home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 28

Фра Савонарола все так же неутомимо читал проповеди, угрожая муками ада и вечным проклятием, но ясно было, что на подобные тирады способен только повредившийся в уме человек и вскоре их однообразие должно было изрядно утомить переменчивых флорентийцев. Ходили слухи – впрочем, явно безосновательные и малоправдоподобные, – будто в городе объявились банды юнцов в белых одеяниях, именующих себя «ангелами». Пресловутые «ангелы» разбойничали в разных кварталах, стучались в дома и освобождали хозяев от излишней роскоши – книг, гобеленов, вина и всех богохульных картин и скульптур. Только глупцы могли поверить подобным пересудам.

Однажды под вечер я понесла в мастерскую к Леонардо пряный пирог с овощами, а заодно и травы, необходимые ему для изготовления красок: листья бузины – для зеленой, резеду – для желтой и вайду – для синей. Совсем недавно он получил заказ от семейства Ручеллаи изготовить им всем костюмы для очередного городского карнавала. Ручеллаи собирались представить на празднике полный пантеон греческих богов и богинь и поразить публику пестрым многоцветьем платьев и мантий, масок, туфель, щитов, золоченых и серебряных корон и скипетров.

Но в мастерской, заливаемой солнцем сквозь огромное окно, некогда прорубленное сыном в стене фасада, я застала Леонардо и Зороастра – именно благодаря родству последнего с семьей Ручеллаи они и получили этот заказ – за спешным изготовлением одежд, которые невозможно было назвать ни фривольными, ни красочными.

– Что это? – спросила я сына, указывая на шитье из сероватого холста в его руках. – Куда же подевались боги?

– Наверное, сбежали обратно на гору Олимп, – невозмутимо ответил он.

– Мой отец передумал, – не скрывая недовольства, пояснил Зороастр. – Ему предложили взять для карнавала чтонибудь библейское. Моисея с Ревеккой и прочих дурацких «прародителей».

Зороастр был мне очень симпатичен. По уверениям сына, он являл собой редкое сочетание обаятельного добродушия и мрачной таинственности. Он никогда не хныкал и не жаловался, невзирая на любые жизненные встряски. Я догадывалась, что молодого человека неудержимо влечет к себе алхимия, но у него доставало здравого смысла скрывать подобный интерес от широкой публики.

– Наш старый друг Савонарола – мастер уязвлять и прибирать к рукам религиозные умы, – сказал Зороастр.

– Что еще он выдумал? – поинтересовалась я.

– Помните разлив Арно выше от города по течению чуть больше месяца назад?

– Ужасное несчастье, – подтвердила я, припоминая подробности трагедии.

– Так вот, этот потоп был не простой случайностью, и в нем не зря утонула дюжина детей и сколькото монахинь…

– Это была кара Господня флорентийцам за их греховное расточительство! – подхватил Леонардо. – Боженька прибрал детишек – сирот, между прочим! – и «невест Христовых», а раз он не пощадил даже такие невинные души – это верный знак его сокрушительного гнева.

– Городские нечестивцы и грешники должны повиниться в этом преступлении, – добавил Зороастр. – Вот что услышал мой отец на воскресной проповеди Савонаролы.

– Но это сущая нелепица! – вскричала я.

– Хуже всего, – заметил Леонардо, – что тот сиротский приют содержат Медичи, поэтому все обвинения падают в первую очередь на голову Лоренцо.

– Казалось бы, жители Флоренции – большие разумники и пропустят весь этот вздор мимо ушей. Но нет! – посетовал Зороастр. – И мой отец туда же! – Он показал мне бесформенную серую хламиду. – Был Юпитером – стал Иосафатом!

Я лишь покачала головой и, не желая дольше задумываться над подобным абсурдом, принялась осматривать мастерскую – уменьшенную копию с боттеги Верроккьо, впрочем, столь же богатую на причуды. В ней повсюду были расставлены заготовки заказов на разных стадиях завершения: надгробная плита с гравировкой в виде ангелочков, позолоченный и красиво раскрашенный каркас кровати, которому пока недоставало синего бархатного балдахина с фестонами, пара миниатюрных бронзовых сатиров на мраморных подставках.

– Погляди, что Лоренцо попросил изготовить для его библиотеки, – окликнул меня Леонардо. – Прямо у тебя за спиной.

Обернувшись, я наткнулась на небольшое деревянное панно, украшенное сценой из древности. На нем я увидела старца в белых одеждах, восседавшего в окружении греческих колонн с капителями и кипарисов, а у его ног – юношу, которого узнала без всяких расспросов. Это был не кто иной, как Платон, рядом со своим любимым учителем Сократом. По обычаю, их лица носили сходство с членами семьи заказчика: Сократом на панно был Козимо де Медичи, а Платоном – Лоренцо.

– Ему очень понравится, сынок.

– Ты не перехваливаешь меня? – просительно поглядел Леонардо.

Меня не переставало изумлять то, что человек бесспорно гениальный неустанно требует чужой похвалы.

– Ничуть. И какая это честь – поместить свое произведение в его библиотеку. Лоренцо любит бывать там больше, чем в остальных покоях дворца.

Мой взгляд скользнул на эскизы, окружавшие панно. Они во множестве облепили стены боттеги, и, хотя их тематика была для меня уже привычной, я в который раз внутренне содрогнулась, глядя на анатомированные органы: отрезанные конечности, обнаженные мышцы лица, вскрытые позвоночники и мужские гениталии. Были здесь и рассеченные тела – старик, маленькая девочка.

– Племянник, – украдкой подозвала я к себе Леонардо. – В своем ли ты уме? В твою мастерскую ходит весь город! – Коекак совладав с собой, я предложила:

– Давай я заберу их домой и положу вместе с остальными?

Леонардо посмотрел на меня с несвойственным ему раздражением:

– Мне надоело скрывать, кто я есть на самом деле! Здесь результаты моего усердного труда по изучению природы. – Он оглянулся на панно, заказанное ему Лоренцо. – Сократ не скрывал истин о природе. Неужели он не достойный образец для подражания?

– Очень достойный.

У меня язык не повернулся напомнить сыну известную нам обоим историю о том, как жестоко поплатился Сократ за свою приверженность истине. Вместо этого я миролюбиво шепнула:

– Будет уже твоей мамочке ворчать. Как насчет ужина?

Когда я отправилась домой, на городских улицах все было тихо. Я шла и думала о Леонардо – о том, что никто из нашего Платонического братства не сравнился бы с ним в богохульстве и ереси. Мой сын был живым компендиумом идей, безмерно ужасавших христианскую церковь. Помимо модных одежд и украшений, к которым питал слабость любой флорентиец, куда более опасными представлялись мне его тайные помыслы и причуды в поведении, выделявшие Леонардо из череды обывателей: его откровенное нежелание ходить на мессы и причащаться, анатомические опыты, равное тяготение к мужчинам и женщинам и, наконец, отказ от мяса.

В Страстную пятницу он мог сострить: «Жил гдето на Востоке человек и помер, потому сегодня весь мир в трауре», или признаться, дескать, по мне, лучше быть философом, чем христианином. Ему не давали покоя мысли, о которых он спешил заявить во всеуслышание: о свободе разума, свободе от тирании и угнетения, о свободе полета. В последнее время о нем заговорил весь Меркато Веккьо. Леонардо ходил вдоль рядов, выискивая птицелова, продававшего клетки с пернатыми. Он справлялся о цене, а затем покупал всех птиц, сколько бы за них ни запросил торговец, и, поочередно приподнимая клетки, распахивал в них дверцы. Пленницы вылетали из клеток, подобно оперенным пушечным ядрам, и во мгновение ока пропадали в небе. Другие в мертвом оцепенении лежали на дне клеток – Леонардо не мог удержаться от слез, рассказывая мне о них. Он уверял, что их сразила не болезнь – нет, их души не вынесли пытки лишения свободы, поэтому и сами они не устояли перед смертью. В глазах сына проглядывало страдание, мучительное воспоминание о том, как сам он едва не сделался добычей темницы – удел гораздо худший, нежели гибель.

Гомон гдето за углом отвлек меня от размышлений. Впереди мелькнула и исчезла фигура в белом. Я тут же попеняла себе за рассеянность на прогулке, учитывая зловещую молву, пусть даже беспочвенную. Я огляделась. Все ставни на окнах были наглухо заперты, а улица казалась слишком пустынной для этого часа. Тем не менее я явственно слышала впереди суматошное оживление, не предвещавшее ничего хорошего.

Я завернула за угол. У распахнутой двери богатого особняка толпилась дюжина босоногих юношей в белых сутанах, подпоясанных простыми веревками. Их собратья с криками «Осанна!» выносили из дома кипы женских шелковых платьев, живописные полотна, шкатулки с косметикой.

Я застыла на месте, не веря своим глазам. Тем временем в дверях появился «предводитель», прыщавый мальчишка лет шестнадцати, а вслед за ним – хозяин с хозяйкой в ночных рубашках. В спешке мародеры выронили из коробки зеркало в серебряной оправе, и оно треснуло, ударившись о мостовую. Тогда один из «ангелов» схватил камень и начал яростно колотить им о стекло, пока не раздробил его вдребезги.

Я не могла постичь, какие чувства в действительности владели хозяином и хозяйкой, взиравшими на разграбление нажитого ими за всю жизнь, поскольку на их лицах не отражалось ни гнева, ни даже покорности. Напротив, они одобрительно кивали, а потом женщина, к моему ужасу, сама запела гимны вместе с юнцами!

Наконец разбойники двинулись прочь, и хозяин выкрикнул им вслед напутствие: «С богом!» Главарь визгливо отозвался: «Вы – благочестивые горожане! Адский огонь пощадит вас!»

Я неотрывно смотрела, но не на сатанинскую юношескую банду, удалявшуюся по улице, а на супругов. С непритворно блаженными улыбками оба вернулись к двери и вошли в дом, захлопнув за собой дверь. Только тогда до меня донеслись звуки, от которых кровь застыла в жилах, – это истошно голосила хозяйка.

Я стояла, не зная, что делать, но крик постепенно сошел на безутешное рыдание, а потом на жалобное всхлипывание. Я еще помедлила, представляя себе то безрадостное будущее, которое открылось теперь перед несчастной женщиной. От него не было спасения, и надо было както жить дальше, приняв всю его неотвратимость.

За углом мне вновь предстала устрашающая картина. Та же артель белорясых «ангелов» Савонаролы ожесточенно пинала ногами неподвижно лежащего на мостовой мужчину. Часть из них схватили и удерживали женщину – та простирала одну руку к избиваемому, силясь прийти ему на помощь, а другой пыталась прикрыть обнаженную грудь. Один из озорников в золоченой плетеной тесемке, обхватившей голову наподобие вульгарного нимба, дразнил женщину, потрясая перед ее лицом кружевным лоскутком – вероятно, вставкой платья, только что выдранной с мясом.

Я бросилась к ним. Вся компания распевала: «Шлюха, мерзкая шлюха!» – а женщина тщетно умоляла их: «Пустите же меня помочь мужу!» Я с тревогой увидела, что вокруг головы лежащего человека все шире расплывается лужа крови – вполне возможно, при падении на мостовую он размозжил себе череп. Но негодники так злобствовали над своей добычей, что, только когда я опустилась на корточки посреди вакханалии подле их жертвы, они меня заметили. На виске мужчины зияла безобразная рана.

– Что такое? – завопил один из «ангелов». – Ты кто такой будешь?

– Я могу оказать помощь этому человеку, – не теряя спокойствия, ответила я.

Бандиты угрожающе столпились вокруг – я ощущала острый запах юношеского пота. Полы их холстяных выбеленных ряс елозили по моему лицу.

– По какой надобности ты шатаешься по улице в такой нечестивый час? – заорал на меня один из разбойников.

Кровь и ярость ударили мне в голову, и я бесстрашно, но гневно высказала то, что думала:

– Я вправе гулять по улицам Флоренции в тот час, в который мне вздумается. А вот вы, гнусное отродье, не имеете никакого права избивать прохожих и обижать беззащитных женщин! – Я осторожно поправила неестественно вывернутую голову упавшего. – А теперь отойдите, и если среди вас найдется такой, кто сохранил хоть какоето понятие о приличиях, пусть поможет отнести этого человека ко мне в лавку. Там я смогу оказать ему помощь.

«Ангелы» неожиданно притихли, слышались только всхлипы перепуганной женщины.

– Где же твоя лавка? – кротко полюбопытствовал один из нависавших надо мной бандитов.

– На улице Риккарди. У меня там аптека.

– Аптека! – вскричал другой.

Ктото резко ударил меня в спину. Вне себя от гнева, я обернулась – обидчиком был их прыщавый вожак. Он тут же занес кулак и засветил им мне в скулу. Я упала навзничь, ошеломленная, но сознания не лишилась.

– Да ты простонапросто колдун! – выкрикнул главарь и без всякого предупреждения пнул меня в бок.

Женщина от отчаяния принялась горестно стонать.

– Этого мы возьмем с собой, – скомандовал главарь.

Отобрав лоскуток кружева у своего младшего собрата, он обмакнул его в темную лужу у головы умирающего и вымазал женщине кровью лицо и голую грудь.

– Да простит Господь твои прегрешения, – прошипел он и дал знак подельникам поднять меня и следовать за ним.

Затем он отправился дальше по улице, распевая «Те Deum»,[39] а меня, упирающуюся и изнемогающую от страха, адские ангелы повлекли навстречу неясной сомнительной участи.

По зловещей иронии мне было уготовано то же место заключения, где по обвинению в содомии томился Леонардо. Ночная канцелярия перешла в ведомство новых церковных властей города, превзошедших прежние в пагубности, – самого фра Савонаролы и его приспешников.

Приемный зал, где некогда сидели за столом два монаха, сохранявшие перед преступниками и нечестивцами хотя бы видимость достоинства, теперь теснились ряды грубых скамей, все до единой занятые смятенными окровавленными «грешниками». Вдоль стен стояли начеку многочисленные агенты «ангельской» армии. Воздух в зале пропах ужасом и безысходностью.

Захватчики толкнули меня на скамью, велев не раскрывать рта. Изза двери, за которой, как я помнила, находились клеткикамеры, доносились душераздирающие стоны. «Пленников пытают», – вдруг сообразила я. Такого скверного исхода я даже помыслить не могла. Вот чем обернулась экспроприация предметов роскоши с благой целью сожжения ради жертвенной любви к Христу! Инквизиция, свирепствовавшая гдето далеко, в Испании, теперь добралась и до Флоренции.

Слухи о Савонароле, казавшиеся нам с друзьями несообразными, полностью подтвердились. До чего слепыми, недалекими и мягкотелыми были в последнее время мы все! Мы вовсе не забыли про злосчастного монаха, но как же мы недооценили его! Витая высоко в облаках, устремляя умы к звездам, мы забывали опустить глаза долу, на Флоренцию, удушливо тлеющую у наших ног.

Я очень надеялась, что в переполненном приемнике для осужденных у меня будет достаточно времени, чтобы склепать для себя более или менее достойное оправдание, но чейто скрипучий голос почти сразу объявил:

– Приведите аптекаря!

Меня сорвали с места и выпихнули в коридор, а оттуда протолкнули в другую, обитую железом дверь, ведущую в тюремный застенок. Вскоре, оказавшись в камере, я с содроганием присматривалась к своим соседям – трем мужчинам и женщине. В прошлый раз я видела здесь проституток, но сейчас передо мной была настоящая дама, утонченная, в элегантном бархатном платье. Она сидела на скамье, безжизненно глядя прямо перед собой. Один из мужчин – повидимому, ее супруг – рассеянно гладил ее по руке в знак утешения, но по его лицу можно было судить, что и он никак не может прийти в себя после столь грубого обращения. Двое других сидели, уставив в потолок равнодушные взоры.

Я опустилась на скамью рядом с супружеской парой.

– Все наше преступление в том, что мы не разрешали унести наш любимый шедевр, – вяло произнес муж, на котором были заметны следы побоев. – Тогда эти поганцы, эти головорезы стали сдирать у нас со стен драпировки, бить венецианское стекло!..

Прочие молчали. Крики пытаемых не умолкали, затухая лишь на миг и тут же достигая пика в новой агонии. Изза этого, несмотря на все старания, мне никак не удавалось привести мысли в относительный порядок. Одно я решила твердо: я ни за что не стану впутывать Лоренцо в этот кошмар, поскольку понимала, что в ближайшие годы он все силы должен будет употребить на поддержание спокойствия в республике. Думы о том, что будет со мной, когда выяснится, что я женщина, переодетая мужчиной, не раз посещали меня, но я гнала их прочь: слишком чудовищными они представлялись мне. Словом, когда тюремщик распахнул дверь камеры и выкрикнул: «Аптекарь!» – я вышла навстречу своему уделу, имея в голове не больше замыслов для рассказа, чем у юнги, возвращающегося после первого в жизни хмельного кутежа.

По коридору меня привели в каморку без окон, освещенную единственным факелом, и там, усадив на стул спиной к двери, крепко примотали к нему по груди и бедрам, а лодыжки привязали к ножкам стула. Обездвиженная, я вдруг вспомнила о Леонардо – только теперь мне сделалась понятна его навязчивая страсть к свободе. Лихорадочно отыскивая для себя какуюнибудь слабую надежду, я утешилась тем, что, как бы ни распорядилась мной судьба, Лоренцо обязательно вышлет Леонардо подальше от этого ужаса. Вероятно, это соображение и придало мне крупицу силы.

Дверь за мной отворилась.

«Сейчас я увижу своего мучителя, – сказала я себе. – Посмотрю в лицо одному из наших горожан или продажному монахудоминиканцу, который, следуя приказам вышестоящих церковных извращенцев, подвергнет меня и других невинных пленников изощренным пыткам и тем самым растопчет в себе и душу, и последние остатки человечности».

Палач обошел вокруг меня, и каково же было мое потрясение, когда я убедилась, что передо мной сам фра Савонарола. При близком рассмотрении он показался мне еще отвратительнее, и я не могла толком понять, что в нем внушает мне такое непередаваемое омерзение: то ли толстые мясистые губы, то ли огромный бесформенный нос, поблескивающие ненавистью зелененькие глазки или черные, кустистые, сросшиеся вместе брови. Он склонился к моему лицу и, обдавая меня гнилостным смрадом изо рта, злорадно затянул молитву о Господнем отмщении всем богохульникам.

Дождавшись, пока он прервет на секунду ядовитый монолог, чтобы перевести дух, я произнесла четыре коротких слова:

– В чем моя вина?

Савонарола смутился и поманил пальцем когото, стоявшего за моей спиной. К нему приблизился монах в рясе и чтото зашептал на ухо.

– Ты помешал священному отряду моих «ангелов» вершить правосудие, – вымолвил Савонарола.

– Ваши «ангелы» на моих глазах избили человека до бесчувствия, отчего он, вероятно, скончался, – собрав все свое мужество, ответила я. – И они изорвали на женщине платье, неприлично выставив на обозрение ее грудь. Такие деяния, как мне кажется, несовместимы с именем праведного Господа, от имени которого вы выступаете, фра Савонарола.

Тот снова подозвал подначального ему монаха. По лицу Савонаролы невозможно было угадать, бесчинствуют ли «ангелы» на улицах Флоренции с его ведома или без него. Монах чтото еще прошептал ему в ухо.

– Так ты аптекарь? – обличительным голосом спросил священник.

– Таково мое ремесло. Доселе я не знал, что лечить больных грешно. Разве не потому мы все возлюбили Христа? Насколько мне известно, он призывал людей облегчать страдания их ближних.

Толстые губы Савонаролы презрительно скривились:

– И ты смеешь равнять себя с нашим Богом и Спасителем?

– Я люблю ближнего своего, как самого Бога.

– Какое кощунство! – выкрикнул он, обрызгав мне слюной лицо. – Человечество – куча отбросов пред стопами Господа! Оно недостойно любви!

Мне хотелось возразить ему: «Христос так любил человечество, что не пожалел за него жизни!» – но я придержала язык, поняв тщетность попыток усовершенствовать этот посредственный ум в бесполезных пререканиях. Сейчас важнее всего было сохранить себе жизнь. Мне до сих пор памятны были папенькины наставления о том, что лучше жить лицемером, чем умереть правдолюбом.

Взвесив все, я начала исподволь – в конце концов, притворству я училась с детства:

– Что ж, вы открыли мне глаза, фра Савонарола. Теперь я ясно вижу, как мне следует изменить образ мыслей.

Мои слова, вероятно, пришлись священнику по душе – он даже подобрел.

– Впредь ты предоставишь излечивать больных Иисусу Христу, – сказал Савонарола.

Я сразу поняла, к чему он клонит, и, внутренне похолодев, не нашла слов для благоразумного ответа.

– Итак, ты закроешь свою аптеку, – продолжил он, не спрашивая, а скорее приказывая мне.

Я взглянула ему в глаза и увидела затаившегося в них демона – буйнопомешанного беса.

– Да, я закрою. – Горло у меня перехватило, в груди все горело.

– И ты сообщишь доброму брату адрес своего сатанинского логова. – Савонарола указал на помощника. – Через месяц мои «ангелы» наведаются туда – там не должно остаться никого. Никого и ничего.

– Да.

– А отравы, которые ты именуешь лекарствами, следует отнести на площадь Синьории и предать их очистительному огню.

Я была на пределе сил. Слова застревали у меня в горле, и я смогла только кивнуть.

– Повтори, – велел он, нависнув надо мной.

– Предать очистительному огню, – прошептала я.

– Вместо собственного тела, – вымолвил он, ткнув меня в грудь, перетянутую обмотками.

Савонарола смерил меня недоверчивым взглядом, и я застыла от ужаса при мысли, что пальцем он ощутил подозрительную припухлость. Усилием воли я сохранила на лице спокойствие, не дав повода для сомнений.

– Есть ли в твоей лавке английская белена? – спросил он.

Я едва не скончалась от облегчения.

– Да, немного найдется.

– Пришли ее мне. Я слышал, она сохраняет человеку ясность рассудка, пока его убеждают сознаться в ереси. – Уже у дверей, обращаясь к моей спине, Савонарола добавил:

– И не попадайся мне больше – в следующий раз ты так легко не отделаешься.


ГЛАВА 27 | Синьора да Винчи | ГЛАВА 29