home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 26

Я несказанно удивилась, но больше обрадовалась, когда Лоренцо предложил мне сопровождать его в поездке – в качестве «личного врача и советника», как он выразился. По поводу врача я не спорила: мне уже приходилось понемногу врачевать первые симптомы подагры, досаждавшей Il Magnifico. Суставы больших пальцев его рук и ног порой отзывались мучительной болью, словно в них, по его словам, «натолкли стекла».

К тому времени я сделалась неплохой наездницей, с удовольствием гарцевала в своем мягком седле и даже пускалась галопом, пытаясь обогнать Лоренцо. Однако в путешествии меня больше всего притягивала возможность хоть на время покинуть душные узкие улочки и прихотливое нагромождение каменных глыб, каким казалась мне Флоренция. Мне предстояла приятная летняя поездка по зеленым холмам Италии к югу в компании своего возлюбленного, без его вездесущих друзей и советников. В дороге нас должны были сопровождать лишь несколько человек свиты: conditores[31] и охрана. Что до идеи «великого искусства», мы с Лоренцо не раз пробовали достичь духовного единения в моей постели, и всякий раз оно ускользало от нас. Вероятно, мы чрезмерно увлекались стремлением доставить друг другу наибольшее телесное наслаждение, а на Священную инициацию, на Алхимический союз сил уже не оставалось.

Лоренцо месяцами переносил книги из своей библиотеки в мою – восточные манускрипты, благоухавшие пачулями и ладаном. Один из томов назывался «Камасутрой», в нем были изображены индийцы и индианки в замысловатых эротических позах. Мы с Лоренцо пытались имитировать хитросплетения их тел, но чаще всего у нас получалась невообразимая мешанина, и мы от этого хохотали до слез. «Египетский эротический папирус», переведенный вначале на греческий, а затем на латынь, переписывал, как мы заподозрили, некий монастырский служка, поскольку те отрывки, из которых читатель мог бы почерпнуть полезные приемы, помогавшие богам и фараонам отождествиться с Всемирным Божеством, или вообще отсутствовали, или были ханжески вымараны из текста.

Зато, к нашему ликованию, однажды нам все же удалось соединить умственные изыскания с физическим наслаждением: мы обнаружили «розовый бутон»! Его символическое изображение украшало многочисленные средневековые церкви и соборы – каменная розочка, расположенная над заостренной верхушкой входа. Сами церковные врата по форме очень напоминали вульву, а миниатюрный «бутончик» приходился как раз на место чувствительной выпуклости в верхней оконечности женского лона. Этот крохотный орган – единственный во всем человеческом теле, будь то в мужском или в женском – предназначен лишь для удовольствия, для эротического наслаждения.

В этомто и состояла загадка: неужели первопричиной основания церкви – той, что поучает, будто женщины вследствие первородного греха привнесли в мир мерзость, срам и вырождение, – был женский экстаз?!

Но слияние телесной, умственной и духовной составляющих упорно не давалось нам, и хотя Лоренцо взял в поездку список с «Авраама и евреев», эта рукопись больше служила нам объектом для шуток, нежели руководством к действию. Вечерами, расположившись на ночлег, мы оставляли «Авраама» преспокойно лежать в дорожном сундуке, а сами, поскольку высоты духа были пока недостижимы для нас, снова и снова довольствовались в объятиях друг друга физическими радостями.

Если не считать однодневного перехода из Винчи во Флоренцию, я в жизни никогда не путешествовала, и Лоренцо с радостью показывал мне давно полюбившиеся ему виды – например, деревушку СанДжиминьяно с сотней высоких башен. Он обмолвился, что когдато и во Флоренции сохранялось множество старинных цитаделей, но их постепенно снесли, освобождая место для более современных строений. Отлогие холмы южнее Сиены были усыпаны пасущимся скотом, а над ними высились острые пики потухших вулканов.

Ночевали мы чаще всего на постоялых дворах – настоящих клоповниках, поэтому порой предпочитали разместиться в обычной палатке, которую ставили для нас слуги. О ночлеге у монахов в аббатстве МонтеОливетоМаджоре я даже не упоминаю – он показался нам сущей роскошью.

Наконец мы очутились в местности чуть севернее Рима и по улице Фламиниа двинулись к городу. Наши conditori удвоили бдительность: постоянные разбойничьи налеты на странников и паломников снискали римским окрестностям дурную славу. Однако удача нам сопутствовала, campagna[32] оставалась мирной, и нашу поездку ничто не нарушило.

Лоренцо меж тем исподволь готовил меня к свиданию с «Градом Господним», ныне превратившимся в порядочную дыру. По его словам, прежний Рим времен империи уменьшился вдесятеро и теперь представлял собой сплошные руины некогда мощной дохристианской твердыни. После Августа Великого,[33] при котором Рим еще считался центром освоенного мира, город переживал не лучшие времена – до недавних пор, когда католическая церковь решила покинуть свое местопребывание во Франции и обосновалась в Италии.

Но все старания спутника не смогли сгладить мое потрясение от встречи с Вечным городом. Въехав в него через восточные ворота, мы поскакали в обратную сторону, к Тибру, и проехали по всем знаменитым семи холмам, не увидев на них ничего примечательного, кроме нескольких полуразвалившихся лачужек.

Широкие городские проспекты, воспетые еще римскими писателями, на поверку оказались убогими переулками и к тому же изрядно загаженными. На площадях громоздились кучи мусора, от которых, словно из выгребных ям, несло вонью человеческих испражнений и гнилой требухи.

К захудалым церквям кучно лепились домишки. Здания покрупнее были обнесены обветшавшими стенами с крепконакрепко запертыми воротами. Лоджии и лестничные пролеты выступали прямо на улицу, сильно затрудняя движение. В этих кварталах жили, судя по всему, одни оборванцы, приличные женщины здесь попадались редко – в основном проститутки.

Впереди показался виноградник – настоящая услада для взора среди запустения, но, пока мы проезжали мимо, сквозь зеленую изгородь я разглядела обвалившиеся стены.

– Палатин,[34] – пробормотал Лоренцо, – вернее, то, что на нем осталось.

Я знала, что во времена империи здесь повсюду стояли прекрасные дворцы, в том числе резиденция Нерона. Поговаривали, что она была сплошь вызолочена.

– Видишь там стада?

Лоренцо кивком указал на пастбище, по которому бродили многочисленные отары. За овцами приглядывали пастухи, а из высокой травы то там, то сям нелепо возносились ввысь каменные арки, полуосыпавшиеся стены, обломанные колонны.

– Форум, – пояснил Лоренцо. – В древние времена здесь собиралось римское правительство.

К счастью, Пантеон Адриана избежал разрушения, поскольку в этом Храме богов,[35] купол которого превосходил даже свод флорентийского кафедрального собора работы Брунеллески,[36] семьсот столетий назад начали служить христианские мессы.

Колизей сохранился гораздо хуже, но, несмотря на его плачевное состояние, от грандиозности такого зрелища захватывало дух. Я с восхищением взирала на его огромные ярусы, вздымающиеся один за другим над ареной гладиаторов. Меж каменных арок сновали крестьяне, мясники и рыботорговцы, сбывавшие свои товары вразнос, но меня неприятно поразило не столько превращение Колизея в рыночную площадь, сколько обилие каменотесов. Они торопливо и без разбора врубались в фигурные мраморные стены, а чумазые рабы тут же грузили отколотые глыбы на тележки и кудато их увозили.

– И это тот город, что дает право Клариче глядеть на нас свысока? – удивилась я. – Отсюда берется ее спесь и бахвальство?

– Верится с трудом, – согласился Лоренцо. – Поджо отзывался о Риме как о необитаемой пустыне. – Он вздохнул. – Каждый раз, когда приезжаю сюда, вспоминаю о былой славе этого места и меня гнетет печаль. Только представь себе, что подумали бы ученые мужи, сочинениями которых мы сейчас восхищаемся, если бы смогли вновь узреть свой возлюбленный город…

Тем временем мы подъехали к мосту через Тибр, чьи топкие берега поросли высоким бурьяном. Вокруг стояло зловоние от протухшей рыбы. Мы примкнули к нескончаемой веренице громыхающих повозок с мрамором, похищенным с древних руин.

– Куда его везут? – недоумевала я. – И кому понадобилось наживаться на античности?

– Тому, к кому мы едем. Иннокентий одержим строительством. Он твердо вознамерился довести до конца то, что не смог осуществить его предшественник, Папа Николай, и обновить Рим вместе с Церковью ради их грядущей славы. Не сомневаюсь, что он упомянет об этом не раз… и не два. Зато наверняка умолчит о том, что базилика Святого Петра – между прочим, наиболее почитаемая из святынь – выстроена на месте кровавых забав Калигулы. Там захоронены сотни зверски убитых христиан, и стаи волков до сих пор рыщут по окрестным полям и холмам, выкапывая из земли кости.

– Вот так святыня, – усмехнулась я.

Лоренцо грустно улыбнулся. Но стоило нам переехать через реку и вступить в пределы Ватикана, как от нищеты и запустения не осталось и следа – напротив, там споро шли строительные работы, и воздух наполняли густые клубы пыли. Фасад буквально каждого здания был изрешечен лесами, повсюду высились груды ворованного мрамора, ожидая, пока за них примется полчище каменщиков.

Папский дворец распахнул нам высоченные створки входных врат, в приемной, отделанной полированным мрамором, выстроились чередой священники и епископы, чествуя Il Magnifico в священнейшей из земных обителей. Я решила немного поотстать, чтобы не портить торжественность момента, но Лоренцо настоял, чтобы мы вошли плечом к плечу.

Встретить нас вышли два кардинала в красных мантиях и треугольных головных уборах. Я приметила, что Лоренцо дружески улыбается им. Повинуясь традиции, мы вначале обменялись сдержанными церемонными приветствиями, но, пока кардиналы провожали нас из приемной наверх по величественной беломраморной лестнице, увешанной вдоль стен тяжелыми шпалерами, я накоротке познакомилась с Родриго Борджа и его собратом по конклаву Асканио Сфорца. Их обращение было столь непринужденным и дружелюбным, словно мы все четверо собрались скоротать ночь в таверне с вином и женщинами.

– Видите тех мальчиков? – спросил Родриго, указывая в глубину коридора на втором этаже, где шли двое юношей в дорогих бархатных туниках и изящных беретах. – Потомство понтифика, и далеко не полное. Беспорочные папы и раньше сплошь и рядом становились отцами, но Иннокентий первым, не скрываясь, приютил своих отпрысков в Ватикане.

– Это говорит в его пользу, – снисходительно заметил Лоренцо.

– А ты, я слышал, усыновил младенца, которого Джулиано прижил от любовницы? – улыбнулся Асканио.

– Кровь Медичи, – коротко обронил Лоренцо, и дальнейших разъяснений никому не потребовалось.

Наконец нас привели к роскошно вызолоченной резной двери. Родриго распахнул ее и пригласил войти. Мы увидели покои, более приличествующие королю: две спальни, разделенные посередине пышно убранной гостиной.

– Я пришлю вам обоим ванны и слуг, – любезно предложил Асканио Сфорца. – Они помогут вам выкупаться и смыть с тел дорожную пыль.

Распрекрасные покои, оказывается, таили в себе неожиданную для меня угрозу!

– Благодарю вас, кардинал Сфорца, – вымолвила я, стараясь не выказать волнения или замешательства, – но обычного умывального сосуда мне вполне достаточно. Принимать ванну мне противопоказано: от намокания состояние моей кожи ухудшается. А вот Лоренцо…

– Мне непременно пришлите ванну, – подхватил Il Magnifico. – А слуг не надо: мне поможет мой лекарь.

– Чудесно, – сказал Родриго и вместе с Асканио двинулся к выходу. – Перед ужином к вам пришлют посыльного. Во дворец уже прибыли савойский и миланский герцоги, и гонец недавно принес весть, что Максимилиан тоже скоро будет здесь. Французский король и вместе с ним Эдуард Английский прислали свои извинения.

– Людовик слишком стар для дальних поездок, – заметил Асканио.

– А Эдуард Английский чересчур тучен, – добавил Родриго. – Он известный обжора и распутник.

Кардиналы ушли. Лоренцо закрыл за ними дверь на запор и немедленно заключил меня в объятия.

– Скажи, мой лекарь, что мне делать с отростком между ног? Едва я услышал про распутство Эдуарда, как он сразу отвердел!

– Что ж, – томно улыбнулась я, – думаю, не помешает всесторонне его обследовать…

Едва солнце закатилось за Ватиканский холм, как за нами пришел слуга с приглашением пожаловать на ужин. Я не могла глаз оторвать от своего возлюбленного: таким ослепительным я не видела его с самых торжеств по случаю его помолвки. На этот раз Лоренцо облачился в черный бархатный колет с горностаевой отделкой и рукавами с прорезными буфами, подбитыми серебристого оттенка шелком и отороченными тончайшими кружевными оборками. Дополняли наряд отборные алмазы: крупные пряжки на обоих плечах, дорогие перстни и подвеска, в виде дождевых капель свисавшая с края черного бархатного берета. За годы нашего знакомства я привыкла видеть в Лоренцо пример скромности в одежде и манерах, но в этот вечер он преобразился в дерзкого, самоуверенного и чванного, словно павлин, правителя.

«Так и подобает, – подумала я. – Ему необходимо предстать перед новым понтификом во всем могуществе и роскоши».

Ради визита к Папе Лоренцо и меня заставил сделать послабление строгому костюму книжника. Он заказал для меня несколько изящных колетов и теперь с явным удовольствием помог мне одеться к ужину. Впервые увидев свои ноги затянутыми в чулки, я вздумала протестовать, сочтя такой вид неприемлемым, но Лоренцо уверил меня, что я, с какой стороны ни глянь, «мужчина хоть куда».

Нас проводили в обеденный зал, поражавший размерами и пышным убранством. Садовая лоджия Медичи в сравнении с ней казалась деревенской харчевней. За столом не присутствовало ни дам, ни детей – здесь собрались одни мужчины, которые правят миром.

Максимилиан, высокий и сухощавый человек с задиристым габсбургским подбородком, владел империей, раскинувшейся по всей Европе. Он держал себя с непринужденным изяществом отпрыска древнего рода, чьи ветвистые корни уходили в такую историческую глубь, что доискаться до его источника вряд ли представлялось возможным.

У Якова, герцога савойского, на продолговатом удлиненном лице, обрамленном крутыми рыжими кудрями, выделялись сильно приподнятые брови, что придавало герцогу выражение непрестанного удивления. Он тоже происходил из старинного и могущественного семейства, не выпускавшего из цепких рук альпийские хребты на границе с Францией и Италией.

Оба кардинала, Родриго и Асканио, встали поприветствовать нас. Затем они вернулись на свои места, а я ощутила прилив радости, заметив за столом Лодовико Il Moro Сфорца, теперь изрядно возмужавшего. Присутствие Лодовико в папских покоях наталкивало на мысль, что его невестка Бона, состоявшая регентшей при миланском герцоге, поутратила свое влияние.

– Вико! – с нескрываемым восторгом воскликнул Лоренцо.

Они обнялись. Лодовико и меня вспомнил, но наиболее памятным событием поездки во Флоренцию для него стало потрясающее sacre rappresentazione, которое Леонардо устроил в соборе Святого Духа. Тогда мы все чудом спаслись из огня.

– Его Святейшество, – объявил служитель.

Мы все встали. Иннокентий оказался высок ростом и даже красив, если бы не мягкость, явно проступавшая в его чертах – та, что Родриго прозвал «кроличьей». Я не удивилась богатству папской мантии и обилию на нем драгоценностей, но жесты понтифика, каждый из которых походил на обременительное дарование благодати, действовали мне на нервы.

Мы все по очереди подошли и засвидетельствовали Папе свое почтение. Опускаясь перед Иннокентием на колени и целуя перстень на его благоухающем пальце, я осознавала собственное двоедушие и гадала, глядя на Лоренцо, столь же ненавистен ему этот неизбежный ритуал или нет. Расценивал он Папу как будущего союзника или как смертельного врага наподобие Сикста?

Затем Иннокентий пригласил всех к столу и, дважды хлопнув в ладоши, вызвал в обеденный зал торжественную вереницу слуг, внесших первую смену блюд, коих, как я рассчитывала, ожидалось множество, – жареных голубей и сливовый пирог, сдобренный мускатным орехом.

Разговор за ужином тек будто бы сам собой, чему немало способствовали Родриго и Асканио. Всем стало очевидно, что понтифик и шагу ступить не может без рекомендаций своих кардиналов. Его выспренние манеры ничего не стоили: собственным мнением Папа обзавестись не удосужился. Кардиналы, напротив, блистали умом и восхитительным тактом и ни разу не позволили себе ни снисходительности, ни высокомерия в его адрес. При любом удобном случае они наперебой превозносили Лоренцо и его наипрекраснейшую республику и расписывали Иннокентию преимущества прочного союза Флоренции с Миланом.

Понтифик в беседе неоднократно намекал Лоренцо, чтобы тот выполнил его пожелание и прислал в Ватикан когонибудь из флорентийских «превосходных мастеров» для осуществления папских строительных замыслов, но Il Magnifico всякий раз искусно уходил от ответа, предпочитая вначале добиться того, для чего сам прибыл в Рим.

– Тысячи евреев нынче бегут из Испании, спасаясь от инквизиции, учрежденной королевой Изабеллой, – решительно высказался он, пристально глядя на Иннокентия. – И с обнародованием трактата «Malleus Maleficarum» сожжения ведьм по всей Европе только участились. Я, со своей стороны, хочу заметить, Ваше Святейшество, что все это приметы надвигающейся катастрофы.

Понтифик от гнева пришел в замешательство и залопотал чтото бессвязное. Он, безусловно, не ожидал столь резких нападок в первый же день пиршества.

– Уверяю вас, Ваше Святейшество, что Лоренцо не имел в виду ничего для вас обидного, – поспешно произнес кардинал Сфорца.

У кардинала Борджа тоже был запасен целительный бальзам для самолюбия понтифика.

– Я думаю, Ваше Святейшество, что наш друг Лоренцо тем самым высказал свое заветное пожелание. Он искренне надеется, что упомянутые им бедствия не лягут темным пятном на ваше правление и ваше доброе имя.

Перекошенное лицо понтифика понемногу разгладилось и успокоилось.

– Мне вовсе не желательно войти в историю убийцей и гонителем, – признался он.

– Конечно нежелательно, – поддержал его Лоренцо и вкрадчиво продолжил:

– Вам лучше запомниться людям мироносцем, подателем справедливости, Папой, возвратившим Риму его былую славу. И вы добьетесь своего. – Лоренцо ослепительно улыбнулся. – А помогут вам в этом лучшие флорентийские живописцы и архитекторы. Я с готовностью вышлю их к вам!

Теперь разулыбался понтифик, обескуражив гостей видом потемневших гнилых зубов. Как бы там ни было, Лоренцо смог настоять на своем. Вдобавок он заручился поддержкой двух кардиналов, имевших на Папу исключительное влияние, и доставил минутную радость самому Папе. Возможно, то была не последняя стычка, но первый вечер закончился несомненной удачей.

На следующее утро Папа был на чрезвычайном подъеме. Он поторопил нас с завтраком, чтобы тотчас перейти к обязательному осмотру его владений.

Вначале мы посетили капеллу, сооруженную прежним понтификом и им же именованную в честь себя Сикстинской. Мне она показалась довольно тесной и заурядной. Если Иннокентий действительно желал прославиться, то без даровитых флорентийских мастеров ему явно не обойтись.

Затем нас повели в огромную базилику, выстроенную в форме креста, – еето и мечтал переделать нынешний Папа. Пока что она представляла собой обычный храм тысячелетней древности – гулкое здание с пятью приделами, разделенными рядами колонн, напичканное часовнями, молельнями и склепами. Куда ни глянь – повсюду фрески, мозаики, самоцветы, вправленные в серебряные и золотые оклады, статуи и усыпальницы многочисленных захороненных здесь мучеников. Все это не произвело на меня ни малейшего впечатления, но, по правде сказать, что, кроме уныния, могла я ожидать от церкви и от всего с нею связанного?

Иннокентий меж тем с безудержным рвением посвящал нас в свои грандиозные замыслы.

– Папа Николай очень хотел возродить базилику Святого Петра, – соловьем разливался он, а его унизанные перстнями руки выписывали перед нашими глазами пространные дуги. – Этот храм столь славен и прекрасен, что больше походит на божественное творение, нежели на человеческое. К нашему прискорбию, понтифик скончался прежде, чем увидел воплощение своей мечты, поэтому придется мне взять на себя это бремя. – Он подвел нас к каменной круговой стене высотою по грудь, расположенной в центральном приделе, и, набожно скрестив руки, воскликнул:

– Вот здесь! Здесь покоятся останки нашего благословенного Симона Петра, а на его мощах зиждется вся Церковь!

Его Святейшество обвел нас всех проникновенным взглядом, и я выдавила из себя улыбку, понадеявшись, что выгляжу искренней, хотя чувства мои были скептическими до неприличия. Однако напоследок понтифик заготовил для нас самое, по его мнению, драгоценное: папские реликвии. Он, словно ребенок, предвкушающий забаву с новой игрушкой, подстегивал нас немедля спуститься за ним по каменной лестнице, ведущей кудато в подземелье.

– Узрите! – пропел Иннокентий, обводя жестом низенькую небольшую крипту,[37] освещаемую лишь стенными факелами.

Крипта делилась на три части: две узкие и длинные, а третья – совсем маленькая, квадратная. Все три были наклонены к нам под углом, чтобы было удобнее рассматривать их содержимое.

– Священные регалии святого Маврикия, – объявил Папа, подойдя к длинному ящику из полированного кедра, обитому изнутри роскошным малиновым бархатом.

В ящике я увидела обыкновенное копье, хотя и очень старое, судя по тому, что его металлический наконечник был сплошь выщербленным, а древко – иссохшим и растрескавшимся. Реликвия, над которой так трепетал святой отец, оставила меня равнодушной. Я никому не призналась в том, что и сам святой Маврикий, и его значимость для христианской религии оставались для меня совершенно неведомы.

Лоренцо вместе с Максимилианом и герцогом савойским меж тем подошли к другому вытянутому ящику и внимательно рассматривали то, что в нем лежало. Я придвинулась ближе.

– Что это, Лоренцо? – спросила я.

– «Копье Судьбы».

Папа Иннокентий проскользнул за нами и с необычайным благоговением пояснил мне:

– Это, сын мой, то самое копье, что пронзило Спасителя, когда он висел на кресте. Я не могу взирать на него без слез. – Он звучно всхлипнул и утер лицо, с виду совершенно сухое. – Ощутили ли вы крестные муки Господа нашего? Это стальное острие – именно оно! – коснулось Иисуса Христа во плоти! Оно ускорило Его кончину и воскресение, а значит, и наше с вами спасение. Но пойдемте далее, нам еще есть на что посмотреть.

Во второй крипте подземелья к нам подоспел кардинал Борджа. Его Святейшество, заполучив в провожатые «свою светлую голову», повидимому, вздохнул с облегчением. В этой части одиноко стоял ларец, в котором хранился лоскуток пожелтевшей ткани с красноватобурыми отметинами, в совокупности отдаленно напоминавшими изображение чьегото лица. Папа Иннокентий поспешно опустился перед ларцом на колени, оперся на локти и наконец, плюхнувшись объемистым чревом на каменный пол, распростерся там в совершенной прострации.

– «Вероника», – пояснил Родриго Борджа с такой неприкрытой усмешкой в голосе, что мы все изумленно переглянулись. – Этим лоскутом добрая женщина по имени Вероника утерла лицо Господа, когда Он, изнемогая под тяжестью креста, подымался на Голгофу. Видите, тут отпечатались Его черты?

И кардинал красноречивым жестом призвал нас последовать примеру Папы и пасть ниц перед святыней. Нам ничего не оставалось, как повиноваться просьбе. Я знала, что Лоренцо все это забавляет, как и меня, но мы и бровью не повели, слушая, как Папа бубнит благословения, обращенные к холодным плитам.

По окончании осмотра понтифик предложил гостям прогуляться в его собственном садике. Мы с Лоренцо, питая искренний интерес к редким и экзотическим деревьям и растениям, собранным со всех концов освоенного мира по личной прихоти Иннокентия, с превеликим удовольствием приняли его приглашение.

Присев перед африканской полосатой фуксией, мы наслаждались ее ароматом, когда к нам украдкой приблизился герцог савойский и тихо обратился к Il Magnifico:

– Как вам показалась «Вероника»?

Мы поднялись и встали кружком для лучшего уединения.

– Честно? – спросил Лоренцо.

– Разумеется, государь.

– Не более чем подделка и к тому же прежалкая. Возможно, я избалован искусством флорентийских ремесленников, но я вам с ходу назову с полдюжины мастеров, которые сделали бы и получше.

В этот момент к нам подошел Родриго Борджа, и герцог савойский потеснился, принимая его в наш заговорщицкий кружок.

– Наш род уже сотню лет хранит у себя Лирейскую плащаницу, – признался герцог.

– Плащаницу? – заинтересовалась я. – Каково же ее происхождение?

Савойский герцог понизил голос до шепота:

– Это погребальный саван Христа. На ткани в полный рост проступили Его божественные черты.

Мы красноречиво молчали, тем самым побуждая герцога рассказывать дальше.

– Подлинность плащаницы не подлежит никакому сомнению. Ее выставляли сотни раз, видели тысячи паломников и священнослужителей. Все они подтвердили, что она настоящая.

– Сотни раз выставляли? – усмехнулся кардинал Борджа. – Могу представить себе, какое неплохое состояние сколотили савойцы на одной лишь святыне, попавшей к ним в руки!

Герцога, повидимому, изрядно покоробило подобное предположение.

– Лирейскую плащаницу уже четверть века не выставляли на обозрение! – уязвленно воскликнул он.

– Отчего же? – осведомился Лоренцо.

Под градом вопросов герцог еще больше ощетинился.

– Точно не могу сказать, но считаю, что у нашей семьи довольно внушительное состояние и нам нет нужды наживаться на священных реликвиях! – Он кинул сердитый взгляд на кардинала и добавил:

– А тебе, Родриго, я посоветовал бы лишний раз прояснить для себя вопросы христианской веры! Мне показалось, что ты в последнее время все больше подвержен цинизму. – С этими словами он учтиво раскланялся и отошел полюбоваться кустом, сплошь усеянным бабочками.

– Саван в полный рост, – вымолвил Лоренцо. – Любопытно.

– Который четверть века никто не видел, – поддакнул Родриго. – Вот что всего любопытнее. Кстати, до меня недавно дошли слухи, что савойцы очень и очень поиздержались.

Я с неподдельным любопытством смотрела на кардинала Борджа. Меня очень занимало его благоволение к Лоренцо. Вот только от чистого ли сердца оно исходило?

Ответ явился сам собой за ужином, снова собравшим нас всех вместе за одним столом. Едва мы расселись, меня стало одолевать зловещее ощущение затишья перед бурей.

Надменный император Максимилиан встал и, подняв наполненный кубок, торжественно объявил:

– Я счастлив сообщить вам о помолвке – моей собственной – с Бьянкой Сфорца из рода Савуа!

Герцог савойский, очевидно уже поджидавший тоста со стороны Максимилиана, тоже встал со своим кубком. На его лице застыла самодовольная невозмутимость.

– За племянницу! – с улыбкой провозгласил Лодовико Il Moro и поднялся вслед за ними.

Мы с Лоренцо последовали их примеру, а за нами – кардиналы Сфорца и Борджа. Папа – воплощенное самомнение и выспренность – остался сидеть, кивая в знак одобрения. Подняв благословляющую руку в адрес Максимилиана и герцога, он затянул долгую молитву на латыни. Понтифику явно льстило положение дарителя благодати.

Наконец все снова уселись. Герцог хлопнул в ладоши, и слуга по его знаку принес небольшой портрет в рамке.

– Бьянка еще ребенок и пока не может вступить в брак, – пояснил герцог, передавая портрет по кругу, – но как только ей придет пора выйти замуж, две великие династии – Савуа и Габсбург – смогут окончательно укрепить свой нерушимый союз!

Я украдкой взглянула на Максимилиана – император, которого савойский герцог огульно приравнял к себе, тщетно пытался скрыть кислую мину. За династией Габсбург стояла обширная империя, тогда как савойцы оставались по всем меркам хоть и знатными, но все же выходцами из мелкого захолустного герцогства.

В этот момент портрет дошел до нас, и мы с Лоренцо получили возможность рассмотреть и миловидное личико будущей невесты, и ее изящные ручки. Коечто в них привлекло мое пристальное внимание, и я поняла, что от Лоренцо не укрылось мое замешательство. Бьянка Сфорца держала цветок – обычный атрибут на женских портретах, – но над самым ее запястьем на рукаве был вышит особый знак, символ, столь же неуместный на платье герцогинихристианки, сколь и крылья на спине у кошки.

Лоренцо передал портрет Асканио Сфорца и поднялся. Его дипломатический такт был общеизвестен, и я догадалась, что он неспроста выбрал момент для заявления. Il Magnifico вознамерился затмить известие о помолвке императора с Бьянкой Савойской.

«Он нарочно так подгадал, – подумала я. – Все должны знать, как сильна Флоренция».

– Я желал бы внести предложение еще об одном браке, – произнес он, оглядывая присутствующих за столом.

Гостям оставалось только молча строить предположения. Лоренцо в открытую поглядел на Иннокентия, и Его Святейшество откинулся на спинку кресла, предвкушая продолжение.

– Вам, ваша светлость, я хотел бы предложить руку своей старшей дочери Маддалены для вашего сына Чибо.

«Понтифику есть чему изумляться, – про себя ухмыльнулась я. – Папскому бастарду породниться с прославленным семейством Медичи!»

Папа обеими руками поманил к себе кардиналов, и они втроем начали шептаться, предоставив нам томиться в ожидании. В конце концов Иннокентий отослал советников, распрямился и, недолго думая, выпалил:

– Я согласен!

Он снова одарил нас гнилозубой улыбкой, и все подняли кубки, громко провозгласив «Salutes!»,[38] причем не у всех гостей здравица прозвучала одинаково искренне.

Затем с колючими глазами и коварной улыбкой на тонких губах поднялся Родриго Борджа.

– От всего духовенства мы выражаем глубокую признательность семейству Медичи за стойкую и преданную поддержку престола. Пришло время отблагодарить их за давние заслуги.

Присутствующие беспокойно задвигались на сиденьях. Я не решалась ни с кем встретиться взглядом.

– Засим я представляю Джованни Лоренцо де Медичи к званию кардинала!

В зале на миг воцарилась мертвая тишина, потом все разом зашумели.

– Ему всего тринадцать! – выкрикнул Максимилиан.

– Он еще не дорос, – вторил ему герцог савойский, едва владея собой от злости.

– Я одобряю это назначение!

Все уставились на Асканио Сфорца, сохранявшего суровый и бесстрастный вид. Папа ошеломленно поглядывал то на одного кардинала, то на другого. Их заявление казалось нелепицей, но все же…

– Благодарю вас, ваши светлости, за тот вотум доверия, который вы оказываете моему усердному в учении и глубоко набожному сыну, – вымолвил Il Magnifico. – С самых ранних лет мальчик не желал для себя лучшего удела, чем посвятить себя Господу.

«И это мой Лоренцо, мой дражайший любовник! – ахнула я про себя. – Он же настоящий маклер от власти, политикан до мозга костей! Такой пойдет на какие угодно семейные жертвы и даже на жульничество, лишь бы как можно дальше раздвинуть свои горизонты!»

А тем временем Папа беспокойно ерзал в кресле.

– Джованни слишком молод летами, чтобы примерить кардинальскую шапку, – не слишком уверенно возразил он.

Максимилиан и герцог савойский забормотали свое одобрение его мнению – один Лодовико Сфорца сидел неподвижно с непроницаемым лицом и молчал. Папа тоже ни на кого не глядел, внимательно прислушиваясь к тому, что нашептывали ему оба кардинала.

– Но если он отправится на три года в Пизанский университет и изучит там каноническое право, – продолжил Иннокентий, – то по истечении этого срока братья во Христе охотно встретят его здесь, в Ватикане, и примут в свои ряды!

С этими словами Папа молитвенно сложил руки и потупил взор. Гостям Его Святейшества, какого бы мнения они ни придерживались, пришлось покориться папской воле. Итак, свершилось: через три года сыну Лоренцо де Медичи предстояло сделаться самым молодым кардиналом в истории Римскокатолической церкви.

– Лоренцо, – обратилась я к возлюбленному, когда мы раздевались ко сну в его покоях.

– Да, любовь моя?

– Отец перед отъездом на родину выслал мне еще один ларец с диковинами, – невозмутимо произнесла я, расшнуровывая сзади его колет.

– Ты, вероятно, хочешь рассказать мне, что было в нем?

– Я нашла там среди уже привычных вещиц небольшую деревянную коробочку. В ней лежали черные липкие шарики величиной с булавочную головку.

– Мак?

– В письме отец поясняет, что эту смолку получают из растения под названием каннабис, иначе конопля. На Востоке из ее волокон плетут веревки. Но в таком виде она известна как гашиш.

– А для чего используют этот гашиш? – поинтересовался Лоренцо.

Оставшись в одной нижней сорочке и чулках, он прилег на постель под балдахин и удобно устроился на шелковом покрывале, среди горы пуховых подушек.

– Если смешать его с вином и миррой, получится прекрасный анестетик.

– Ты считаешь, он будет хорош против моей подагры?

– Вполне возможно. Но вообщето он еще и… эйфориант.

– Неужели? – Лоренцо заинтересованно приподнялся, опираясь на позолоченную спинку кровати.

– Индийские странствующие монахи без него не обходятся. Они уверяют, что гашиш вызывает видения, потрясающие галлюцинации. С его помощью они обретают исключительный дар прорицания. Говорят, что древние скифы собирались в ритуальном шатре, рассаживались вокруг груды раскаленных камней и бросали на нее семена конопли. Геродот писал, что, вдыхая эти пары, они от восторга бились в припадках.

– Надеюсь, ты захватила с собой тех клейких комочков? – улыбнулся Лоренцо.

– Нет.

Он не смог скрыть свое разочарование, и я поспешно отвернулась.

– Отец наставлял в письме, что смолка будет вкуснее со сладостями, с медом: сама по себе она очень горькая. – Я посмотрела на Лоренцо с плутоватой улыбкой и показала ему темную сдобную лепешку.

– Катерина, вот чертовка!

Лоренцо схватил меня и притянул к себе на постель. Я разломила лепешку надвое и подала ему половинку.

– Съедим ее в знак причастия, – вполне серьезно предложила я.

– Значит, нужно помолиться?

– Пожалуй.

– Но кому? – с наигранным простодушием спросил Лоренцо.

– Всем природным божествам, – поразмыслив, ответила я.

– Вопиющее язычество в святейшей из земных обителей! – рассмеялся он.

– Мой отец пишет, будто многие в Индии не сомневаются, что Иисус Христос жил там какоето время, – прошептала я, понимая, впрочем, что никто не может нас подслушать. – Они утверждают, что его в Индии и похоронили. Там есть могила, и мой отец видел ее.

Подобная идея ошеломила даже Лоренцо, несмотря на все его свободомыслие. Он перевел дух и провозгласил:

– За всех богов Природы, за философию и за все божественное, что только есть в человеке… и в женщине. – Он ласково улыбнулся мне и отправил в рот половинку лепешки, я поступила так же.

– Она не сразу подействует, – предупредила я.

– Может быть, мы до видений успеем позаниматься любовью? – предложил Лоренцо.

– Не знаю. Может быть, видения как раз и начнутся в это время… – склонившись к нему, шепнула я.

– Что бы сказал твой отец вот на это? – спросил Лоренцо, касаясь моей груди.

– Сказал бы: как жаль, что он не знал про гашиш, когда полюбил мою маму.

Лоренцо поцеловал меня, и мы приступили к приятнейшему и неспешнейшему из всех соитий, что бывали у нас прежде. Любое движение было исполнено мягкости и нежности, касания рук и пальцев казались легкими и скользящими. Наши тела, словно смазанные маслом, плавно сплетались в одно целое. Желание в них просыпалось до странности постепенно. Мы не испытывали никакой спешки и целовались лениво и медлительно, приправляя лобзания острыми вылазками языков и слабыми покусываниями. Наши уста неплотно прижимались друг к другу и замирали, не тревожимые ничем, кроме теплого дыхания, обвевавшего их ровным и спокойным потоком.

Время остановилось. В мире не осталось ни звуков, ни видений – только наши тела. Мы с Лоренцо плыли кудато на легчайшей перине, более невесомой, чем воздух. Наконец он проник в меня – какая гладкость и витиеватость! Экстаз распалил наши ощущения до предела, мы и думать забыли о съеденном нами дурманящем зелье, но мое внимание вдруг привлек самый обычный жест возлюбленного. Тогдато я и поняла, что окружающий нас мир полностью переменился.

Лоренцо притронулся к моей щеке – его рука описала в воздухе дугу столь медленную, что я с предельной ясностью разглядела и форму его пальцев, и их оттенок. Проникнувшись внезапным наваждением, я тотчас завладела его рукой, приблизила ее к своим глазам и стала пристально рассматривать тыльную сторону ладони. Передо мной раскинулась удивительная панорама некой местности: бессчетные расселины, пики горных хребтов, темные непроходимые заросли. Вены походили на речные русла, и неожиданно я увидела, как струятся под кожей голубые потоки. Я посмотрела в лицо Лоренцо – на нем застыл восторг. Он открыл рот, силясь заговорить, рассказать про свои впечатления, но вдруг лишился дара речи.

Затем все препоны, воздвигнутые плотью, исчезли, и очертания моего тела растворились в безграничном восприятии. Мы с Лоренцо разомкнули объятия и легли рядом навзничь, взирая на расписной потолок, где в облаках резвились херувимы. Он являл подлинное торжество красок – голубоватых, розовых, изумрудных, пурпурных! Оттенки, впрочем, были несравнимы с привычными понятиями о цветах – они сверкали и переливались, подобно сапфирам и аметистам, изумрудам и рубинам на солнечном свету! И – самое поразительное – они двигались! Херувимы мелькали, сновали тудасюда, то пропадая, то вновь выныривая изза облаков, и я могу поклясться, что до меня доносился их задорный смех!

Я обернулась к Лоренцо – оказывается, он голый встал с постели и теперь молча застыл перед стенным факелом. Каждое движение давалось мне с трудом: конечности отчегото отяжелели, сделались неуклюжими, и мне чудилось, что каждый мой шаг босой ногой по ковру непомерно увесист и солиден.

Но, подойдя к Лоренцо, я поняла, чем он так зачарован. Пламя факела не походило на привычный колеблющийся светоносный шар – оно было жидким золотом, своим течением напоминавшим замысловатый неистовый танец.

Нас обоих неудержимо несло в открытое море лучезарного сияния – животворного источника всех цветов радуги. Волны отрывочных видений то захлестывали нас, то отступали. В отдаленном звуковом сумбуре мы улавливали ангельское пение. Любые слова были излишни. Мы исторгали из себя лишь нечленораздельные обрывки, стоны и вздохи.

Затем мы медленно сомкнули объятия и растворились друг в друге. Ответом на нашу молитву стал сплав серы и ртути, алхимический эрос. Наше дыхание походило на шипение раскаленных скал, а сердца гулко бились в едином ритме. Одновременно мы достигли пика наслаждения и изверглись огненными вулканами, двумя встречными цунами, взрывами светил в небесном мраке.

На рассвете мы очнулись, лежа поперек постели, залитые солнцем, ласкавшим наши размягченные тела. Мы не спали ни минуты, но мне чудилось, будто в меня перетекли все силы моего возлюбленного, как, вероятно, мои в него. Я повернула голову – Лоренцо смотрел на меня, и в его глазах сиял беспредельный восторг.

– Выходит, они не обманывали, – сказала я.

– Выходит, так, – не скрывая восхищения, кивнул он и улыбнулся. – Значит, вот что они тогда с ней испытали.

Наше дальнейшее пребывание в Ватикане было сопряжено со сплошными неудобствами. Мы с Лоренцо долго не могли распроститься с последствиями несравненного блаженства, к тому же мы оба понимали, что осквернили Христову цитадель своими языческими, откровенно еретическими обрядами. До самого отъезда мы старались держаться подальше друг от друга и едва решались встретиться взглядами.

Как бы то ни было, поездка Il Magnifico в Рим не пропала втуне. Неустанные усилия Родриго Борджа и Асканио Сфорца по продвижению флорентийских политических интересов принесли щедрую жатву. Папа Иннокентий, конечно, и не думал отказываться от одобрения «Malleus Maleficarum», но в конечном итоге согласился смягчить церковную доктрину касаемо преследования ведьм. Однако более важным достижением было другое. Беспрестанное наушничество двух кардиналов Его Святейшеству настолько упрочило кредитные позиции Лоренцо в глазах Папы, что понтифик счел необходимым передать банку Медичи управление всеми финансовыми делами курии, о чем и объявил во всеуслышание.

Перед самым нашим отъездом Родриго Борджа вышел попрощаться с нами. Они с Лоренцо сердечно обнялись.

– Прощай, друг мой, – сказал Il Magnifico. – Ты оказал мне воистину неоценимые услуги.

– В стенах папского дворца поговаривают, будто Папа нынче видит те же сны, что и Лоренцо Великолепный, – с улыбкой ответил кардинал.

– Надеюсь, всем его грезам суждено сбыться, – уже запрыгнув в седло, произнес Лоренцо.

Мы тронулись в путь.

– Ах, если бы только Иннокентий мог грезить тем же, чем и я! – признался мне Лоренцо.

– Мир тогда стал бы иным, – откликнулась я.


ГЛАВА 25 | Синьора да Винчи | ГЛАВА 27