home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 6

Моя репутация и за пределами имения да Винчи была испорчена безвозвратно, ведь я родила внебрачного ребенка и воспитывала его на правах служанки в хлеву при доме его отца. Мне хотелось поскорее вычеркнуть из памяти свой уход от да Винчи, когда я оставила Леонардо на попечение Франческо. Однако во мне накрепко запечатлелось горестное выражение на его ангельском личике: несмотря на нежные объятия, в которых удерживал его «дядя Чекко», мой сын сумел почувствовать всю бесповоротность и неестественность этого расставания. Он ударился в такие душераздирающие рыдания, что, выйдя за ворота имения и шагая по мощеным винчианским улочкам, я все еще слышала долетавший издали жалобный плач.

Дома я заняла свою прежнюю комнатку и принялась потихоньку помогать папеньке в кладовке и в огороде, смешивая снадобья и готовя припарки для нашей аптеки. Заботы в лавке я предоставила ему, поскольку посетители до сих пор точили зуб на «падшую женщину», какой они меня считали. Но, несмотря на теплоту и любовь, которые я снова обрела под папенькиным кровом, и на преданность Магдалены, моя жизнь с той минуты опустела. Мой сын находился всего лишь на другом краю небольшого селения, а мне казалось, что нас разделяют тысячи миль.

В Винчи теперь никто, разумеется, и не помышлял породниться с нами. Меня это совершенно не заботило, но родня Пьеро с тех пор, как я вернулась под отцовский кров, стала проявлять некую обеспокоенность на сей счет. Они начали предпринимать попытки выдать меня замуж, для чего подкидывали к нашему порогу записки и письма, где излагали свой хитроумный план. Неподалеку от Винчи жил холостой обжигальщик извести по имени Тонио Бути де Вака. Он вместе со своими родителями, старшим братом, невесткой и племянниками ютился в полуразвалившейся лачужке с хлевом и сараями.

Мы с папенькой были наслышаны о семье Бути и знали, что за птица этот Тонио. Парнем он носил кличку Аккатабрига, то есть буян, задира – вот почему он до сих пор не женился. Антонио да Винчи написал нам, что «для такой, как Катерина» лучшего жениха просто не сыскать.

Папеньку подобная наглость злила почемуто даже больше, чем меня. Мы оставили без внимания это письмо, а также и второе, и третье. Неожиданно послания прекратились, и немного спустя мы узнали причину: «драчун» Тонио Бути женился на другой девушке, тоже звавшейся Катериной, и она вскоре нарожала ему детей. Наконецто меня все оставили в покое…

Но моими помыслами всецело владел Леонардо. Наша разлука была для меня мучением, и я не раз подумывала отправиться в дом к да Винчи и потребовать свидания с сыном. Тем не менее я понимала, что ничего этим не добьюсь или, того хуже, дам новую пищу для сплетен в селении.

Однажды – это было весной 1456 года – я выходила из аптеки и увидела в конце нашей улочки странного незнакомца. Издалека он показался мне до нелепости высоким, но уже в следующее мгновение я различила, что человек этот вполне обыкновенный, а на плечах у него сидит ребенок.

Я вскрикнула и кинулась им навстречу. Это был Франческо, милый Франческо с моим Леонардо – уже не малюткой, а мальчиком. Я подбежала, и мой сын без долгих сомнений соскользнул с дядиных плеч прямо в мои объятия. Я рыдала, крепкокрепко прижимая его к себе, и целовала в завитки волос, в щечки и глазки, а Леонардо, хоть и обошелся без слез, все повторял шепотом: «Мамочка, мамочка», и тихонько посмеивался.

Франческо – да будет благословенно его доброе сердце! – стал приносить к нам Леонардо при любой возможности. Он рассказал, что брат вместе с его попрежнему бесплодной женой переехали жить во Флоренцию. Пьеро все выше поднимался по общественной лестнице и метил вскоре назваться нотариусом Флорентийской республики. В самом имении Винчи не стало дедушки: выживший из ума старик наконец умер, несокрушимо убежденный в том, что я и есть та Катерина, которая вышла за Тонио Бути. Хозяин и хозяйка тоже поддались власти лет, сделавшись с возрастом еще раздражительнее. С отъездом Пьеро они окончательно перестали интересоваться насущными потребностями их единственного внука и даже не спохватились, когда Леонардо однажды вздумалось сбежать из дому.

Один Франческо неустанно приглядывал за мальчиком, не давая ему забывать о матери. Несколько месяцев подряд Леонардо горько оплакивал мое изгнание, но дядя твердо обещал ему, что когда он немного подрастет, то они вместе навестят меня.

Тот весенний день и явился претворением давнего обещания. Несмотря на долгие годы ожидания, в душе моего сына поселилось доверие к дяде и ко мне, оно переросло в уверенность, придало ему сил и в конце концов обернулось верой в то, что любое начинание, каким бы невозможным оно ни казалось, все же осуществимо.

Моя жизнь снова наполнилась счастьем. Леонардо, маленький паяц, неустанно развлекал нас с папенькой своими проделками и розыгрышами. Он приносил домой зверушек и насекомых и объяснял нам, как они устроены – те особенности, которые никому до него и в голову не приходили: как крепятся под шерсткой сухожилия, сгибающие в суставе лапку зайчонка, как рыжая пыльца асфодила приклеивается к ножкам пчел, как проблескивают на солнце кристаллы, вкрапленные в речной камушек. С самых ранних лет способность к наблюдению развилась в нем в одержимость, однако легкий нрав, доброта и прекрасное чувство юмора искупали все.

Появления Леонардо в папенькиной аптеке некоторое время давали повод для злословий, но поскольку да Винчи закрывали на эти визиты глаза, то вскоре утихли и пересуды. Мой обожаемый сын стал навещать нас почти каждый день.

Бессчетное множество раз мы всей компанией – я с Леонардо и Франческо – отправлялись подальше в холмы за дикими травами. Еще до рождения сына я исходила там вдоль и поперек все тропы, вполне довольствуясь своим одиночеством. Теперь же, в присутствии двух прекраснейших, милейших людей в мире, мое удовольствие от прогулок переросло в беспредельную радость. Мы смеялись, пели и бродили по речной воде, раскидывали на траве циновки и вольно располагались в тени деревьев, угощаясь хлебом и сыром и заедая нехитрую снедь вкуснейшей винограднооливковой запеканкой, которой снабжала нас Магдалена.

Однако наивысшим наслаждением для меня были наши изыскания. Я привыкла считать себя весьма сведущей в жизни растительного и животного мира, а Франческо немало лет провел в садовополевых трудах, на виноградниках и пастбищах, так что и он превратился в настоящего знатока природы. С каким же изумлением я убеждалась на каждой из наших вылазок, что по этой части нам есть чему поучиться у восьмилетнего мальчугана!

Леонардо был настоящим всезнайкой, а все благодаря своему удивительному умению наблюдать. Он видел окружающий мир иначе, чем остальные. В предметах, в которых мы с Франческо находили лишь одно любопытное свойство или сторону, мой сын отыскивал их добрую сотню.

Возьмем, к примеру, цветок. Леонардо интересовал не просто его цвет – якобы желтый, – но оттенки лепестков от светлого до наиболее темного, а если присмотреться повнимательнее, в чем он неотступно убеждал нас с Франческо, то обнаружишь место у венчика, где желтый незаметно перетекает в пунцовый. Его занимало, что же происходит на этом цветоразделе: воюют между собой желтизна и розоватость или, наоборот, дружат?

Бывало, он изучал лепесток на свет, рассматривал узор жилок в нем, приравнивая его то к течению реки, то к древесной кроне. Он подмечал, что лепестки блестят, пока они живые, но стоит им увянуть и засохнуть, как сияние пропадает. Леонардо, конечно, желал знать о предназначении каждой части растения и немилосердно у нас об этом допытывался.

Его завораживали изгибы цветочных тычинок – одна из них и стала сюжетом его первого рисунка. В тот день Леонардо тайком от меня захватил из дома бумагу и кусочек угля. Увидев, что он, как всегда, улегся животом на циновку и уткнулся носом в блик света, рассматривая в нем чтото, я тихонько подошла сзади. Правда, на этот раз Леонардо, судя по всему, увлекся не на шутку – он даже ссутулился от сосредоточенности.

Обойдя его, я увидела, что предметом наблюдения являлась одинокая тычинка на стебле, лежавшем на яркокрасном лоскуте циновки. Ошметки лилии были рассыпаны тут же, неподалеку. Я сразу узнала листок, на котором рисовал Леонардо, – он был вырван из нашего аптекарского гроссбуха, неизвестно, с папенькиного ведома и разрешения или помимо них.

Тычинка занимала почти весь лист, что стало для меня своего рода открытием: я никогда не видела эту часть цветка таких громадных размеров. Внешняя простота изображения и совершенство его исполнения рукой моего сына были таковы, что у меня захватило дух. Плавная линия едва осязаемой тычиночной нити, темный пухлый пыльник и мириады осевших на нем крохотных пылинок, выписанных с невероятной точностью, изумили меня, и я не находила слов для выражения восторга. Я просто присела рядом, но Леонардо так ушел в свое занятие, что не заметил меня. Теперь он подтушевывал ножку тычинки, пытаясь придать ей глубину и округлость.

«Откуда он знает, как это делается? – задалась я вопросом. – Никто ни разу не предлагал ему взять в руки уголь, не объяснял, как надо рисовать!»

– Очень красиво, Леонардо, – наконец высказала я сыну свое одобрение и поощрение.

Подлинные эмоции я предпочла от него утаить: побоялась напугать или вовсе отвратить от затеи.

– Трудно рисовать? – спросила я Леонардо.

– Нет, – слегка рассеянно ответил он. – Не трудно. Интересно.

Он так и не поднял глаз от своего произведения. Я улыбнулась: в последнее время слово «интересно» числилось в любимчиках у моего сына Очень мало предметов и явлений в подлунном мире не заслуживали у него подобной характеристики.

Внезапно солнце над нами померкло: на небо набежала тучка. На рисунок легла тень, но это ничуть не обеспокоило моего Леонардо – он продолжал как ни в чем не бывало прилежно добавлять все новые пылинки на верхушку тычинки.

– Как ты думаешь, папе понравится? – вдруг спросил он меня нарочито безразличным тоном.

Его слова вызвали во мне целую бурю. Я помедлила и намеренно тоже ответила ему вопросом, хотя заранее знала, что он скажет:

– Ты о дедушке Эрнесто?

– Нет, – невозмутимо произнес Леонардо. – Я о моем отце.

Правда, как ее ни преподнеси, показалась бы ему очень обидной. С самого рождения Леонардо его отец не проявлял ни малейшей заботы о своем внебрачном сыне. Мне и в голову не пришло бы, что Леонардо может печься о его мнении! Тем не менее оказалось, что мальчик вовсе не позабыл кровного родителя и, как все дети, желал снискать его одобрение.

– Твой отец очень занят у себя во Флоренции, – как можно безучастнее вымолвила я.

– Вот почему мы с ним не видимся, да?

– Да, – едва слышно согласилась я.

«С чего вдруг эти вопросы?» – недоумевала я про себя. Раньше Леонардо ничем таким не интересовался. Мне казалось, что в жизни его все устраивает. Рядом с нами столько любящих сердец – Франческо, а теперь и Магдалена, и дедушка Эрнесто…

– Мамочка, смотри!

Я так разволновалась, что призыв Леонардо застал меня врасплох. Он указывал на чтото прямо перед собой – на отдельный луч солнца, пробившийся сквозь толщу облака над нами, отчего участок луга озарился вдруг неземным сиянием. Ярколиловые цветы лаванды и золотистые мальвы переливались в нем невиданными полутонами, а воздух, недавно просто прозрачный, теперь завибрировал от искрящихся пылинок – микроскопических мошек, роившихся в неистовом вихревом танце.

– Какая красота! – воскликнула я, схватив сына за руку.

Затаив дыхание, мы несколько мгновений безмолвно созерцали волшебство. Вскоре луч расширился и стал обычным дневным светом, а чудесное зрелище рассеялось так же стремительно, как и появилось. В глазах Леонардо сияли радость и восторг. Он восхищенно улыбался, не нарушая молчания – слова были здесь ни к чему. Чрезвычайно довольный, мой сын вернулся к рисунку и больше не заводил речь об отце.

Визиты к дедушке увенчали детство Леонардо особой гордостью. Когда он достиг возраста осмысления, папенька начал брать его в аптеку и знакомить с лечебными травами. Сама я покинула родительский дом в пятнадцать лет и не успела закончить обучение, поэтому теперь продолжила его вместе с сыном. Сообща мы весело штудировали папенькину коллекцию книг и манускриптов. В семье да Винчи ведать не ведали, что Леонардо весьма преуспевал в латыни и даже слегка поднаторел в греческом. Я затаенно улыбалась всякий раз, когда папенька твердил моему сыну те же уроки из философии, географии или геометрии, которые в его возрасте усваивала я.

Со временем выяснилось, что Леонардо – левша. Появляйся он почаще на людях, эта особенность закрепила бы за ним славу еретика или сатанинского отродья. Семья да Винчи не слишком заботилась о его образовании – пару раз в неделю нанятые наставники преподавали ему лишь азы грамоты. В угоду им Леонардо выучился писать и правой рукой и стал владеть обеими одинаково хорошо.

Мы с сыном и с папенькой проводили долгие часы за чтением глав «Одиссеи». Леонардо стоя разыгрывал всех персонажей одновременно. Более других ему полюбились чудовища, и сверхъестественной силой воображения он дополнял и приукрашивал Гомеровы описания мест, событий и мифических созданий так, что впоследствии я уже никак не могла удовольствоваться первоначальным, более бледным и скудным текстом сказаний великого грека.

И в папенькином аптекарском огороде мы на Леонардо нарадоваться не могли. Он без устали корпел над растениями, наблюдая за тем, как сезонные изменения сказываются на их развитии. Любимым его занятием было посадить в землю семечко и затем следить, когда из нее покажется росток. Он то и дело прибегал к нам с обнадеживающими новостями о жизнедеятельности своего питомца. «Мама, дедушка! – вскрикивал он. – Наперстянка со вчерашнего дня поднялась на целых два пальца! Если бы мне остаться здесь на ночь, я взял бы свечку, лег бы на пузо и смотрел, как она растет!» Все мы, однако, понимали, что никто не позволит Леонардо остаться у нас на ночь. Несмотря на кажущееся безразличие деда и бабки да Винчи, они взъярились бы, если бы только узнали, до какой степени мы влияем на их внука.

Но в один воистину замечательный день папенька открыл мальчику двери и в потайную алхимическую лабораторию. Леонардо восхитился, узнав, что я присматривала за атенором, когда была такой же маленькой девочкой, как он сам. Секретность как нельзя лучше отвечала его натуре, и он тут же принялся сооружать собственные тайники на каждом этаже папенькиного дома. Подозреваю, что он прятал разные вещички и в аптекарском огороде. Затем он с огромным удовольствием извлекал и рассматривал припасенные там сокровища, отысканные во время наших полевых прогулок: мышиный череп, змеиную кожу, а также необычные лабораторные трофеи – кусочки киновари или серебра.

Несмотря на выдающиеся дарования, мой сын обожал дурацкие шутки и изобретал все новые средства, чтобы до смерти напугать нас с папенькой. Однажды, когда мы все втроем были в лаборатории, Леонардо внезапно окликнул нас. Мы с папенькой обернулись и увидели, что он держит чашу с красным вином над плошкой с кипящим маслом. Мы хором вскрикнули: «Не надо!» – но Леонардо уже опрокидывал вино в плошку. К потолку взметнулись яркие цветные сполохи, и пламя едва не охватило весь дом.

За этот проступок Леонардо был наказан отлучением от папенькиной лаборатории на целый месяц. Кисло улыбаясь, он потом признался мне, что удовольствие увидеть наши перекошенные от ужаса лица того стоило.

В другой раз, готовясь ко сну, я отдернула покрывало на постели и завизжала от ужаса: на моей подушке корчилось уродливое чудище с налитыми кровью глазами. Я отпрянула с такой силой, что села на пол и, переведя дух, на карачках подползла обратно к кровати. Я уже догадалась, что это существо – дело рук моего дражайшего сынули, вредины и озорника. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что тварь состоит из разрозненных частей, позаимствованных у летучих мышей, ящерок, змей и гекконов. Конечности миниатюрного «дракона» не двигались, зато его «тело» – стеклянная банка, в которой отчаянно копошились многочисленные жуки, сверчки и цикады, – поражало своим жизнеподобием. Огромные зенки на поверку оказались двумя заключенными в такой же плен юркими сороконожками, выбранными, как я поняла, за их яркоалый окрас.

Папенька, потревоженный моим криком, прибежал ко мне в спальню в чем был – в ночной сорочке. Я, несмотря на недавний испуг, уже хохотала, и он рассмеялся вместе со мной. Полуангел, получерт – другого такого, как наш Леонардо, во всем мире было не сыскать. Наказания за эту шутку ему не последовало, но в тот раз мы вытянули из него обещание, что его проказы не должны довести нас с папенькой до смерти от сердечного приступа.

Меж тем живописные опыты Леонардо, поначалу весьма непритязательные, превращались в довольно искусные и даже мастерские. У него легче и с большим сходством получались живые объекты, в отличие от неодушевленных, например домов или мостов. Покоренный удивительной симметрией анатомического строения насекомых, он изображал их с невероятной точностью. Собаки, кошки и лошади на рисунках Леонардо выходили совершенно всамделишными, настоящими, воплощая его любовь ко всему живому.

В тот самый период Леонардо начал всерьез изучать человеческое лицо, но полностью оценить беспредельность его дарования мы смогли лишь тогда, когда он начал использовать папеньку, меня и своего дядю в качестве моделей. Сам собой встал вопрос, что теперь с этим делать.

От Франческо мы слышали, что, когда его брат удостаивает посещением имение да Винчи, он всякий раз хвалится новыми друзьями из Флоренции – членами Гильдии нотариусов, именитыми торговцами и даже художником с собственной мастерской, куда все чаще посылал заказы новый предводитель клана Медичи. Звали художника маэстро Андреа Верроккьо.

Меня с Пьеро в последние десять лет ничего, или почти ничего, не связывало, а его родительская забота о Леонардо была такова, что я не могла не презирать его. Правду сказать, внебрачному ребенку, по заведенному обычаю, ни учеба в университете, ни получение какихлибо навыков в сфере права были недоступны. Таким образом, нотариусом Флорентийской республики Леонардо было не суждено стать. Но, совершенно отмахнувшись от сына, Пьеро даже не делал усилий, чтобы подыскать ему на будущее подходящее занятие. Его несравненно больше заботило собственное восхождение к вершинам общественного успеха и стремление – пока безуспешное – оплодотворить молодую жену, занявшую место почившей Альбиеры.

Я разорялась, но понапрасну. Да Винчи никогда не разрешили бы Леонардо поступить в ученики к собственному деду Эрнесто – они и так с трудом отпускали его к нам в аптеку. Сколько раз я во сне пронзала шпагой ненавистного Пьеро насквозь, и кровь, хлынув изо рта и ноздрей, заливала его все еще красивое лицо. Я просыпалась от зубовного скрежета, а щеки мои были мокрыми от слез.

Однажды вечером, когда Леонардо отправился обратно в имение, папенька присел рядом и завел такой разговор:

– Я ведь вижу, как ты мучишься, Катерина, и знаю причину этому.

– Стало быть, ты и сам понимаешь, что помочь тут ничем нельзя, – в сердцах высказалась я.

– Помочь можно, но для этого тебе нужно сходить к Пьеро и побеседовать с ним.

В порыве чувств я разрыдалась, но папенька не стал ни уговаривать, ни утешать меня. Он терпеливо ждал, пока я успокоюсь.

– Ты должна подготовиться к встрече с ним. Задача тебе предстоит более чем непростая. Ты не хуже меня знаешь, что должна предложить ему насчет Леонардо. Продумай свои доводы, но не поддавайся раздражению. Удержись от споров – это только разозлит Пьеро. Не дай ему повода почувствовать над тобой превосходство. Ты должна убедить его, Катерина. От этого зависит судьба Леонардо.

Пришлось ждать почти полгода, когда Франческо наконец дал мне знать о предстоящем визите Пьеро к родителям. За это время я успела все продумать, но, памятуя о стольких унижениях, вынесенных в имении да Винчи, я намеренно выбрала для выяснения отношений другое место.

В первое же воскресенье по прибытии Пьеро из Флоренции я отправилась не к нему в дом, а в приходскую винчианскую церковь. Сельчане тянулись с мессы, разглядывая меня с такой гадливостью, словно чистили в хлеву подбрюшины у скота. Я же гордо стояла с невозмутимым видом и даже внутренне восторжествовала, когда заметила на лице Пьеро замешательство. Он показался из двойного церковного створа об руку с молодой смазливой женушкой, но тут я заступила ему дорогу.

Пьеро не успел возмутиться: я громко – так, что слышали и священник, и шушукающиеся прихожане, – объявила:

– Мне надо поговорить с тобой о нашем сыне.

Его юная супруга побледнела. Пьеро, опасаясь скандала, чтото шепнул ей, и она с недовольным видом заспешила вниз по ступеням крыльца. Пьеро ухватил меня за локоть и торопливо увел от церкви в переулок, то и дело озираясь, не подслушивает ли нас ктонибудь.

– Что ты себе позволяешь? – сорвавшись, выпалил он.

Я не стала терять время даром и достала зажатый у меня под мышкой альбом с рисунками Леонардо. Раскрыв его, я стала один за другим показывать Пьеро отменные образцы замечательного таланта нашего сына. К чести Пьеро, его возмущение от моей дерзости быстро сошло на нет. Даже такого негодяя, как он, растрогали дарования собственного ребенка. Тем не менее он попрежнему был не склонен идти со мной на мировую.

– Что ж, хорошие рисунки, – сказал он. – Чего же ты ждешь от меня?

Тогда я заговорила без всякого нажима, спокойным, дружеским тоном:

– Франческо както обмолвился, что ты сдружился во Флоренции с одним известным живописцем.

Франческо и вправду рассказывал, что Пьеро пятки лижет художнику, слава которого растет с каждым новым заказом клана Медичи.

– Его имя, кажется, Верроккьо?

– Что правда, то правда. – Пьеро с достоинством выпрямился. – Маэстро Верроккьо очень ценит наше знакомство.

– Как ты думаешь, – улыбнулась я через силу, – не попросить ли его принять Леонардо в ученики?

Пьеро замолк, обдумывая мое предложение. Его правоведческое чутье просчитывало вероятности, оценивая выгоды и взвешивая возможные неприятные для него последствия. Мое терпение понемногу истощилось.

– Нет ничего плохого в том, чтобы просто показать ему рисунки, – предложила я. – Ты же сам сказал, что они хорошие.

– И ты согласна отпустить от себя сына? – Пьеро испытующе посмотрел мне прямо в глаза. – С самого его рождения ты, как затравленная медведица, билась за то, чтобы его у тебя не отнимали.

Вот где крылось самое для меня трудное. Этими словами Пьеро будто пронзил меня насквозь – совсем как я его во сне.

– Да, пусть едет, – отрешенно сказала я. – Если он не научится какомунибудь ремеслу, то станет никем, жалким проходимцем. Изза него можешь пострадать и ты, и доброе имя вашей семьи.

Пьеро снова задумался. В конце концов, не говоря ни слова, он взял из моих рук альбом.

– Я спрошу у своего приятеля.

– Спасибо, Пьеро, – обронила я, уже не в силах совладать с чувствами, и быстро зашагала прочь, не желая, чтобы он слышал мои рыдания.

Переговоры заняли целый год, к концу которого выяснилось, что моего сына все же берут в ученики. Нетерпение Леонардо, увлеченного перспективой освоить профессию, достигло накала. А я меж тем опасалась, что, отсылая его, обрекаю себя на вечное страдание.


ГЛАВА 5 | Синьора да Винчи | ГЛАВА 7