home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 29

Я попросила Лоренцо созвать членов Платоновской академии на внеочередное собрание во дворец Медичи, в гостиную на первом этаже. К тому времени Лукреция стала их полноправной участницей. Пока я, дрожа всем телом и едва шевеля бескровными губами, рассказывала, что случилось со мной, все беспокойно ерзали на сиденьях.

– Что же здесь происходит, друзья? – вскричал Веспасиано Бистиччи, едва я закончила. – Что случилось с нашим прекрасным городом?

Остальные возмущенно зашумели.

– Скажу больше, – загробным голосом вымолвил Пико делла Мирандола, и все сразу замолчали. – На вчерашней проповеди в СанМарко – это в двух шагах отсюда – Савонарола подверг самой безжалостной критике семейство Медичи… а заодно и всех нас.

В гостиной повисла гнетущая тишина.

– Он в открытую назвал Лоренцо тираном, призывая его самого и его «ставленников» прекратить идолопоклонничество и отвратить свои взоры от Платона и Аристотеля, которые ныне, между прочим, «горят в аду». Савонарола настаивал на том, чтобы Лоренцо поскорее покаялся в грехах, иначе ему не миновать кары Господней.

– Мама же предупреждала, – невозмутимо отозвался Лоренцо. – Еще до поездки в Рим она говорила нам о всевластии страха. Но я все равно не возьму в толк, почему благоразумные прежде горожане с такой готовностью отбрасывают здравомыслие, отвергают и рассудок, и свободу воли и начинают огульно верить какомуто проходимцу, который угрожает им вечным проклятием.

– И что, эта эпидемия слабоумия уже охватила весь город? – поинтересовался Джиджи Пульчи.

– Слухи, которые мы до сегодняшнего вечера не принимали всерьез, оказывается, давно сделались обыденностью, – ответил Антонио Поллайуоло. – Нам остается только признать, что вся Флоренция ввергнута во власть безумия.

– А отзыв Пико о вчерашней проповеди фактически означает угрозу для жизни каждого из присутствующих, – добавил Полициано.

Все приумолкли, пораженные близостью опасности. Наконец подал голос Фичино.

– Нам необходимо временно отменить собрания Платоновской академии, – произнес он с искренней скорбью, словно сообщая о кончине близкого друга. Все завздыхали, приуныли, но Фичино приободрил нас такими словами:

– Не стоит забывать о том, что невозможно наступить на горло идеям наших великих наставников! Они всегда будут живы в наших сердцах, в потаенных уголках нашей памяти и в тех мыслителях и мыслительницах, что придут после нас.

– Боюсь, этого недостаточно, – произнес Бистиччи, и все со вниманием повернулись к нему. – Если мы хотим сохранить не только наши жизни, но и книги, произведения искусства и древние раритеты, мы должны спрятать их в надежных тайниках…

Собрание одобрительно загудело.

– …но и этого недостаточно. – Наш друг многозначительно примолк, словно давая понять, что не всем его дальнейшие слова придутся по вкусу. – Отныне нам придется и перед Савонаролой, и перед его наймитами, и перед теми флорентийцами, для кого его слова и есть закон Божий, лицемерно исповедовать их же преступный религиозный фанатизм.

Академики гневно выразили свое несогласие.

– Публично отречься от Платона? – вскричал Джиджи Пульчи. – От учения великих классиков?

– Если мы намерены пережить эту истерию, то да, – резко ответил Фичино.

Все молча, словно заковыристую задачу, прокрутили в уме воззвание нашего предводителя.

– Вот что я думаю, – медленно вымолвил Сандро Боттичелли. – Я напишу откровенно богохульное полотно, а потом при всем честном народе торжественно отдам его на сожжение. Всем остальным, как бы тяжко это вам ни показалось, я советую поступить соответственно. Пока суд да дело, пусть Лоренцо и Веспасиано позаботятся о сохранности наших главных ценностей – книг, античных шедевров, – пока ими не завладело сатанинское войско Савонаролы.

– Это будет легко устроить, – сказал Лоренцо, и Бистиччи с ним согласился.

– Вполне возможно, что и этим дело не обойдется, – заметил Пико. – Мы все же философы, и наш отказ от вещественных сокровищ для Савонаролы не так важен. – Он помолчал, очевидно собираясь с духом. – Для его приверженцев мои сочинения, в особенности те, что касаются каббалы и иудейской магии, – презреннейшая графомания, не более того. И в Риме думают так же. Папа Иннокентий обвинил меня в ереси и поручил особой комиссии разобраться с моей «Апологией». Это произведение едва не познакомило меня накоротке с епископамиинквизиторами.

– Позволь начистоту, – шутливо, чтобы немного рассеять тягостную атмосферу, обратился к нему Фичино. – В «Апологии» ты блестяще обосновываешь свои оккультные воззрения. Ярость Ватикана была вполне оправданна…

– Теперь я намерен везде и всюду отказываться и отрекаться от прежних своих взглядов на магию, – не дослушал его Мирандола.

– Пико, не надо, – взмолился Джиджи Пульчи.

Но философ был неумолим:

– Затем я приму схиму в монастыре и удалюсь от света.

В глазах Лукреции блеснули слезы. Лоренцо, казалось, не верил своим ушам. Он посмотрел на меня и тихо произнес:

– Катон, все эти годы соседи наблюдали, как над крышей твоего дома беспрестанно курится дымок из лабораторного очага – и студеной зимой, и жарким летом. Они не раз видели, как поздно ночью к тебе в лавку приходят гости – и я, и прочие. Коекто из них наверняка догадывается о том, чем мы там занимались. До сей поры они предпочитали помалкивать – не хотели совать нос не в свое дело, но теперь все стало иначе. Если найдется один и донесет на тебя… Ты алхимик, а в ближайшие годы это звание не принесет тебе добра.

Меня пронизал холод, но мне не хотелось, чтобы остальные заметили, как меня под туникой бьет мелкий озноб.

– Я уничтожу лабораторию, – сказала я.

– Конечно, если только ты хочешь дожить до тех времен, когда твой племянник окончательно возмужает, – согласился Лоренцо.

Собрание спустилось во дворик с колоннами, где все стали обниматься на прощание, не скрывая слез и обещая изыскивать разные хитроумные способы, чтобы извещать друг друга о благополучии каждого члена академии. Боттичелли с Поллайуоло уединились в сторонке, обсуждая какието свои планы, а Лоренцо жестом пригласил меня пройти в библиотеку. Я с непередаваемой болью оглядела ее, задаваясь вопросом, доведется ли мне в жизни еще хоть раз увидеть такое великолепное средоточие человеческих познаний.

– Ты стольким в жизни пожертвовала ради Леонардо, всегда пеклась о нем, – начал Лоренцо, – но, боюсь, во Флоренции ему теперь оставаться далеко не безопасно. Он давно вышел за приемлемые для общества рамки. Любой здесь знает, что он атеист, а для узколобых фанатиков подобные убеждения сулят немалую угрозу.

– Что же ты предлагаешь, Лоренцо? Где ему можно укрыться?

– Я сначала напишу Il Moro – думаю, он весьма обрадуется, если Леонардо появится в Милане, при его дворе.

– В Милане! – Мое сердце едва не надорвалось при мысли, что сын будет в такой дали от меня.

– Катерина! – с настойчивостью шепнул Лоренцо. – Если Леонардо останется здесь, его сожгут на костре!

Он выглянул за дверь – все уже разошлись. Тогда Лоренцо потянул меня в глубь зала и поцеловал, но едва он разнял объятия, как я сама прижалась к его груди.

Задумка Лоренцо, бесспорно, спасала моему сыну жизнь, но что бы я стала делать без него? Ради Леонардо я приехала во Флоренцию, да и теперь, несмотря на разнообразие моего бытия, напоминающего раскидистое, разветвленное дерево, именно сын оставался той плодородной почвой, в которой глубоко коренился весь смысл моего существования.

– Почему все так случилось? – спросила я.

– Нет пределов для страха, и чужая воля с легкостью ввергает в него умы, – откликнулся Лоренцо. – Лишь немногие осознают в себе благое начало. Церковь слишком долго убеждала людей, что они дурны и должны понести наказание за грехи. А этот монах нарочно утяжеляет их вину и усугубляет худшие из опасений. Мы на пороге безрадостных времен, любовь моя, очень мрачной поры. Пока нам лучше забыть о высоких идеях и подумать о том, как выжить.

Негодуя на то, как Савонарола обращался со мной в темнице, Лоренцо тем не менее считал, что в сложившихся обстоятельствах всякое сопротивление будет бесполезным. Мне следовало создать видимость полной и абсолютно искренней готовности покориться.

Для закрытия аптеки и лаборатории Лоренцо выслал мне в помощь несколько домашних слуг. На моих глазах распадался на части мой мир – пузырек за пузырьком, полка за полкой. Наиболее ценные из трав, пряностей и приспособлений для их переработки я аккуратно упаковала в ящики и отправила обратно в Винчи: любые из дворцов и загородных резиденций Медичи могли в скором времени оказаться под наблюдением. Но множество коробок с ненужными теперь лекарствами, целебными снадобьями и средствами для припарок – всем тем, что могло пойти на пользу моим друзьям и соседям, – пришлось сложить кучей прямо на улице у входа в аптеку.

Я бережно уложила в сундучок все дневники и альбомы Леонардо и больше не выпускала его из виду. Мебель и остальные вещи с первого и второго этажа – из спальни, кухни и гостиной – слуги снесли по лестнице вниз и погрузили на повозку. Поклажу переправили через весь город в уютный дом, купленный для меня Лоренцо на улице Торнабуони. Впоследствии мы любовно прозвали его Кастелла Лукреции. Он был невелик и, увы, обделен садиком, но в нем мне вполне хватало места для сносного существования – теперь без аптеки и без лаборатории.

Слуги Лоренцо наконец ушли. В доме по улице Риккарди не осталось ничего, что напоминало бы о процветавшей здесь аптечной лавке. Я скорбела о ней всей душой, но воздерживалась от слез. Я любила свою аптеку, атмосферу в ней и самый ее запах, любила встречать гостей и покупателей, любила всегдашние беззлобные пересуды у прилавка, любила изобретать новые снадобья, принимать благодарности за излечение, делиться мудрыми советами и самой их получать. Но более всего я любила ее за то, что моя лавка являлась наилучшим выражением моей нынешней сути, моего городского, флорентийского кредо – Катонааптекаря. Чем бы я стала без нее?

Но времени на напрасные сожаления уже не оставалось. Лоренцо написал Лодовико Il Moro в Милан и испросил для Леонардо место при герцогском дворе. Он лично помог моему сыну свернуть мастерскую, а также устроить некоторых из его учеников в другие боттеги. Он взял на себя и дорожные хлопоты по переезду в Милан Леонардо и Зороастра – тот тоже решил двинуться на север, чтобы не разлучаться с другом.

На новом месте меня навестил Бенито и помог мне там обосноваться. Мы вместе распаковывали посуду, и я перемыла ее – Бенито подавал мне тарелки, а я расставляла их, уже чистые, по полкам.

– Знаешь, Бенито, вы с бабушкой большие молодцы, что держали язык за зубами.

– А иначе что? – удивился Бенито. – Савонарола отрезал бы их? Он сам коротышка, a cazzo у него и того меньше. Вот почему он на всех кидается.

– Он опасный человек.

– Именно поэтому, если меня вдруг придут вербовать в его дружину, я непременно откажусь.

– Для «ангела» ты, пожалуй, слишком взрослый, – заметила я.

– И не такой дурак к тому же.

– Что ты им уже сказал? – спросила я, встревожившись, но сохраняя внешнюю невозмутимость.

Я ни разу не обмолвилась с Бенито даже словом о том, на что насмотрелась во время заключения в застенке Ночной канцелярии. Возможно, юноше пока было невдомек, какие пугающие распоряжения исходили теперь от Савонаролы.

– Что я не буду служить ему, – откликнулся Бенито. – Что у меня большая семья и о ней надо заботиться.

– Будь осторожнее с этим доминиканцем.

– Чего ты от меня добиваешься? – вспылил Бенито. – Чтобы я, как и прочие, поступил к нему в шуты?

– Конечно же нет. Просто подумай, как вести себя, не переча ему. Даже Il Magnifico не решается в открытую дерзить Савонароле.

– Савонарола выгнал тебя из дому, из твоей собственной аптеки, – отбросив шутки, возразил Бенито. – Лишил нас такого прекрасного соседа. Я терпеть его не могу! Хоть бы его самого однажды сожгли на очистительном костре!

Через несколько дней я, Леонардо и Лоренцо, а также прочие академики, более или менее регулярно навещавшие меня по ночам, со всеми мыслимыми предосторожностями проникли в мой бывший дом и собрались на четвертом этаже. Шторы на окнах были плотно задернуты, не пропуская слабого света от свечей, чтобы никто не догадался о нашей встрече. На полках и столах не осталось и следа от мензурок и склянок, старинных рукописных трактатов и фолиантов, от емкостей с ртутью, серой и киноварью. О том, что мы попрежнему находимся в алхимической лаборатории, напоминал лишь атенор, вечно искристый пламень, освещавший наши неуклюжие, но неколебимые старания изучить и познать тайны природы – те, которые она сама сочтет нужным приоткрыть своим смиренным служителям.

С тяжелым грузом на сердце, со смятенной душой мы бросали в тлеющий горн горсть за горстью влажную почву, вырытую в моем садике, но языки пламени стойко противостояли ей, словно умирающий, отчаянно хватающий ртом последние глотки воздуха. Мы не проронили ни звука, пока не выполнили до конца это немыслимое действо: придушили горячо любимое дитя, зачатое и взращенное нами на плодоносном флорентийском лоне, и когда вода и земля восторжествовали над огнем и воздухом, мне показалось, что частичка каждого из нас умерла вместе с ними. Очаг остыл, и его волшебство тоже угасло.

Затем все мы так же молчаливо спустились вниз, освещая себе путь свечками, и улицу огласили сердитые удары молотка. Забив досками огромную аптечную витрину и входную дверь, друзья, снедаемые печалью, разбрелись в разные стороны.

Перед отъездом Леонардо в Милан мы с Лоренцо пришли напоследок к нему в мастерскую. Посреди опустевшей гулкой боттеги он сгреб меня в объятия и шепнул:

– Не плачь, мамочка, прошу, не надо… – Но его широкие плечи вдруг затряслись, и сын еще плотнее прижал меня к груди, прерывисто всхлипывая от переизбытка чувств:

– Ты ведь так заботилась обо мне… Всегда защищала… Столько лет подряд… И Лоренцо тоже. Вы настоящие друзья, самые мои любимые…

– Дорогой мой мальчик, – из последних сил храбрилась я, – мне никак не сыскать подходящих слов для напутствия. Но на будущее… Пожалуй, Гермес уже высказался лучше меня. – Я закрыла глаза, припоминая изречения великого мудреца, вычитанные мною в древнем свитке:

– «Созерцай мир и воспринимай его красу. Убедись, что все сущее пронизано светом. Осознай землю величайшей из кормилиц, питающей все живое на ней. Вели своей душе перенестись через океан, чтобы попасть в Индию. Миг – и ты уже там. Вели ей воспарить к небесам – для этого тебе не надобны крылья. И если ты желаешь вырваться из склепа Вселенной и обозреть то, что за ее пределами, то желание твое выполнимо. Верь, что на свете нет ничего для тебя невозможного. Уверуй в свое бессмертие и способность к всепознанию – всех искусств, наук, природы всех тварей. Взойди выше высот. Опустись ниже глубин. Вообрази себя вездесущим – и на земле, и в море, и в небе, еще невоплощенным и уже материализованным, отроком, стариком, мертвецом, нежитью. Если охватишь мыслью все сущее разом – эпохи, пространства, реальности, свойства и величины, – ты способен будешь познать Господа. Разум проявляется посредством мышления, а Господь – посредством творения».

– Мама…

В глазах Леонардо блестели слезы. Я знала, что каждое мое слово проникло в самую глубину его души, и в его прекрасных чертах перед близким расставанием запечатлелась несказанная любовь ко мне. Он отпустил мои руки, но его бесконечно нежный взгляд попрежнему был прикован к моему лицу.

– Тебе самой безопасно ли будет здесь? Не поехать ли тебе со мной в Милан?

– Я не могу покинуть Лоренцо. Его болезнь не дает ему отсрочки.

– Ты, наверное, хотела сказать, что все сильнее любишь его? – улыбнулся Леонардо.

Я кивнула. В глазах у меня защипало, а сердце мучительно сжалось от осознания этой простой истины.

Мы вышли на улицу, где Лоренцо ждал нас у запряженной повозки, которую вместе с лошадьми он подарил моему сыну для поездки. Зороастр уже натянул поверх объемистой поклажи кусок холста и взобрался на место возничего.

Я со стороны смотрела, как Лоренцо в последний раз обнялся с моим сыном. Они чтото говорили друг другу, но что – я не расслышала. В их лицах было столько дружеской симпатии и столько печали, что мне пришлось отвернуться, иначе я разрыдалась бы и привлекла ненужное внимание к обычному, скупому на чувства мужскому расставанию.

Леонардо взобрался на изумительного гнедого жеребца, прозванного им Джулиано, и тронулся в путь по улице Да Барди, а за ним погромыхала повозка Зороастра, увозя все материальные приметы флорентийского бытия двух художников.

Леонардо ни разу не оглянулся. Лоренцо подошел ко мне.

– Покровительство Il Moro принесет ему процветание, – ободряя меня, сказал он. – Леонардо ни в чем не будет нуждаться, Катерина. Ему нелегко приходилось во Флоренции по соседству с таким паршивцем отцом, а в Милане он станет полноценным человеком.

– Он бежит от козней очумелого священника, – сказала я. – Горькая пилюля для всех нас, и это нельзя так оставить. Мы должны придумать, как сбросить проповедникаизверга с его сатанинской трибуны.

– Флоренция для меня – то же, что мое собственное тело, – отозвался Лоренцо. – Она очень больна, и до выздоровления ей придется еще много претерпеть и перестрадать. Однако средство для исцеления наверняка существует, и мы его обязательно отыщем – я тебе обещаю. Я все отдам – все, что угодно, вплоть до последнего дыхания, – лишь бы спасти мою республику. А как это сделать, подскажут искры от костров, зажженных мерзкой тварью. Они наведут нас на правильную мысль. Однажды мы свалим Савонаролу с трибуны, любовь моя. Мы обязательно его свалим.


ГЛАВА 28 | Синьора да Винчи | ГЛАВА 30