на нас через плечо – на ее ресницах блеснула слезинка. – Чтобы учиться вместе с Фичино, Альберти, Мирандолой…

– Бьянка, милая моя девочка, – положил руку ей на плечо Лоренцо, – знай же, что все мы перед тобой в неоплатном долгу. Твоя помощь нам, твой сегодняшний поступок навеки вводит тебя в наш круг.

На лице Бьянки отразилась безмерная радость, и слезы сами полились из ее очей. Она нагнулась над сундуком и вынула его содержимое. Лоренцо и Леонардо помогли ей подняться с ношей, и мы все вместе подошли к стенному факелу, чтобы рассмотреть таинственное сокровище. В пунцовом бархатном мешке обнаружился деревянный ларец, обитый серебряными позолоченными гвоздями. К нему у герцогини имелся особый золотой ключик. Она извлекла из ларца некий сверток, обмотанный алым шелком, и аккуратно сняла шелковый чехол. Мы увидели многократно сложенный отрез пожелтевшего холста, по виду самого обыкновенного.

Бьянка принялась дотошно разъяснять нам, как следует разворачивать полотно – держа его за оба конца и за каждый из углов. В длину оно оказалось гораздо больше, чем в ширину, и напоминало узкое покрывало. По мере разматывания на холсте проступали красноватобурые пятна, сложившиеся в изображение человеческого тела, видимого спереди и сзади. Христов саван – а мы, судя по всему, держали в руках именно его – сохранил кровавые метки от ран Иисуса: на руках и ногах, на груди и на голове.

Даже неискушенный глаз распознал бы в нем живописную подделку, притом довольно неумелую. Так или иначе, это и была бесценная священная реликвия рода Савуа – Лирейская плащаница.

– Твой дядюшка Яков обмолвился нам в Риме, что холст много лет не выставляли на публике, – сказал Лоренцо.

– Теперь я понимаю почему, – с явным пренебрежением заявил Леонардо.

– Можно его воспроизвести? – спросила я.

Леонардо помолчал, пристально всматриваясь в тонкую ткань длинного полотняного отреза. Я давно изучила в нем и это особенное выражение лица, и изменчивый наклон головы. Мне вдруг припомнился день на залитом солнцем лугу неподалеку от Винчи, где мой восьмилетний сын, разлегшись на красной циновке, разглядывал одинокую тычинку на цветочном стебле.

– Да. – Леонардо растянул губы в усмешке. – Это произведение станет вершиной моего искусства. А если даже нет, то удовольствие от работы я получу неизмеримое.

В Корте Веккьо мы вернулись уже в сумерках. Во дворе я заметила карету, которую прекрасно знала, хотя ничем не могла объяснить ее появление здесь. Это была парадная карета семьи Медичи, на которой Лукреция и ее дочери совершали длительные поездки и официальные визиты – в Рим или в Неаполь. Я растерянно гадала, кто мог бы проделать такой долгий путь из Флоренции в Милан.

К нам с приветствием подошел Зороастр и открыл дверцу экипажа. Ступив на камни мощеного двора, я рассмотрела в дверях дворца сухопарую фигуру – некто, нагнувшись к Салаи, о чемто беседовал с ним. Потом оба повернулись к нам.

– Папенька? – недоверчиво прошептала я и посмотрела на Лоренцо.

Тот расплылся в улыбке.

– Это ты устроил? – спросила я, дрожа всем телом.

– Из Индии он сначала поехал во Флоренцию, – объяснил Лоренцо. – Пришел к Верроккьо, но нас в городе не застал. Мне написала об этом мама, и я попросил отправить его сюда.

Леонардо тоже узнал гостя.

– Дедушка!

Он размашисто двинулся к дверям и там заключил старика в свои железные объятия, затем вернулся к Лоренцо, чтобы обнять и его. Мы с папенькой меж тем потихоньку двинулись друг к другу. Я не могла сдержать радостных и благодарных слез. Меня страшило, что годы странствий состарили и ослабили его, но вышло совсем наоборот. Папенька сердечно прижал меня к груди, и я сразу ощутила небывалую крепость его рук, а когда он вгляделся в мое лицо, меня покорила необыкновенная живость его взгляда. Он весь был словно пронизан неистощимым жизнелюбием.

В ту ночь никто из нас не смог уснуть. Мы с Леонардо, папенькой, Лоренцо и Салаи собрались в герцогской опочивальне и, усевшись или растянувшись на огромной кровати, по очереди подбрасывали дрова в пылающий очаг. Но мы не забывали отщипывать хлеба и сыра и лакомиться винограднооливковой запеканкой, которая Джулия научилась готовить по моему рецепту.

Едва ли не всю ночь мы с наслаждением внимали папенькиным байкам о его неисчислимых восточных приключениях: о раскрашенных святых странниках, бродящих по всей стране в одной лишь набедренной повязке и умеющих скручиваться в немыслимые узлы; о темнокожих женщинах с раскосыми глазами, в шелковых накидках и золотых браслетах, украшающих носы колечками, а руки и ноги – замысловатыми татуировками; о старинных храмах, на стенах которых были высечены женские и мужские фигуры в самых непристойных любовных позах; о слонах со змееподобными носами – папеньке не раз доводилось путешествовать верхом на них, сидя в деревянном седле.

За время своих скитаний он почти ничего не слышал о христианстве. Индийцы, по словам папеньки, были настолько углублены в собственные верования, на целые тысячелетия опережавшие религию западного мира, что Европа для них была все равно что пустой звук. До него не раз доходили предания об иудейском святом по имени Исса, который много лет проповедовал в Индии и вернулся на родину только затем, чтобы претерпеть гонения и распятие на кресте. В конце концов, если верить легендам, Исса возвратился в Индию, где жил еще долго, пока не умер.

Лоренцо слушал папеньку, раскрыв рот. Как и прочие члены Платонического братства, он силился примирить древнюю религию с современной, но мне казалось, хотя он ни разу в этом не признался, что ему нелегко было принять предположение о том, что Христос вовсе не умер на кресте, а отправился обратно в Индию, где и был впоследствии погребен.

Салаи в конце концов уснул на руках прадеда. Потом папенька заговорил о мудрецах, с которыми ему довелось повстречаться. Некоего индийского святого, жившего высоко в горах, ему пришлось отыскивать не один месяц. Тридцать лет провел отшельник в пещере величиной с аптекарскую кладовку, пребывая в непрерывном блаженстве. Папенька поведал нам о божествах Востока, о тамошних мировоззрениях и об экстатических зельях.

Мы с Лоренцо, в свою очередь, рассказали ему, как перенеслись в «мир чудес» в Ватикане. Оказалось, что папенька и сам пробовал гашиш – среди цветов в саду одного паши. Ему тогда причудилось, что он умер и вознесся в небесную обитель. К нему подошел павлин и развернул перед ним огромный синезеленый хвост, украшенный множеством «глаз». Папенька подумал на птицу, что это могущественный всевидящий бог. Павлин свернул свой веер и удалился, а папенька зарыдал от огорчения.

– Однажды, – начал Леонардо с таким выражением, какое обычно приберегал для особо скандальных случаев, – я пожадничал и налопался маминых лепешек. Я взлетел и пронзил небо, унесся из синевы в черноту, где сияли звезды и планеты. Я упал на одну из них – там был рай и ад вперемешку. Я словно оказался внутри огромного механизма – с колесиками и зубчатыми шестернями, приводами, передачами и исполинскими винтами. Везде сновали чудища и демоны, летали невообразимые твари. Я тоже полетел, а вокруг меня взрывались солнца… – Он смолк, припоминая. – Когда я очнулся, то обнаружил, что в забытьи обмочился. Оказалось, что я едва ли не сутки не двигался с места и все это время пролежал бревном. Тогда я сильно обеспокоился: что, если с моим рассудком случилось неладное? Но опасения были напрасны. Зато видения, явившиеся мне в тот раз, до сих пор живы вот тут. – Леонардо похлопал себя по лбу. – Я даже начал их зарисовывать – разные чудные штуки, приспособления для хождения под водой, грозные военные орудия… И лица – сколько лиц! Нелепых уродов, наводящих ужас драконов, мужчин, похожих на женщин, и, наоборот, зверолюдей, ящеров с человечьими головами… Напомните мне потом, я вам их покажу.

– И всему виной та бурая смолка? – лукаво спросил папенька. – Надо было привезти с собой запас побольше…

Мы дружно заворчали, укоряя его за подобное упущение, и папенька рассмеялся, чего с ним раньше не случалось.

– Расскажи нам о своей жене, – попросила я.

Его лицо вдруг горестно сморщилось, губы задрожали, а глаза наполнились слезами.

– Пожалуй, в другой раз, – едва слышно произнес он, громко высморкался и поглядел на Лоренцо. – Раз уж мы все здесь собрались, я лучше попотчую вас повестью из своей юности. Расскажу о поездке в один монастырь в Швейцарии, куда я отправился по поручению вашего деда вместе с его другом Поджо Браччолини.

Лоренцо просиял от удовольствия.

– Кажется, это будет история о старинных рукописях, обнаруженных в заплесневелых подвалах и переведенных при свете единственной свечи? Тех, что попали потом в библиотеку Козимо?

– Очень может быть, – хитровато улыбнулся папенька.

– Леонардо, не подкинешь ли дров в очаг? – попросила я сына. – Кажется, нам сегодня долго не уснуть.


ГЛАВА 31 | Синьора да Винчи | ГЛАВА 33