home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 1

Франсуа стоял в дверном проеме. Он смотрел на мужчину, который суетился возле распростертого женского тела. Ванную заливал тусклый неоновый свет. Франсуа угадывал равномерные движения рук, массирующих грудь. Это было похоже на ласку, но настолько механическую, что никакой ответной реакции она не вызывала.

Внезапно грудную клетку женщины потряс сильнейший спазм. По спине Франсуа пробежала дрожь. Все его существо застыло, скованное ледяным холодом.

Мужчина, врач «скорой помощи», убрал руки.

– Мне очень жаль… – сказал он, поднимаясь с колен.

Из груди Франсуа вырвался крик. Почти звериный. Хриплый и дикий.

Похоронный автомобиль въезжал на кладбище Баньо.[1] Рука Элианы Прат лежала на колене Франсуа, отчего тот чувствовал себя еще более несчастным. Он посмотрел на мать и заплакал.

Сквозь тонированные стекла машины Франсуа различал знакомые лица. Друзья, которые не так давно любовались его молодой супругой в подвенечном наряде, сегодня пришли почтить ее память. От этой мысли Франсуа горько усмехнулся. Судорожно облизнув сухие губы, он с трудом оторвался от кожаного сиденья и сошел с подножки. Люди подходили. В отчаянии Франсуа повернулся к отцу, как бы прося, чтобы тот дал ему силы. Но Робер Прат и сам был совершенно раздавлен горем. Молчаливая толпа окружала их плотным кольцом. Франсуа отступил. Он задыхался. Внезапно почувствовав головокружение, он тяжело опустился на землю.

Первое, что он увидел, открыв глаза, была обувь. Десятки пар обуви. На каблуках, со шнурками, плохо начищенная. Он вспомнил ноги своей любимой, тонкие… и такие чуткие, если касаться их языком. В ушах зазвенел ее смех, хрустальнозвонкий. Ее тихое постанывание, когда язык проникал в интимные глубины ее тела. Но… вокруг царила тишина. Франсуа захотелось остаться лежать на земле и никогда не вставать. Он чувствовал ее присутствие, ощущал ее запах. «Оставьте меня! Уйдите все!» – всхлипнул он. На его лицо упал ласковый луч солнца. Нет, он преодолеет это испытание, ему ненавистна собственная слабость. Он встал, отряхнул белесую пыль с темносинего костюма и уверенным шагом присоединился к процессии.

Он шел, и ему на ходу быстро пожимали руки. Чужие губы пили его слезы, чужие рты касались его щек. Здесь были и его бывшие любовницы, которые – он знал – втайне лелеяли надежду вновь вкусить его ласк.

Он представил тело своей молодой жены. Боль усилилась.

Ее образ стоял перед ним все то время, пока он раздавал рукопожатия, сопровождаемые словами благодарности. «Спасибо, что пришли, – бормотал он, – спасибо». Голова кружилась от мысли, что все эти люди находятся здесь ради него.

Тишину нарушало только пение птиц. Время текло медленно. Франсуа решил, что похороны будут скромными, без молитвы, без цветов и венков.

Сухое горячее солнце обжигало. Тело покрывалось потом, хотелось пить. Но в этом месте никому не приходило в голову жаловаться. В душе каждый радовался, что еще может потеть, испытывать жажду и боль в ногах.

Пошатываясь, Франсуа подошел к холмику свежей земли. Принимая из рук могильщика лопату, он чувствовал себя так, словно играет плохую роль в дешевом фильме. Вокруг раздавались лишь шорохи и звуки сдерживаемых рыданий. В это мгновение ему захотелось умереть.

* * *

Кафе, которое Элиана Прат выбрала для поминок, находилось в сотне метров от кладбища. Из внутренних помещений, вымытых по случаю, доносился запах хлорки и преющей половой тряпки. К столам были подставлены дополнительные стулья. Сложив руки, с непроницаемым лицом, Франсуа сидел на диванчике, обитом красным дерматином. Одни несвязно бормотали ему слова соболезнования, другие толпились в углу кафе. Никто не решался притронуться ни к еде, ни к напиткам.

Барбара достала из сумочки сигарету и машинально зажгла ее. Она стала искать взглядом мужа и заметила его в компании Патрика и Катрин Варне и супругов Лежандр. Она подошла к ним. Вшестером они составляли самый ближний круг друзей Франсуа.

Тишину нарушила Валери Лежандр:

– Это слишком несправедливо…

– Просто чудовищно… Хорошо хоть, что у них не было детей…

– Ты знаешь, что Франсуа даже не успел предупредить ее родителей?

– Да, это ужасно. Кажется, они с сыном сейчас на сафари.

– А ее друзья? Как ты думаешь, у нее были друзья?

– Откуда я знаю? Нам их никогда не представляли!

– По большому счету – мы ее почти не знали…

Барбара молчала. Теперь, когда этой девушки не было в живых, она укоряла себя за то, что никогда не верила в этот брак. Она считала Франсуа бабником.

Барбаре вдруг представились их с Франсуа обнаженные тела. Как же давно это было – двадцать лет назад, они тогда были студентами. Она почувствовала, как ее охватывает желание.

Франк взял ее за руку. Барбара вспомнила вечер, когда впервые познакомилась с девушкой Франсуа. Они с Франком отмечали пятнадцатую годовщину свадьбы. Франсуа позвонил около семи:

– Барбара, малышка, у меня к тебе просьба…

– Я слушаю…

Полотенце, намотанное на голову, развязалось, и вода с мокрых волос капала на ковер.

– Я хотел бы прийти не один…

– Не беспокойся, я добавлю прибор. – При этих словах Барбара скорчила гримасу – Мы ее знаем?

В памяти всплыли дватри лица.

– Это богиня…

Услышать это слово от Франсуа было удивительно. Она положила полотенце на плечи и протерла уши.

– Вот это да! Уж не влюбился ли ты, чего доброго?

– Еще как! Тебя это огорчает, моя милая? – промурлыкал он.

Ей нравилась двусмысленность их отношений. Она почувствовала укол ревности.

– Наоборот, я рада! Кто она?

– Я же сказал… Богиня…

– Франсуа, не раздражай меня! Я только что из душа, и мне холодно!

Она попыталась скрыть раздражение и заговорила более спокойно:

– В любом случае я ее сегодня увижу.

– Скажи всем, чтобы они были с ней поласковее…

– А что, обычно мы нападаем на твоих приятельниц?

– Она еще совсем молодая, понимаешь?

– То есть?

– Двадцать два года.

Полотенце соскользнуло у нее с плеч. Она наклонилась за ним, и банный халат распахнулся. Она удрученно взглянула на свой живот, испорченный двумя беременностями.

– Двадцать два года?! Да она еще совсем девочка! Ее голос прозвучал резко.

– Ты ревнуешь?

– Не говори глупостей! До вечера! – Она бросила трубку.

Франсуа и его спутница появились как раз в тот момент, когда все обсуждали последнюю новость, потягивая шампанское. Девушка была одета просто: джинсы и черная водолазка, макияж был едва заметен, губы тронуты неярким блеском. Слегка покраснев, она поцеловала Барбару и пожала руки остальным гостям. От нее хорошо пахло. Возможно, «Маленькой феей», туалетной водой для детей. Барбаре сразу захотелось такую же.

Больше всего ей запомнилась тишина, наступившая в гостиной, когда вошла эта девушка. Чем она была вызвана? Молодостью новой подруги Франсуа, ее длинными светлыми волосами или прозрачной зеленью глаз? Все – и мужчины, и женщины – были очарованы ею.

Барбара посмотрела на своих друзей и подумала: «Как же мы постарели!» Валери в наряде от «Прада» выглядела карикатурой на кокетку предпенсионного возраста. Катрин носила исключительно укороченные костюмы, выставлявшие напоказ ее и без того некрасивые икры. А декольте самой Барбары с годами становилось все глубже и глубже. Скоро ей придется совсем обнажить грудь, чтобы убедиться в своей неотразимости!

Когда Франсуа сел, она наклонилась и поцеловала его, вложив в поцелуй как можно больше страстности. Но он даже не взглянул на ее грудь. Такое случалось впервые. Барбара была сильно уязвлена.

За ужином Франсуа не сводил глаз со своей подруги. Он ловил каждое ее слово, светясь при этом такой гордостью, что Барбара сочла ее вызывающей. Улыбка Франсуа резко контрастировала с его обычным скучающим видом.

Девушка говорила мало. Но каждый раз, когда она осмеливалась чтолибо произнести, она искала одобрения Франсуа. Их взгляды были настолько переполнены желанием, что Барбаре вдруг захотелось заняться с Франсуа любовью.

На кухне Валери и Катрин возбужденно обсуждали событие:

– Я еще никогда не видела его таким!

– Она не похожа на девиц, которых он обычно приводит!

– Еще бы! Она по меньшей мере лет на пятнадцать их моложе!

– Все мужчины одинаковы! Это отвратительно!

– Но ведь ты замужем! – хихикнула Катрин. – Тебето какое дело?

Замечания Катрин иногда вызывали у Барбары желание влепить ей пощечину. Она возразила:

– Но ведь муж меня может бросить, и что мне тогда останется?

– Одни пенсионеры! – хохотнула Валери.

– И то не уверена!

– Как бы то ни было, она само очарование! – Катрин вернулась к прежней теме.

– Довольно мила… Но не слишком сексапильна…

– Все же очень хорошенькая…

– Одета так себе…

– Во всяком случае, он от нее без ума…

– Правильнее сказать – она его возбуждает! Я даже боялась, что он опрокинет стол!

Они снова расхохотались. Валери повернулась к Барбаре:

– А ты что о ней думаешь?

– Это именно то, что ему нужно: девица, которая помалкивает и боготворит его.

– О! Ты слишком резка!

– Я достаточно хорошо его знаю!

Она подумала о своей четырнадцатилетней дочери и добавила:

– Во всяком случае, надеюсь, что он не причинит ей горя.

* * *

Все потянулись к выходу из кафе. Франсуа не терпелось остаться одному. К нему подсел Варле, коллега по работе. Диванчик скрипнул.

– Я просто раздавлен, Франсуа. Не могу найти слов…

– Не переживай… Такое событие, это всегда тяжело… Для других…

Фраза неприятно задела Варле. Он бросил удивленный взгляд на Франсуа и продолжил:

– Когда я думаю о том, что какихто четыре дня назад мы вместе возвращались с семинара… И что в тот же вечер…

Он почувствовал, что запутывается…

– Ну и подлая же штука жизнь.

– Да, ты прав.

– Мне очень… жаль.

– Мне тоже.

Варле вспомнил наказ жены. К счастью, вовремя.

– Франсина сейчас в Лондоне… Давно запланированная командировка… Она просила передать тебе свои соболезнования.

– Спасибо.

– Ты зайдешь к нам на ужин? Через пару дней?

– Не беспокойся… Мне необходимо побыть одному. – Франсуа подумал о коллегах, которых не захотел пригласить на похороны, и добавил: – Передай всем, чтобы не сердились на меня…

– Я понимаю. И они тоже. Не переживай.

– Я скоро выйду на работу.

– Тебя никто не торопит.

– Напротив! Мне необходимо работать, чтобы чемто занять себя.

– Когда сочтешь нужным…

Франсуа и его родители вышли на улицу. Год назад Робер Прат перенес двойное шунтирование и теперь изза инфаркта невестки испытывал такое чувство вины, что не мог вымолвить ни слова.

– Может, побудешь несколько дней у нас? – Элиана Прат задавала сыну этот вопрос уже в третий раз.

– Нет, спасибо.

– Тогда давай я поживу у тебя. Как ты считаешь, Робер?

– Я же сказал, нет!

Тон Франсуа был резок. Опустив голову, мать продолжила:

– А ее родители?

– Что ее родители?

– Как ты им скажешь?

– А я? Как мне сказали?

– Но Франсуа… Для матери потерять ребенка… Это ужасно! – Она снова заплакала. – Ты можешь представить себе?

– А потерять любимую женщину? Ты можешь представить, что значит для мужчины потерять любимую женщину? Знаешь, сколько длилось мое счастье? Девятьсот семьдесят один день! Черт возьми! А ято рассчитывал на целую вечность…

– Я знаю, милый…

Она в бессилии опустила руки.

Когда уехало такси, вызванное родителями, Франсуа почувствовал облегчение. Первое испытание он преодолел. Часы показывали два. Ему захотелось выпить кофе, но он решил, что не стоит задерживаться. Он тоже взял такси. Ему казалось, что он не спал трое суток.

Перепрыгивая через ступеньки, он взбежал на четвертый этаж. Ему не терпелось повернуть ключ в замке. Звук шагов потонул в мягком ворсе серого ковролина. За какието четыре дня жизнь его перевернулась. Всхлипнув, он опустился в кресло в гостиной.

Аккуратные ряды книг на полках красного дерева подействовали на него успокаивающе. Он взял себе за правило расставлять книги в строго определенном порядке, от которого никогда не отступал. Ему казалось, что, подчиняя себе предметы, он может контролировать собственную жизнь. Соблюдение ритуалов служило ему ориентиром. Он называл их путеводными нитями. Но жена придерживалась другого мнения… Невроз навязчивых состояний – таков был диагноз психиатра. Он тяжело вздохнул… Для чего нужно было все это лечение, если она не дождалась результатов? Она так страдала! Бедная девочка…

Всхлипывая, Франсуа добрел до спальни и упал на кровать. Теперь он мог целиком отдаться своему горю. «Вернись! – плакал он. – Почему ты покинула меня?» Никогда ему не свыкнуться с мыслью о том, что ее больше нет. На него нахлынули беспорядочные воспоминания. Ему представилось прекрасное лицо жены. Она улыбнулась ему, и он успокоился.

* * *

8 октября 1998 г.

Когда закончилась последняя лекция, она вспомнила, что холодильник дома пуст. Она могла бы сварить макароны и съесть их на диванкровати перед телевизором. Однако такая перспектива показалась ей унылой. Студенческие вечеринки ее не интересовали. Она отклонила столько приглашений, что ее перестали звать. Ей было очень одиноко и хотелось плакать.

Со станции «Одеон» она вышла на бульвар СенЖермен. Она подумала, что, кроме кафе «Флор», все наверняка уже закрыто. В кошельке оставались банкнота в пятьдесят франков и четыре монеты по десять.

По пути попалось бистро. В помещении висел такой тяжелый табачный запах, что она едва не повернула обратно. На улице начинался дождь. По бульвару бежала смеющаяся пара – она увидела ее сквозь стекло.

Она с тоской оглядела задымленный зал в поисках уединенного места. Часы показывали без двадцати одиннадцать. Вид сэндвича подействовал успокаивающе. Соскользнувший с хлеба соленый огурчик оставил влажный след на бумажной скатерти. Она с наслаждением положила его в рот. Специи обострили аппетит. Она убрала перчинку с кружка колбасы и попросила пива. При первом же глотке ее наполнило ощущение свободы.

Напротив нее, в нескольких метрах, сидел мужчина. Ему было около сорока. Ей нравились мужчины намного старше, чем она. Он читал «Либерасьон»,[2] покручивая между пальцами бокал с красным вином. Ей нравились мужчины, читающие левую прессу и пьющие вино. Она попыталась представить исходивший от него запах: смесь алкоголя и табака – запах самца. Ей захотелось прижаться губами к его рту.

На мужчине была слегка потертая кожаная куртка. Он был небрит. Пробивавшаяся щетина красиво оттеняла загорелое лицо. Он скрестил ноги; она разглядела под столом до блеска начищенные коричневые ботинки. Его лицо было теперь закрыто газетой, и она машинально прочла крупные заголовки на первой странице. Потом ее взгляд соскользнул на ремень, однако между ними как преграда возвышался стол. «Будь в жизни все проще, – подумала она, – я бы подошла к нему, расстегнула ширинку, поцеловала член и вернулась на свое место». Улыбнувшись своей фантазии, она с аппетитом принялась за сэндвич.

Мужчина в куртке перестал читать. Статья вызвала у него желание заняться сексом. Он пробежался по памяти своего сотового, высвечивая на дисплее имена. Дойдя до Патрисии, он нажал на вызов и услышал ее голос на автоответчике. Какоето мгновение он колебался. Затем дал отбой, не оставив сообщения.

Он уже собрался было подозвать официанта, чтобы заплатить за вино, но тут заметил ее. Представив узкие стенки ее влагалища, он мысленно сравнил их с дряблой плотью зрелых женщин. «Интересно, почему пластические хирурги не занимаются подтяжкой влагалищ? – подумал он, – Ведь эта ниша могла бы оказаться весьма сочной». Он улыбнулся своему каламбуру и нарисовал в воображении пухлые половые губы из силикона. Картина подействовала на него угнетающе. Он снова посмотрел на девушку, и ему захотелось ощутить под пальцами упругость ее юной плоти. Он устроился на диванчике поудобнее и улыбнулся ей.

Она заказала себе второе пиво – для солидности и чтобы потянуть время. Она не знала, что лучше: поощрить незнакомца взглядом или принять равнодушный вид. Но тогда он может уйти. А он был таким красивым. Загадочный брюнет. «На что мне свобода, если я все время одна? – подумала она. – Мне уже двадцать два года, а рядом – никого». Она вспомнила парней, с которыми занималась любовью… Заниматься любовью… Какое странное выражение! Почему нельзя сказать – дарить любовь! Или дарить удовольствие, это было бы вернее… Любовь – это чувство, а чувством нельзя «заниматься», его можно только дарить.

Увидев, что мужчина встает, она поспешила поднять стакан, чтобы скрыть за матовостью стекла свой разочарованный взгляд. Вдруг она услышала его голос:

– Разрешите составить вам компанию?

– Если хотите…

– У вас такой грустный вид…

«Мужчины его возраста наверняка знают о женщинах все! Он, наверное, совсем не похож на моих ровесников!»

Она подвинулась, освобождая ему место. Их плечи соприкоснулись. Они заказали еще пива. Сделав глоток, она почувствовала легкое опьянение. Он нежно стер пену с ее губ. Переполненная желанием, она откинулась на спинку диванчика. Посмотрев на мужчину, она улыбнулась: теперь она не сомневалась в том, что он подарит ей удовольствие.

Ему нравились молоденькие нимфетки. А у этой все горело так, что впору было прямо здесь вынимать огнетушитель? Жаль, что они сидят в кафе.

Он откинул прядь ее волос Щека девушки напряглась.

– Ты красивая…

Его голос обжигал. Она чуть было не сказала «спасибо», но вовремя спохватилась:

– Ты тоже ничего…

«Я хочу увидеть тебя обнаженным», – подумала она и покраснела, испугавшись, что чуть не выпалила это вслух.

– Может, пойдем куданибудь?

– Хорошо…

Он жил неподалеку. На улице он взял ее за руку. Они шли быстрым шагом и молчали.

Она ничего не имела против табака, которым была пропитана его квартира.

Она проследовала за ним в спальню.

Он снял с нее пиджак и расстегнул блузку.

Она стянула брюки и трусики.

Она была уже совершенно голой, когда заметила, что он не разделся. Он задернул шторы.

– Тебе холодно?

– Нет…

– У тебя мурашки, – сказал он, укладывая ее на кровать.

Она скрестила руки, чтобы прикрыть грудь. Сердце лихорадочно колотилось.

– У тебя испуганный вид…

– Почему ты не раздеваешься?

– Позже…

Он знал, что она боится. Это его возбуждало. Он приподнял ее и прижал к себе.

Ошущать кожу куртки было приятно. Страх отступил. Мужчина подложил ей под бедра подушку. Спина прогнулась, и бедра слегка разошлись, приоткрывая плоть. Она была как плод, готовый упасть в его руки.

– Великолепно… – пробормотал он, осторожно раздвигая ей ноги.

Никто прежде не смотрел на нее так в этой ярко освещенной комнате ее обнаженная плоть была открыта взгляду мужчины. Настоящего мужчины. Как в зеркале она вдруг увидела то, что видел он, и ее окатила волна наслаждения, хотя руки мужчины еще даже не коснулись ее кожи.

Он видел, как ее губы сокращаются от удовольствия, он слышал ее стон. Когда спазмы начали затихать, он приблизил к ней лицо. Она закрыла глаза. Он посмотрел на ее округлые упругие груди и провел языком по набухшему соску. В этот момент он понял, что обретает над ней безграничную власть.

* * *

Пошатываясь, Франсуа прошел в коридор и открыл шкаф жены. До него долетел легкий аромат ее духов. «Стоит только улетучиться этим эфемерным субстанциям, не останется ничего, что бы напомнило о ней, живой», – с тоской подумал он, дотрагиваясь до одежды.

Внезапно сквозь аромат духов он различил ее запах. Горячая волна обдала тело: его жена была здесь, перед ним. Складки платья струились вниз, тонкая ткань подчеркивала линию бедер. Он погладил сквозь материю обнаженные ягодицы. Шелк вклинился между полушариями, повторяя линию больших половых губ.

Франсуа встал на колени, расстелил платье на ковре и лег на живот, спустив брюки. Трение о синтетический ворс было болезненным, его распухший член горел. Медленные ритмичные движения он сопровождал нежными словами. Он не переставал нашептывать их, изливая семя на шелковую ткань.

Запачканное спермой платье приклеилось к лобку. Он содрогнулся, внезапно осознав всю глубину своего одиночества. Стены комнаты были единственными свидетелями его жалкого оргазма Он почувствовал себя униженным. Жена покинула его.

Франсуа хотел подняться, но спущенные брюки стесняли движение. В крайнем раздражении он коекак добрался до постели. Сняв ботинки, он швырнул их о стену. Затем высвободил из брючин ноги и в бессилии растянулся на кровати.

Он провел в постели весь остаток дня. Несмотря на рубашку и пиджак, он никак не мог согреться, его знобило.

Она ушла от него в три часа ночи. Они не занимались любовью. Он просто смотрел на ее лоно и ласкал грудь языком. Этого оказалось достаточно, чтобы вызвать у нее оргазм. Впервые в жизни он дарил удовольствие женщине, ничего не получая взамен. Но он не жалел об этом. Он интуитивно чувствовал, что это только начало. Он заснул, испытывая необъяснимое удовлетворение.

Она осторожно притворила за собой тяжелую дверь подъезда. Ей показалось, что путь от улицы Принцессы до дома занял всего несколько минут. Бульвар СенЖермен был пуст. Влажный асфальт расстилался перед ней, как ковер. Она шла, подпрыгивая, подобно школьнице на перемене. Не хватало только дружеской руки, опершись на которую можно было бы промурлыкать: хочешь поиграть со мной? Город принадлежал ей. В животе пульсировало.

Она с легкостью взбежала по черной лестнице на седьмой этаж, в свою жалкую комнатушку в доме номер три по улице Лилля. Расшвыряв по комнате одежду, она сделала несколько танцевальных па. Затем взобралась на стул, чтобы рассмотреть себя ниже пояса в маленьком зеркальце над раковиной. Качнув бедрами взадвперед, она спрыгнула со стула на кровать. Лежа на спине, она подняла ноги, развела их и застыла так на несколько мгновений. Она вспомнила лицо мужчины, когда он смотрел на ее плоть. «Мне было хорошо! – прошептала она. – Завтра все повторится. Теперь я принадлежу тебе. Я хочу, чтобы ты играл со мной, как с игрушкой… А что, если ты меня сломаешь, как это делают злые мальчишки? – Она сделала вид, что задумалась, и продолжила: – Что же, пусть так! У меня наконец есть мужчина – и это здорово!»

Вернувшись с работы, Франсуа поджарил себе бифштекс и открыл бутылку бордоского. В девять вечера он уже сидел за компьютером.

Патрисия очень настойчиво приглашала его к себе. Но они слишком часто виделись в последнее время. Он сторонился женщин, которые начинали заявлять свои права на него. Потом он подумал о вчерашней малышке, о том, что сегодня с удовольствием вторгся бы в ее чрево.

Услышав звонок в дверь, он улыбнулся.

– Добрый вечер.

– Привет, – ответил он, пропуская ее.

– Я вам не мешаю?

– Нет.

– Я сначала зашла в кафе. Но вас там не было.

– Нет, я работал.

– Я не знала, можно ли… Но потом…

– Вы правильно сделали.

Она прошла в гостиную. Ей понравились и большие тяжелые кресла, обитые коричневым плющ, и книги, и письменный стол красного дерева. Она не знала имени мужчины. Она сняла пальто и села – Хотите вина?

– С удовольствием.

«Как странно: вчера я валялась тут перед ним с голой задницей, а сегодня пью вино, как на светском рауте», – подумала она и улыбнулась.

– Почему вы улыбаетесь?

– Так.

– Нет уж, скажите.

Ей нравился его голос.

– Я вспомнила вчерашний вечер.

– Вы жалеете?

– Если бы я жалела, то не пришла бы.

– И почему же вы пришли?

– Не знаю… Мне не следовало?

– Почему вы пришли?

Ее сердце заколотилось.

– Не знаю. Возможно, чтобы повторить…

Он рассмеялся. Она почувствовала облегчение и тоже засмеялась. Значит, он не сердится.

– Как вас зовут?

Она ответила.

– А вас?

– Франсуа. Сколько вам лет?

Она испугалась, что он сочтет ее слишком юной.

– Двадцать два…

– Вы както неуверенно это сказали.

– Нетнет, двадцать два года.

Он почувствовал, как его член зашевелился. Он был старше ее на двадцать лет. Великолепно.

– Мне почти вдвое больше.

– Это хорошо.

– Вам нравятся мужчины моего возраста?

– Для меня это в первый раз. Но думаю, да, нравятся.

– Почему?

– Я не знаю.

– Вы чтото ничего не знаете.

Она покраснела.

– Я знаю только, что хочу еще.

– Значит, вам понравилось?

– Да.

– Но я ничего не делал.

– Вы разглядывали меня.

– Что именно?

– Меня.

– Я разглядывал ваше лицо?

– Да.

– А что еще?

– Мои… половые органы.

Она снова покраснела.

– Не бойтесь называть вещи своими именами. Да, я любовался вашим лоном. И вам это понравилось?

– Да, очень.

– Тогда продолжим, – прошептал он, снова осознавая свою власть над ней. – Раздевайтесь!

Она послушалась. Он вздохнул про себя, что не все женщины такие покладистые. Он разжигал в камине огонь, а она тем временем ждала, сидя нагая в кресле. Когда огонь принялся за страницы вечерней газеты, он повернулся к ней, раздвинул ее ноги и положил их на подлокотники кресла. Жар огня приятно согревал промежность. Он протянул ей бокал вина и уселся на полу напротив. Они молчали. Он смотрел на девушку, борясь с желанием наброситься на нее.

Как и накануне, она ушла от него рано утром. Вечером она вернулась, И так пять раз подряд. На шестой день она осталась, чтобы больше никогда не уходить. Ей было так хорошо, что она перебралась к нему.

Он ничего не сказал. Он освободил ей пару плечиков и нижнюю полку в шкафу.

Она сама перенесла вещи из комнатушки на улице Лилля к нему в квартиру. Она была еще в том возрасте, когда переносить много не пришлось: одежда, книги, какието милые безделушки. Франсуа отдавал себе отчет в том, что события развиваются слишком быстро. Он думал: «Она cумасшедшая… Через десять дней, максимум через месяц она мне надоест!» И тем не менее ничего не предпринимал. Его словно околдовали. Впервые в жизни он не боялся, что его свобода окажется под угрозой.

– Ну вот и все! – сияя, она захлопнула ногой входную дверь. – Разреши представить тебе мою плюшевую обезьянку, ее зовут Нэшвил.

На зеленые глаза упала прядь волос. Она дунула чтобы откинуть ее.

– Ты принесла одеяло?

– Да.

– Тебе придется от него отказаться.

Она рассмеялась.

– Но так быстрее заправлять кровать!

– Я терпеть не могу одеял!

– Но ведь это так приятно!

– Не спорь. Я покажу тебе, как должна быть заправлена постель.

Она опустила глаза. «Он изменится…» – подумала она, глядя, как Франсуа натягивает простыню.

Скоро она перестала встречаться со своими друзьями по мнению Франсуа, все они были слишком молоды. Они напоминали его учеников, которым он раз в неделю преподавал информатику в лицее имени Шарля де Голля в Руане. Юные болваны!

«Тем лучше, мне и самой не хочется их видеть!» – сказала она, пожимая плечами. На самом деле она не выносила их удивленных взглядов, их молчаливого неодобрения. С тех пор как она переехала на улицу Принцессы, она чувствовала, что одинаково далека и от своих приятелей, и от приятелей Франсуа. Особенно ее смущали женщины.

– Они обогнали меня на пятнадцать лет… Они ведут активную жизнь, у них семья, дети, и при этом они умудряются оставаться привлекательными. Мне не угнаться за ними, Франсуа… Ваши разговоры – и те недоступны моему пониманию… Они наверняка считают меня такой зеленой, такой глупой… Я никогда не раскрываю рта…

– Да ты великолепна! Главное – оставайся такой и дальше! Я обожаю в тебе именно твой возраст! Твой возраст, твое тело, твою маленькую ненасытную пещерку!

– Но посмотри на меня! Я не ношу ни облегающих джинсов, ни открытых бюстгальтеров… я не прочла и десятой доли того, что прочитали вы… я не покупаю ни утренних, ни вечерних газет… не обедаю в модных ресторанах… Я даже готовить толком не умею! Один лишь омлет и макароны с маслом, и те коекак…

Франсуа рассмеялся. Она выглядела такой очаровательной, такой молодой по сравнению с этими старыми тетками, его знакомыми.

– Да ты их всех возбуждаешь!

– Кого?

– Мужиков! Ты что, не замечаешь, как они похотливо смотрят на тебя, на твою маленькую грудь? Мне, конечно, не следует тебе этого говорить, любовь моя…

– И все же…

– Да они только и мечтают о том, чтобы переспать с тобой.

– Ты так считаешь?

Она заправила за ухо прядь волос.

– Тебе это льстит?

– Придумаешь тоже!

– Сознайся, тебя это возбуждает!

– Не говори глупостей…

– Дайка я посмотрю… Так и есть, я прав, тебя это возбуждает, ты вся мокрая!

– Это не они, это ты меня возбуждаешь.

– Ты бы хотела?

– Хотела чего?

– Переспать с ними?

– Перестань, Франсуа! Хватит!

Она рассмеялась. Его слова не возмутили ее! Она смеялась! Франсуа вскрикнул. Он встал с кровати и прошептал. – «Я думал, ты согласна… Признайся, любовь моя, что ты хотела заняться сексом с другими».

Он снова заплакал.

* * *

Шесть вечера. Франсуа почувствовал, что голоден. На кухне не было ничего, кроме черствого хлеба. «Эмоции, переживания… как это истощает», – подумал он, открыв и тут же закрыв дверцу холодильника. До него долетел телефонный звонок, затем голос матери повторил ту же короткую фразу, что и час назад «Это мама, перезвони». По ее тону Франсуа понял, что если он не выполнит ее просьбу, то она заявится к нему домой.

– Я не покончил с собой, – сказал он ей.

– Меня беспокоит, что ты там один…

– Знаешь, что доставит мне самое большое удовольствие?

– Нет, что?

– Если ты оставишь меня в покое!

– Думаю, тебе лучше поговорить с отцом…

Франсуа инстинктивно сжал трубку. Горе отца только усиливало его собственную боль.

– Не волнуйся, папа! Я ужинаю сегодня у друзей.

Но на самом деле он ни у кого не ужинал. Хотя Барбара и звала его, он чувствовал, что не в состоянии снова играть роль безутешного вдовца. Утром на кладбище ему пришлось выставить свою боль на всеобщее обозрение. Франсуа не помнил, когда он в последний раз плакал, разве что лет в десять. Да, лет в десять, когда старшие мальчишки задирали его.

Ополоснув лицо, он подумал: «Кто теперь будет заботиться о моем члене?» Никому и в голову не придет, что вдовцу просто необходим секс в первый вечер после похорон. Ибо что еще может заполнить пустоту, оставленную безжалостной смертью?

В этом нет ничего дурного, дамы и господа! Пожалейте мой бедный член!

Он побрасывал в руке свой вялый пенис, как нищий побрасывает мелкую монетку.

Прошу вас, милые дамы!

Он уже прикидывал, какая из его бывших любовниц может быть свободна, но вовремя спохватился: его примут за чудовище, нет, нельзя так рисковать своей репутацией. Мир тесен. Мир глуп, а он изза этого должен тут подыхать! Подыхать от одиночества, от тоски, подыхать от того, что хочется заняться любовью, да вот боязно подыхать от голода! Бедный мальчик!

Он подумал о проститутках. Удобно, не правда ли?! Жаль, что борделей больше нет! Ибо минета в какойнибудь тачке ему не хотелось сегодня вечером. Не хотелось также взбираться вверх по лестнице, пожирая глазами оплывшие ляжки в рваных колготках, «Нет, что мне сейчас нужно, так это хорошую порнуху. Отличная идея! В конце концов у меня на лбу не написано, что я только что вернулся с кладбища Баньо, где похоронил молодую жену!» – подумал он.

Выйдя на улицу, Франсуа почувствовал удивление Он и забыл, что уже весна. «Весна, весна – пора любви…" – завертелась у него в голове строчка русского поэта. Ему удалось заставить себя одеться и переступить порог квартиры. Одно это уже было маленькой победой, первым шагом на пути к выздоровлению! Он готов был поверить в то, что сможет отвлечься, забыться хоть на один вечер. Но, обнаружив скопление людей на террасах кафе, он вновь почувствовал себя бесконечно несчастным.

На улице Фур он испытал странное чувство и даже наклонил голову, чтобы посмотреть, одинаковые ли ботинки у него на ногах, застегнута ли ширинка. Почемуто на этой оживленной улице ему вдруг показалось, что он раздет.

Чем дальше он шел, тем болезненнее ощущал свое одиночество, от которого терял равновесие, которого стыдился. Превозмогая себя, он продолжил свой путь.

* * *

– Мне надоели все эти званые ужины! – призналась она однажды. – И эти комментарии за нашими спинами… Меня это гнетет!

Она сбросила платье.

– Просто это их возбуждает: зрелый мужчина – и с девчонкой двадцатилетней! Пройдет еще пара недель, и нас перестанут приглашать…

– Тем лучше!

– Но и развлечений поубавится!

– Общество этих людей тебя развлекает?

– Да… А тебя нет?

– Нет, я предпочитаю быть с тобой вдвоем!

– Это ты сейчас так говоришь!

Франсуа покрывал ее грудь быстрыми поцелуями.

– Вот увидишь… Придет день, и одного меня тебе уже будет недостаточно…

– Не думаю! – И вдруг добавила, испугавшись: – А если все наоборот? А если меня тебе станет недостаточно?

– Этот день еще не настал, богиня. Иди сюда, забирайся на меня…

– Но ты думаешь, что однажды это случится?

– Тогда я найду какойнибудь выход…

– Что ты имеешь в виду? – Она прекратила свои ритмичные движения.

– Увидишь… Когда ты мне наскучишь…

– Значит, ты уже сейчас знаешь, что когданибудь я тебе надоем?

Она попыталась подняться, но он удержал ее за бедра.

– Ты не закончила.

– Мне больше не хочется.

– Ничего, тебе придется подчиниться… – произнес он, силой проникая в нее.

Он почти сразу кончил и высвободился.

Она прошептала дрожа:

– Ты меня почти что изнасиловал…

Потом она вспомнила парней, которые быстро входили в нее и так же быстро, не задерживаясь, выходили. Не задерживались они и в ее жизни. Она подумала о ласках Франсуа, без которых больше не могла обходиться. И решила забыть только что произошедшее.

Дни и ночи сменяли друг друга. Одна неделя шла за другой. Огонь желания, снедавший ее тело не затухал. Ни утром, ни днем, ни ночью. В нем сгорали все ее мысли, в нем сгорало ее «я». Она была любовницей, предлагающей себя, как предлагают вещь. Она и была вещью. Но она тем охотнее принимала свою роль, чем сильнее неукротимое желание партнера подтверждало силу ее женственности. Она не переставала повторять: «Я принадлежу тебе. Делай со мной что хочешь». А для него эта покорность служила неиссякаемым источником удовлетворения сексуальных фантазий. Но наивысшей точки удовлетворение достигало, когда они бывали на людях. Будучи убежденным, что любой мужчина мечтал бы оказаться на его месте, Франсуа взирал на свою подругу с гордостью. Она дарила ему свое тело, она дарила ему свое время. Ему нравилось думать, что однажды она подарит ему и свою душу.

Однако в этой самодостаточности он не заметил, как она стала для него смыслом жизни. Он хотел просто поиграть с ней, а она превратилась в коварный наркотик, увлечение которым лишь усиливает зависимость. Ее отсутствие днем было невыносимым, оттого что он мучился от постоянно грызущего чувства ревности. Он спрашивал себя, чем она занимается, с кем и как разговаривает, улыбается ли при этом или – хуже того! – кокетничает. Он представлял, как она хохочет в компании студентов, как попадает под обаяние какогонибудь энергичного профессора. Чем больше проходило времени, тем сильнее он страдал. Он осознавал, что отныне приговорен, что больше не может обходиться без нее. И, проклиная ловушку, в которую угодил, искал способ накинуть хомут на шею своей возлюбленной.

Они поженились.

Мэрия Шестого округа.

Площадь СенСюльпис.

Десять утра.

Будний зимний день. Паперть церкви, вся темная от голубей.

Сотен голубей. Таких же серых, как погода.

* * *

Улица Сены. Половина седьмого.

Франсуа бесцельно слонялся по городу. Еще свежие воспоминания о похоронах отдалялись, сливаясь в смазанную картинку. На смену им приходили события из недавнего прошлого. Тоска заволакивала глаза.

В этот момент навстречу ему попалась женщина. Она держала в руках пакет с миндальным печеньем. С клубничной и лимонной начинкой. Не с кофейной, не с шоколадной – с клубничной, нежной, как фруктовое мороженое. Но атмосфера беззаботности этого вечера была для нее испорчена. Этим плачущим мужчиной. От которого пахло смертью, нехорошей смертью. Хотя было видно, что горе его настоящее, неподдельное. Но чем она могла помочь?

Женщина продолжила свой путь. Никогда больше она не захочет ощутить нежный вкус миндального печенья с клубничной и лимонной начинкой. Никогда. Но это совсем другая история, и если мы начнем ее описывать, то попадем совсем в иную жизнь.

Франсуа обогнул церковь и закрыл глаза.

Она была прекрасна. В белом платье она выглядела девственночистой. Ее свежая молодая кожа оттененная серебристыми блестками, играла всеми красками этого зимнего дня. Она медленно шла ему навстречу. По мере того как она приближалась, улыбка все ярче разгоралась на ее лице. Но к радости примешивался страх. Когданибудь, когда ты мне наскучишь». «Когда?» – спрашивала она его, если эти слова слишком навязчиво звучали у нее в голове.

Забудь об этом, мой ангел. Забудь. Ты мне никогда не наскучишь» Никогда не будет так, как ты думаешь.

Лиф ее платья был обшит жемчугом. Перламутровые блики, сливаясь, повторяли нежную выпуклость ее груди. «Согрей меня, – прошептала она, – я замерзла». Он обнял ее и поцеловал.

Там были родители Франсуа. И Варле. И его друзья. Все те же, что сегодня утром на кладбище Баньо. Он улыбнулся, вспомнив полицейского, который стоял на посту перед участком, примыкавшим к мэрии. Из его левой ноздри вытекла капля и повисла, готовая упасть. Это расстроило Франсуа.

Шага по ступеням парадной лестницы мэрии отбивали ритм из жизни: ласки, которым нет конца. Оргазмы, повторяющиеся снова и снова, вплоть до утра. Поезда и самолеты. Лазурные воды и коралловые рифы. Заснеженные горные вершины. Дети. Шушуканье. Пылесосы и стиральные машины. Богемия по магазинам. Утюги и заложенные носы. Шарфы и рукавицы, зимы и весны. Арендованные дачи и куличики из песка. Выходные и праздники Любовницы Битая посуда и захлопнутые двери Признания, раскаяние, прощение наполовину. Ревматизм и зубовный скрежет Руки в морщинах и переломы бедер Семейные альбомы, запах нафталина…

На площадке второго этажа аллегорическая пленка их жизни была вновь перемотана на начало… Сперма, слезы, взрывы смеха… А любовь? Они забыли о ней. Наверное, у них просто не было времени… подумать о любви.

Порог просторного зала бракосочетаний они переступили одновременно. Если бы большая парадная лестница с узорными коваными перилами была длиннее на несколько ступеней, они, возможно, успели бы просмотреть ленту своей жизни до самого конца. Беззубые приоткрытые рты, слабое старческое дыхание…

Но у них и на это не было времени… Времени подумать о смерти.

Накануне позвонили ее родители. Франсуа их ненавидел. Они довели ее до слез. Не портите мне свадьбу! Мы любым друг друга… Что вы можете поставить ему в упрек? Его возраст, религию?… Я вас очень прошу, приезжайте!

Они перелетели через океан, чтобы вскоре вернуться обратно. Теперь у тебя нет никого, кроме меня. Успокоила ли се эта фраза? Во всяком случае, она больше никогда не заговаривала с ним о родителях. Но он знал, что она продолжает им регулярно писать.

Ее тихое» да», прозвучавшее както совсем подетски, так разнежило его, что он едва расслышал эхо своего собственного ответа. Он раскусил рисовое зернышко,[3] прилипшее к уголку рта, и аккуратно смахнул пальцем еще одно с ее накрашенного века.

Моя жена. Разрешите представить вам мою жену. Вы знакомы с моей женой? Моя жена. Жена. Госпожа Прат. Она красива, не правда ли? Да, очень молода… Мы занимаемся сексом… Она принадлежит мне. Мне. Она моя. Моя жена. Вы знакомы с моей женой?

Он зашел в магазинчик Аромат пирогов напомнил ему, что он голоден. Он выбрал их любимый, с козьим сыром и базиликом. И еще два пирожных с малиной. Стоя в очереди в кассу, он почувствовал прикосновение женских ягодиц. Ему захотелось сжать их в руках. Помять, как тесто. Он вспомнил о фильме, который так и не взял в прокате, и прижался гениталиями к бедрам женщины. Та удивленно обернулась. «Ах, простите», – буркнул он с рассеянным видом и отошел.

Вернувшись домой, он включил телевизор и приготовил поднос с ужином. Он чувствовал себя умиротворенным. Он принялся щелкать кнопками дистанционного управления, пока наконец не попал на программу о жизни насекомых в амазонских лесах. Как раз то, что он терпеть не мог. Идеальное средство, чтобы заснуть.

На следующее утро он проснулся около одиннадцати. Он чувствовал себя хорошо. Сквозь задернутые шторы сочился неяркий ласковый свет. Телевизор продолжал свое безостановочное жужжание. В спальне было душно. Возле ножки кровати стояла тарелка с засохшими остатками вчерашнего ужина. Это подействовало успокаивающе. Он пукнул и стал вспоминать времена, когда еще не был женат.

Из оцепенения его вывел звонок в дверь; это была Барбара. Она сварила кофе и приготовила бутерброды. Пока он ел, она, присев на краешек кровати, смотрела на его усталое и помятое лицо, и сердце ее сжималось от боли.

Франсуа попытался вспомнить, сколько у нее было любовников с тех пор, как она вышла замуж. Три, четыре? Пальцы Барбары пробежались по его груди и теребили теперь волоски.

– Чем я могу помочь тебе, мой Франсуа?

Он улыбнулся, и его взгляд соскользнул к лобку.

– Приласкай меня!

– Ты, я смотрю, времени зря не теряешь…

– Мне так плохо, Барбара. Это единственное, что может меня утешить.

– Ты играешь на моих чувствах, это както не очень красиво…

Чувственно приоткрыв рот, она откинула простыню и взяла в руки член Франсуа.

– Что, твой муж тебя не удовлетворяет? – спросил он не без сарказма.

– Оставь Франка в покое», – Потом добавила: – Как у тебя быстро встает!

– Это не мешает мне быть несчастным, Барбара. Если бы ты только знала…

– Я знаю, мой Франсуа… Я здесь. С тобой…

В глубине души он всегда предпочитал распутниц. Он постанывал от удовольствия, пока рука Барбары нежно ласкала его член. Она слегка раздвинула ноги, пытаясь сдержать хрип. Рука Франсуа скользнула ей между бедер. Но Барбара возмущенно убрала ее.

– Мертвым не изменяют! – наставительно произнесла она.

– Почему? Это грех?

Она не ответила. Стало быть, ему придется довольствоваться малым. Его охватила злость, к которой примешивалось чувство горечи. Он понял, что вдовство обрекает его на самую нечеловечную из всех пыток: верность заочно! Эта мысль потрясла его как смертельный приговор.

И тогда Франсуа принял решение вести двойную жизнь. В одной из них будут те, для кого он останется безутешным вдовцом. В другой – ничего не знающие о его прошлом. В новом, пока еще незнакомом ему обществе, девственном, как необитаемый остров, и свободном от любых предубеждений, он сможет укрыться, когда тоска станет совсем невыносимой. Эта картинка мира, состоящего из двух сфер, успокоила его. Он хотел спрятаться в спутанных ветвях подрубленного древа общепринятых моральных устоев, он готов был преступить через любые законы, лишь бы забыть свою жизнь.

Барбара прибралась в спальне и на кухне.

– Вечером я тебе позвоню! – сказала она, когда Франсуа вышел из ванной.

– Ты придешь еще?

– Обещаю!

– Когда?

– Завтра, в любой день… Не бойся…

– Барбара, не бросай меня одного.

– Может, поживешь несколько дней у нас?

– Нет.

– Тебе нужно скорее выйти на работу. Нельзя сидеть в четырех стенах, ничего не делая.

– Я чувствую себя таким усталым.

Ей захотелось обнять его. Она была зла на себя за произошедшее. Она подумала о работе, о доме. У нее больше не было времени.

– Я с тобой, – прошептала она, целуя его в губы.

Затем тихонько прикрыла за собой дверь.

Франсуа присел на одно из кресел в гостиной. Он наконец вышел из оцепенения, в котором пребывал, как в укрытии. Слезы его высохли, воспоминания подернулись легкой дымкой забвения. Ему не хотелось возвращаться в постель. Но он боялся выйти на улицу. Он перешел в спальню, включил телевизор и тут же выключил его. Выдвинул ящик комода и достал трусики жены, чтобы вспомнить нежную шелковистость ее кожи. Несуразное гудение холодильника заглушало шелест шелковой ткани, которую ласкал Франсуа. Он никогда бы не поверил в то, что одиночество сыграет с ним однажды такую злую шутку.

* * *

Ему не терпелось пойти в спальню к жене. Закончив работу, он навел на рабочем столе порядок, как делал всегда, перед тем как отправиться спать. Заходя в ванную, он уже был взвинчен, так как провод мышки никак не хотел распрямляться. Ему не нравилось, когда провод свивался в спираль. Но каждый раз, когда он отходил от стола, в глаза бросался неряшливый узел, который нужно было распутывать. Это изматывало.

В ванной комнате все было вверх дном. Его ориентиры разлетелись вдребезги. Он не мог избавиться от впечатления, что его встряхивают, держа за ноги вниз головой. За первой волной жара последовала нервная дрожь. Он почувствовал, что впадает в панику. Как если бы от этого зависела его жизнь, он судорожно попытался расставить все по местам. Но руки дрожали так, что ему не удавалось навести порядок. Его охватила дикая ярость. Он выскочил из ванной. Она, видите ли, читает! А ведь он в таком состоянии исключительно изза ее небрежности! Эгоистка! Когда же ты начнешь думать обо мне? Он подошел и с криком ударил ее. Он бил ее все сильнее и сильнее, полностью утратив самообладание. Это был уже третий случай за последние недели.

Лакированные сосновые панели, которыми была обшита приемная психиатра, ему сразу же не понравились. Они напомнили ему комнатушку одной бабенки, у которой он однажды переночевал после вечеринки с обильными возлияниями. Он чуть было не ушел. Этот запах – запах пластилина – вызывал у него тошноту. Может быть, этот запах и есть причина моей болезни, доктор? Он внутренне ухмыльнулся. И тем не менее остался. Он обещал ей.

Кресло для пациентов было ниже того, в котором сидел сам доктор Понс. Франсуа почувствовал себя приниженным, и ему снова захотелось уйти. Но тихое поскрипывание перьевой ручки подействовало на него успокаивающе. Он уселся поудобнее и начал говорить; мысли захлестнули его неконтролируемым потоком.

…Нет, я точно не помню, когда это началось». Это развивалось постепенно… В течение нескольких месяцев». Сначала я не придавал значения». Но это стало повторяться так часто, что… Нет, я не вижу ничего такого, что могло бы спровоцировать». Понимаете, я уверен, что с моей женой случится чтонибудь ужасное, если я не расставлю некоторые предметы в определенном порядке. Например».

На самом деле успокоить его могли только эти выполняемые ежедневно ритуалы. Он сознавал, что и его страх, и попытки избавиться от него с помощью ритуальных жестов были совершенно иррациональны, но стремление к порядку довлело над ним! Это смешно! Это была навязчивая идея, и он знал это. Но беспорядок и асимметрия так выбивали его из колеи, что он просто вынужден был наводить порядок…

– Если я взбудоражен, этот ритуал может длиться очень долго… Несколько часов… Какие предметы? В основном на рабочем столе и в ванной комнате… Не знаю почему… На рабочем столе я убираюсь сам… Жена к нему не прикасается. Но с ванной все сложнее… Когда она ставит свою зубную щетку в стакан, то моя поворачивается… Вы понимаете… Щетке надлежит быть повернутой вправо на сто тридцать пять градусов…

Франсуа замолчал, пораженный абсурдностью своих слов, однако врач, поглощенный записями, сделал ему знак продолжать.

– То же самое и с моей туалетной водой. Флакон жены должен отстоять на два сантиметра от моего флакона и быть придвинутым к стене… Два сантиметра – это очень важно, так как два – наше счастливое число… А полотенце! Еще один пример… Я ей тысячу раз говорил, что края его должны быть выровнены. – Голос Франсуа стал более резким, – Но моя жена ничего не понимает! Я живу как в кошмарном сне!

– Она тоже, я полагаю?

– Она?

– Вы говорите, что живете как в кошмарном сне. Ваша жена тоже, разве нет?

– Да, конечно. В такие моменты я становлюсь… довольно… ну, в общем… довольно агрессивным. Когда у меня случается приступ, я теряю самоконтроль. Вот. Я пообещал ей, что буду… лечиться. Я болен, доктор?

Он не решился произнести слово «сумасшедший».

В этом кабинете Франсуа впервые услышал название своей болезни: невроз навязчивых состояний Правда, врач его немного успокоил. Это довольно распространенное заболевание. Неврозом страдают многие. Только большинство не знают, что это болезнь, и мучаются в одиночестве.

– Вы правильно сделали, что не стали откладывать визит ко мне. Подобные проявления могут превратить повседневную жизнь в пытку… как для больного, так и для его близких… Когнитивнобихевиоральная терапия состоит в том, чтобы изменить реакции пациента, искусственно моделируя ситуации, способные вызвать у него беспокойство… Приучить оставлять предметы не в том порядке, который представляется ему правильным… Постепенная десенсибилизация, дополненная лечением антидепрессантами типа серотонина…

Спустя несколько месяцев состояние Франсуа значительно улучшилось. Но болезнь наложила отпечаток на их отношения. Сколько бы он ни пытался, ему не удавалось найти средство, чтобы остановить порчу, разъедающую его семью.

Он задвинул ногой ящик комода и прошел в ванную. Туалетная вода жены была придвинута к стене – она всетаки выработала в себе эту привычку. «Бедная малышка! – пробормотал он. – Ты боялась меня». Он равнодушно посмотрел на свою зубную щетку, брошенную в раковине, и на валявшееся на полу полотенце. Он выздоровел, но кому теперь это было нужно?

* * *

Франсуа договорился встретиться с Барбарой в пиццерии на улице Канет. Он сидел за столом и пил кьянти, когда она пришла. На ней были льняные брюки и блузка.

Рядом ужинала семья с тремя детьми. Они строили планы на отпуск Глава семьи, похоже, был кардиологом. В иной ситуации Франсуа расспросил бы его о случаях инфаркта у молодых женщин. Но атмосфера пиццерии не располагала к подобным вопросам, поэтому он просто улыбнулся супруге врача.

Барбара не закрывала рта. Она действовала ему на нервы. Она трещала о работе мужа, о переходе дочери в физикоматематический класс, но Франсуа было на все это наплевать. Через два столика от них он заприметил девицу Он уже мысленно насиловал ее, когда почувствовал, как Барбара взяла его за руку.

– Ты думаешь о жене?

– Да.

Лицо ему залила краска.

За десертом она предложила ему провести отпуск вместе с ними. Ее муж Франк Лежандр снял домик на острове Ре на первую половину августа.

– Но если я поеду, как мы организуемся?

– В каком смысле?

– В смысле секса. Ты подумала об этом?

– Франсуа!

Она украдкой посмотрела по сторонам.

– Мы ведь не сможем заниматься сексом под носом у твоего мужа! Это не совсем прилично ты не считаешь?

– Прекрати!

– Надо будет найти какуюнибудь уловку… Постойка, у меня появилась идея! Например, ты могла бы снять на недельку номер в дешевой гостинице. Если будет меньше трех звезд, то вряд ли мы встретим там когонибудь из знакомых…

Он обожал дурачиться.

– Однако, Франсуа, ты хочешь сказать… Не станем же мы…

– Ну и потаскуха же ты, Барбара.

Она снова оглянулась. Он повысил голос:

– Потаскуха!

– Франсуа, ты что, рехнулся? Замолчи!

Она съежилась.

Он с улыбкой взял ее руку и поднес к губам.

– Ты испугалась? Я пошутил.

– Убирайся к черту!

– Конечно же, мы не будем заниматься сексом!

Он снова повысил голос. Барбара опустила голову.

– Ну разве что если ты сама захочешь! Ты ведь не против покувыркаться со мной?

Ничего не ответив, она стала искать взглядом официанта, чтобы попросить счет.

– Почему ты молчишь? Тебе хотелось бы заняться со мной сексом, Барбара?

– Черт подери! Пошли отсюда!

Она стремительно направилась к выходу. По дороге он подмигнул девице, которую мысленно изнасиловал, и вышел вслед за подругой.

Оказавшись на улице, Барбара почувствовала облегчение. Она обняла Франсуа за талию и со смехом сказала:

– Да ты совсем сдвинулся, дружище! Вогнал меня в такой стыд!

Они были в паре десятков метров от улицы Принцессы.

* * *

Франсуа познакомился с ними три года назад в одном свингерклубе.[4] В то время он наловчился извлекать выгоду из того, чем не владел: обменивал своих подружек на замужних женщин.

На первый взгляд заведение ничем не отличалось от обычного ночного клуба. Внизу находились танцевальная площадка и большой бар, где подавали пунш и текилу. По обе стороны от танцплощадки стояли угловые диваны, образуя будуары, укрытые от посторонних взглядов пышными пальмами. В начале вечера бармен по имени Бальтазар выставлял на стойку стаканы с ромом. Под ром, кажется, шли пирожки с треской. Выпивка распаляла тела и ударяла в головы. Перекидываясь ничего не значащими фразами, посетители оценивали себя и свои шансы, исподволь сравнивали партнеров. Около полуночи помещение, оформленное в колониальном стиле, оглашал ритм бразильской самбы, одновременно раздавался свисток, дающий старт. Речи все более сдабривались непристойностями, от слов начинали переходить к делу. На втором этаже самые нетерпеливые уже кружились в бешеном ритме сарабанды. Скинув нижнее белье, респектабельные «сэсэ» («славные сорванцы» и «славные стервочки») увлекали друг друга – кто за пенис, кто за грудь, – в разнузданную кавалькаду, змеящуюся во всех направлениях «Наш веселый хоровод кого хочешь увлечет!» Другие – интеллектуалы – ждали своей очереди, чтобы вставить Марии Г., чье тело на глазах превращалось в образчик концептуального искусства. Чтобы скоротать ожидание – поскольку желающих было много, – они пьяно горланили на мотив детской песенки: «Эй, подружка, не зевай! Кого любишь – раздевай! Рот пошире разевай! Только зубы не сломай!» Наконец, по темным углам неудачники, сами того не ведая, ублажали собственных жен – ведь ночью, как известно, все кошки серы. К счастью, окольцованные киски, пребывавшие в том же заблуждении, что и их мужья, мурлыкали от удовольствия. И все были довольны. Классовая борьба на время была забыта. Работа или отпуск на острове Маврикий – об этом они подумают завтра. А пока… Глаза завидущие, руки загребущие…

Франсуа считал, что в свингерклубах высвечивалась мораль тех, кто порицал адюльтер. Лицемеры могли сохранять здесь чистую совесть, не думая о супружеской верности, да по сути дела и не нарушая ее. Франсуа пользовался чужими женами, как пользуются шлюхами, но при этом бесплатно. All you can fuck, folks! And enjoy! Каждая фрикция отдавалась в теле медовой сладостью.

Как и Франсуа, Брис и Кзавье заводили любовниц на один вечер. Подобное нарушение кодекса свингерклуба и сблизило их. Вскоре они пристрастились устраивать веселые свингпартии на дому, что освобождало от утомительной обязанности отплясывать в клубе сальсу или доставший уже танец маленьких утят. Однако после женитьбы Франсуа предпочел отдалиться от своих приятелей, так как не хотел делать из своей молодой супруги предмет обмена. Время от времени друзья снова пытались вовлечь его в свой круг. «Попозже!» – отвечал он. Ни за что на свете он не согласился бы поставить крест на былых развлечениях.

Наступила осень. На смену дням приходили ночи. На смену одному дождю приходил другой дождь. Оконные стекла помутнели изза измороси, разгоняемой ветром. Небо затянули большие черные тучи. Сырость проникала через окна и двери, просачивалась в дома, заполняла собой тела. Неотвратимо приближалась зима. Франсуа ничего не мог с этим поделать. Дожди лились бесконечно монотонно. Как жизнь. Как секс. Франсуа ничего не мог с этим поделать.

Им овладела непонятная грусть. Когданибудь, когда ты мне наскучишь. День, которого он так боялся, наступил.

Скука.

Неизбежная.

Как зима.

Как смерть.

Казалось, желание Франсуа смывается потоком непрекращающегося дождя.

Любовь моя, что мне делать?  – спрашивал он себя. – Заниматься сексом без желания? Лучше умереть. Перестать совсем? Ты этого не переживешь. Заниматься сексом с другой? Наша любовь не переживет этого. А ведь я поливал тебя, любимая, как редкий цветок, случайно занесенный на мою маленькую планету. Я хранил тебя, как драгоценный камень в золотой шкатулке, которую открывал и закрывал по своему желанию. Я обучал тебя. Я притягивал тебя и отталкивал я проникал в тебя и пил из твоей чаши. Я уклады, вал тебя и переворачивал. На постели, на столе, на ковре и на холодном кафеле. Я дарил тебе оргазмы и заставлял кричать от удовольствия. От наслаждения. Вновь и вновь. Неутолимая страсть. Я любил тебя. День за днем. Ночь за ночью… Потом я закрыл глаза. Чтобы убедить себя что еще не пресытился. Я старался изо всех сил. Я призвал на помощь всю свою любовь. Я закрыл глаза. Чтобы прогнать назойливое видение: тело другой женщины.

Он так больше не мог. Он мечтал о том, чтобы прикоснуться к другой плоти. Плоти, о которой он не знал ничего – ни ее запаха, ни цвета. Не важно чьей, пусть даже пятидесятилетней старухи, не важно! Но только не эта маленькая влажная пещерка, принимавшая его совсем недавно!

Обычно мрачные мысли отпускали его лишь во время сна, давая кратковременную передышку – до следующего утра. Так проходили дни. Но этой ночью сон никак не шел. Франсуа смотрел на свою жену. Нагую, такую нежную и чувственную. Она спала. Мирно, спокойно. Ее светлые волосы обрамляли лицо. Такое красивое, такое юное, такое чистое. Как и тело. Как и ее кожа. Она выглядела счастливой. Он подтянул повыше простыню и нежно накрыл ее. Затем встал и вышел из комнаты. Боль горела в его душе, как костер в ночи. Он прошептал: «Прости меня». Никогда бы он не поверил, что может так сильно любить женщину.

В гостиной он подошел к телефону и медленно поднял трубку. Потом снова положил ее на рычаг. Спустя время вновь поднял и набрал номер Бриса. Услышав на автоответчике голос приятеля, он вздрогнул, как от удара током. «Это Франсуа. Перезвони мне завтра на работу. Мне вас не хватает…»

Он открыл окно и посмотрел на небо. Оно было усыпано звездами. Впервые холод показался Франсуа приятным. «Зима великолепна, если ее приручить», – сказал он себе.

Осторожно закрыв окно, он вернулся в спальню. Он чувствовал себя умиротворенным.

* * *

Она красиво сервировала стол и зажгла свечи. «Прекрасно», – прошептал он ей на ухо. Когда она ощутила его желание, почти забытое чувство радости вновь вернулось. Ее банный халат был накинут на голое тело. Она взглянула на часы.

– Хочешь заняться любовью?

– Не сейчас, прибереги себя на потом».

Она не придала значения его словам, она была поглощена мыслью о том, как ей одеться. Она накрасилась. Друзья Франсуа должны были прийти с минуты на минуту. Она удивлялась, что никогда не встречала их прежде, ни у Барбары, ни у других знакомых, ни даже на свадьбе. «Они из другого круга», – уклончиво ответил ей Франсуа…

Она стала натягивать брюки.

– Надень лучше это платье!

– Это? Но оно слишком откровенное!

– Ну и что?

– Не знаю…

– Сделай это для меня, прошу тебя!

Конечно, ей хотелось доставить ему удовольствие…

– Ты меня любишь?

– Сильнее чем когдалибо.

…Когданибудь, когда ты мне наскучишь. Она вздохнула. Сейчас не время об этом думать. Она и так без конца возвращалась мыслями к этой фразе, и это было мучительно. Платье застегивалось спереди. Глядя в зеркало, она нашла его коротковатым, при этом она не без кокетства отметила красоту своих ног.

Она услышала трель домофона. «079Б», – сообщил код Франсуа и зашел к ней в спальню. Она надевала вторую туфлю. Ей было слегка не по себе: у них редко бывали гости.

– Сними трусики.

– Что?

– Поторопись… Они уже внизу.

– Ты шутишь?

Сердце застучало быстрее. Когда прозвучал звонок в дверь, она хотела выйти из комнаты, но Франсуа не позволил сделать это. Она подняла на него недоумевающий взгляд. Решимость, читавшаяся на лице мужа, испугала ее. Она попыталась оттолкнуть его, но он так крепко держал ее за талию, что нельзя было сделать ни малейшего движения. Он чувствовал, что она в его власти, и эта мысль удесятеряла его силы. Он яростно сдернул с нее трусы. В дверь позвонили еще раз. Франсуа поволок ее в прихожую, но по дороге она вырвалась и бросилась к кухне. Тебе принесли цветы! Ей захотелось слиться со стеной, чтобы спрятать в ней свой стыд. Лицо ее было мертвеннобледным, слова благодарности прозвучали чуть слышно. «Проводи наших друзей в гостиную, дорогая! – ласково попросил Франсуа. – А я позабочусь о вазе». У нее едва хватило решимости сделать шаг. Ей и раньше случалось ходить без нижнего белья, но в этот вечер все было иначе… Они не одни… Ее муж сошел с ума… Она натянула платье на колени и села, плотно сжав колени. Она прижала к щеке бокал с шампанским. Пузырьки газа, поднимаясь, казалось, освежали лицо. Ей трудно было сосредоточиться на беседе мужчин. Франсуа наблюдал за ней. Он не скрывал своего вожделения. Она отвела взгляд.

Когда все встали, чтобы пройти к столу, она почувствовала, что тонкая ткань платья, прилипнув к телу, облегает его. Она покраснела. В этот момент она вдруг поняла, что мужчин связывает молчаливый уговор.

За ужином ее беспокойство стало ослабевать. Кзавье то и дело подливал ей вина. Ему удалось даже рассмешить ее. Голоса гостей убаюкивали. Брис оказался архитектором. Франсуа заговорил о его последнем проекте, сделанном по заказу мэрии Парижа. Она и сама увлеченно рассказывала о своей работе, гордясь тем, что больше не студентка. Вот уже несколько месяцев она числилась младшим менеджером на заводе виниловых скатертей… Они только что подписали договор о создании совместного предприятия с одной американской фирмой… Кзавье работал в рекламе… В филиале рекламного агентства «Dream»… Но он мечтал перейти в медиаконцерн. Как Франсуа, который возглавлял подразделение в немецком издательском доме… В крупных фирмах столько преимуществ«. Не мог бы Франсуа при случае устроить его на место художественного редактора?… Вечер становился приятным. Она уже жалела о своем недавнем поведении. «Ее реакция была… слишком бурной, но ведь, в конце концов, фантазии Франсуа так возбуждали ее в начале их отношений. Хотя сейчас она страдает от них. С тех пор как желание ее мужа поистрепалось. Подобно старым джинсам… Они об этом никогда не говорили. Но она чувствовала, что Франсуа отдаляется. Может быть, пойти ему навстречу, принять его правила игры?… Согласиться быть голой под платьем… В компании с другими мужчинами… Как в этот вечер… Надо будет почаще приглашать гостей… И пусть это будет их маленьким секретом… Она повернулась к Франсуа, сидевшему слева, и улыбнулась ему. Он нежно обнял ее за талию. Она положила голову ему на плечо. Ей было хорошо. Она была влюблена. Немного пьяна – вино начало сказываться. Она подалась к нему всем телом.

Он опустил руку на ее правую грудь. Испытывая смущение, она попыталась высвободиться, но он и не думал уступать. Брис и Кзавье казались увлеченными беседой. Франсуа убрал руку, чтобы подлить вина. Облегченно выпрямив спину, она заправила волосы за уши. Однако передышка была короткой.

– Прекрати! – прошептала она.

– Что именно, дорогая?

Его голос был слишком громким. Взгляды гостей обратились на них.

– Ничего! Налей мне вина!

Щеки ее горели.

– Но у тебя и так полный бокал!

Он ласкал ее под столом. Это было невыносимо. Она вцепилась в его руку, чтобы отвести ее. Она умрет от стыда, если он не прекратит. Брис и Кзавье замолчали. Она попыталась отвлечь их, возобновить беседу. К несчастью, рука Франсуа двигалась слишком ритмично, чтобы подумать о чемто другом.

На этот раз она не смогла сдержаться и крикнула:

– Ты сошел с ума!

Никогда еще она не испытывала такого унижения. И такого бешенства. Она попробовала встать, но он опередил ее. Он стоял у нее за спиной. И тут услышала его пьяный голос, произносящий ей на ухо жестокие слова:

– Я хочу показать друзьям твою грудь.

Резким движением он расстегнул платье и обнажил ее грудь.

– Ты прелестна! – сказал Кзавье улыбаясь.

– Я же говорил вам, что она великолепна! Подойди, Брис, я знаю, что ты хочешь потрогать… Успокойся, дорогая! Она немного нервничает… Это первый раз…

Он заставил ее подняться и, не давая возможности пошевелиться, стянул платье вниз, к ногам. Ее сердце готово было разорваться. Она закрыла глаза. Это было выше ее сил – связать между собой этот кошмар и ее мужа.

– Господа, я одалживаю вам свою жену!.. К вашему удовольствию! А я подожду своей очереди!

Совершенно парализованная, она ощущала, как между ее ног скользят пальцы Бриса. Франсуа шептал ей чтото, прижавшись губами к шее, но она не понимала ни слова. Язык Кзавье скользил по ее груди Она отвлеченно подумала о юных девушках, озабоченных поисками возлюбленного. Потом вспомнила о родителях Потом открыла глаза. Слезы она сдерживала из страха. В висках громко пульсировало. В какойто момент ей показалось, что она задыхается. Наконец из груди вырвалось сдавленное рыдание. Оно было похоже на судорожный приступ рвоты.

Брис и Кзавье, тут же прекратив свои ласки, удивленно посмотрели на нее. Глаза ее закатились, тело сотрясала дрожь.

Вдруг, нарушая повисшую в комнате тишину, Франсуа встряхнул жену и закричал:

– Ты моя! Ты понимаешь, что принадлежишь мне? Я могу одалживать тебя, кому захочу!

Кзавье сказал, вставая:

– Ну и сволочь ты всетаки!

– Давай, я тебе говорю! – жалобно настаивал Франсуа… Она моя! Продолжай, Кзавье! Брис, это же классно!

– Подожди, Франсуа! Расслабься… – прошептал Брис, высвобождая ее из объятий мужа. Ему захотелось избавиться от наваждения. – Извини, – тихо обратился он к молодой женщине. – Твой муж не предупредил нас, что ты не хочешь… Мы никого не принуждаем… Такое у нас правило…

Затем он повернулся к Франсуа и жестко сказал ему:

– У тебя потрясающая жена! У меня на нее встает, но нужно, чтобы она была согласна! И ты прекрасно это знал, приятель! Чао, красавица! – добавил он, погладив ее по щеке.

Кзавье взял со стола бутылку вина и отпил из нее два глотка. Прямо из горлышка. Затем молча вышел вслед за Брисом.

Она слышала, как захлопнулась входная дверь. Она смотрела на недопитые бокалы с вином. Потом ее взгляд упал на нетронутое мороженое, которое таяло и вытекало из креманки. Какоето время она смотрела на свое тело. Обнаженное. Затем задула свечи и тяжело дошла до кровати, погасила настольную лампу и взглянула на светящиеся цифры будильника. Одиннадцать сорок пять. Не так уж поздно. Заметив вдруг, что дрожит, она встала и натянула футболку. Ноги были попрежнему ледяными. Тогда она достала из шкафа пару носков. Пробивавшаяся изпод двери полоса света напоминала в этой темной спальне последний луч заходящего солнца. Она залезла под простыню. Франсуа расхаживал из гостиной на кухню и обратно. Она расслышала стук тарелок, которые он складывал в посудомоечную машину. Ей показалось, что зашумел пылесос. Затем наступила тишина. Франсуа не пришел. Ни чтобы объясниться, ни чтобы оправдаться… Холод простыней назойливо напоминал о его отсутствии. Ощущение пустоты в постели – хуже нет ничего, это как если бы у тебя ампутировали полтела Это была ее последняя мысль. Крепко сжав кулаки и подтянув к животу колени, она заснула в позе зародыша. Она была похожа на ребенка, который сердится на эту жизнь, на этот мир. Ее так ранили!

Франсуа не решился войти к ней в спальню. Он прибрался на кухне, пытаясь заслужить этим прощение. Жалкая компенсация. Сколько людей в этот момент оправдывали так внебрачные радости плоти? Тысячи. А может быть, миллионы! Потеря либидо невероятно угнетала его. Если бы речь шла о комто другом, он бы даже не пытался ничего предпринять. Он бы просто ушел. Но ее он любил слишком сильно. И только что увиденный им спектакль с участием приятелей вдруг как по волшебству воскресил влечение к ней. Завтра он принесет ей в постель на красивом подносе горячие круассаны и свежевыжатый апельсиновый сок. Завтра он поговорит с ней. Ему не хотелось такой жизни. И еще меньше хотелось стать одним из тех мужей, которые убирают грязные тарелки, чтобы избежать разговора о своих грязных поступках.

– В общем, дорогая, у нас нет выбора… – подытожил Франсуа.

Когданибудь, когда ты мне наскучишь… Она даже не притронулась к круассанам.

– Это и есть то будущее, которое ты мне предлагаешь? А мы, что останется от нас? – спросила она надломленным голосом.

– Все… Ведь я люблю тебя!

– Ты хочешь, чтобы я поверила тебе? Любишь, одалживая меня другим?

– Да, я люблю тебя!

– И тебе этого мало?

– Чего? Любить?

– Чтобы хотеть меня?

– Да, мало!

– Тем не менее, знаешь ли, есть мужья, которые любят и хотят своих жен! Даже после долгих лет совместной жизни!

– Тем лучше для них. Но позволь мне в этом усомниться: они, может быть, и любят своих жен но наверняка изменяют им!

– Измена это не единственный выход!

– Потомуто я и предлагаю тебе Бриса и Кзавье!

– Я не могу заниматься сексом с тем, кого не люблю.

– Врешь! Мы все через это прошли… Ты можешь сделать это для меня!

– Я не могу заниматься любовью втроем. Или вчетвером. Называй это как хочешь. – Она покачала головой. – Не могу! Понимаешь ты это или нет?

– А я уверен, что можешь! Я буду рядом… Ты только представь… Представь себе, любовь моя, как это было бы здорово!

Он пощекотал ей грудь. Она резко убрала его руку и продолжила:

– Это противоречит моим моральным принципам!

– Что это еще значит – «моим моральным принципам»? Ты боишься?

– Ничего подобного! Это значит то, что значит! Это ненормально!

– Я не вижу здесь ничего ненормального!

– Вот именно! Стоит только послушать всех этих придурков на телевидении, как поверишь, что весь Париж занимается свингом, что это последний крик… Заниматься сексом вдвоем – это устарело! – Она перешла на крик – У этих типов настолько убогое воображение! Они, видите ли, решили, что одна и та же женщина их уже не возбуждает! Как и тебя! Ее глаза сверкали.

– Но я же не с телевидения! Ты несешь черт знает что! Ты сама идиотка! Сотни женщин мечтали бы о таком: три красавца для нее одной… А мадам отказывается!

– Да, отказываюсь! Оставь меня в покое…

Он немного помолчал и снова начал:

– Подумай, любовь моя. Ты ведь знаешь, как для меня важен секс.

– Но я же здесь! Ты всегда делал со мной все что хотел! Я моложе тебя на двадцать лет, и у меня есть все, что нужно: влагалище, грудь! Далеко не всем так везет!

– Возможно, но ты меня больше не возбуждаешь!

– Но почему?

Она заплакала…

– Другие на твоем месте пошли бы по женщинам, а ты…

– Ты этого хочешь?

– Нет, но это было бы более нормальным! Более моральным… почти…

– У нас с тобой разные системы ценностей!

– Это уж точно!

– Послушай меня хорошенько! Если хочешь, я могу отправиться на сторону! Но с тобой спать перестану. Навсегда. А если так, то мы расстанемся!

Его голос зазвучал угрожающе.

– Это шантаж!

– Нет, любовь моя, это жизнь!

– …

– Подумай!

– …

– Попробуй хотя бы один раз! Если тебе не понравится, то мы прекратим!

– …

Она тихо плакала.

– Тебе даже не придется самой их трогать! Ты просто отдашься им, и все! Я понаблюдаю за вами, а потом… я так захочу тебя, что буду любить как богиню. Знаешь, что ты в результате выиграешь? Оргазмы, которым не будет конца.

– А потом… Тебе захочется чегонибудь еще!

Она перешла на шепот.

– Нет! Обещаю тебе!

Франсуа понял, что успех близок Он продолжил:

– Я никогда не обманывал тебя! Ты не можешь упрекнуть меня во лжи!

– А если об этом узнают?

Исход битвы был предрешен! Франсуа, ты гений!

– Никто ни о чем не узнает. Это будет наш секрет.

– Нас четверых?

Она сказала это с бесконечной горечью…

– Наш с тобой секрет, любовь моя… Итак, ты согласна?

– Нет! Я ничего не знаю!

– Подумай еще, дорогая!

– Оставь меня!

Она грубо оттолкнула его.

The last chance, the last dance! Все поставить на карту. Как в покере. Франсуа встал и надел свою кожаную куртку.

– Ты куда?

– Пойду поищу проститутку.

– Проститутку?

– Я пошутил! Пойду к комунибудь из бывших… Не волнуйся! Я надену презерватив! Don't worry, be happy… [7] – пропел он, выходя из спальни.

– Постой, Франсуа, подожди!

Она вышла вслед за ним в прихожую.

– Да, любовь моя?

– Подожди!

От рыданий ей даже не удавалось перевести дыхание. Он выжидал. Потом с огорчением заметил безобразные носки, сползшие на щиколотки. «Бедная девочка», – подумал он. Счастье, что он любит ее. Иначе бы вышвырнул ее пинком под зад! Да, именно так поступил бы он с телкой, которая перестала его возбуждать!

Всхлипывания жены становились все реже. Он ласково произнес:

– Ты хотела мне чтото сказать?

Его голос прозвучал так нежно, так любяще. Что ей оставалось делать? Она так сильно любила его.

– Я… согласна…

Победа. And the winner is!.. Она так любит меня моя покорная…

Он постарался скрыть свою радость.

– Ты не пожалеешь, дорогая!

– Но я хочу предупредить тебя, Франсуа…

– Да, я слушаю…

– Только один раз. – Она снова заплакала. – И никогда больше!

– Обещаю… Я люблю тебя!

Он снял куртку, стянул с жены футболку, бормоча про себя: never again, эти позорные носки, они занялись любовью прямо на полу в прихожей! Временами перед ним возникали образы Бриса и Кзавье, и это усиливало наслаждение.

– Вот увидишь, дорогая, когданибудь ты будешь благодарить меня…

* * *

Сразу после пиццерии Барбара поднялась к Франсуа. По его поведению невозможно было сказать, что накануне он похоронил свою жену. Включив телевизор, он улегся на кровать. Он вдруг стал неразговорчив. Наверное, всетаки переживает. Барбара подумала, что заниматься сексом в постели молодой жены, которая только что умерла, както не очень… Но в конце концов! Если это могло утешить Франсуа! Это оправдание так успокоило ее совесть, что она свела в одно и покойную, и своего мужа.

Она весело направилась на кухню и приготовила две чашки травяного чая с вербеной и мятой. Затем посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. До полуночи она может остаться. Если задержаться, Франк начнет приставать с расспросами. «Нужно ускорить ход событий», – подумала она, возвращаясь в спальню.

Франсуа был, судя по всему, поглощен какойто телеигрой. Минут десять она делала вид, что интересуется происходящим на экране, потом сказала:

– Я не могу остаться на всю ночь!

– Тебе везет.

– Ты хочешь, чтобы я тебя приласкала?

– Как, это разве не грех?

– Франсуа, не зли меня! Так хочешь или нет?

– Ты же знаешь, я всегда готов, – ответил он, не сводя глаз с экрана.

– Тогда давай, чего ты ждешь?

– Ты всегда такая авторитарная? Даже в постели?

– Это потому, что ты ничего не делаешь! А у меня всего лишь час времени!

Звуковой фон, создаваемый идиотской игрой, раздражал Барбару.

– Телевизор, это не слишком романтично, а?

Он не ответил. Барбара чуть было не ушла, но ее охватило такое вожделение, что она разделась и приняла пикантную позу, загородив собой экран.

«Твой отец стекольщик?» – подумал он, продолжая пялиться в телевизор, как если бы мог видеть сквозь тело Барбары. Она взорвалась.

– Ты смотришь на меня или… черт подери?!

– Черт подери!

Лицо Барбары исказилось.

– Ты не видишь, что я разделась?

Говоря это, она принялась трясти его.

– Тебя никто не просил! Ты уже большая девочка!

– Но ты всегда хотел секса со мной! Признайся…

– Возможно, но не сегодня вечером!

И поскольку Барбара не сдвинулась с места, он пояснил:

– Ты ведь сама сказала, что мертвым не изменяют… И кстати, ты не выдерживаешь сравнения… Давай! Избавь меня от этого жалкого зрелища, ты провалила экзамен!

Барбара подняла валявшийся у ее ног журнал и зло швырнула им в Франсуа. Тот с безразличным видом щелкал кнопками дистанционного управления.

Страшно униженная, она с трудом натянула колготки, на которых пошла стрелка, и вдруг услышала сзади глумливый смех Франсуа. Она повернулась к экрану и увидела блестящую розовую задницу бабуина. Смертельно побледнев, она вышла, хлопнув дверью.

Франсуа был рад остаться один. Он встал и тщательно запер входную дверь. Надо начинать двойную жизнь! Прежде всего отгородиться и не наделать глупостей! Он выключил телевизор, издававший адский шум, а затем и свет в спальне. Темнота подействовала на него успокаивающе. Он начал разговаривать со своей женой, как если бы та лежала рядом. Любимая, мне тебя так не хватает… Прости меня. Прости за все зло, которое я тебе причинил. Эти запоздалые сожаления вызвали в глубине горла горечь, которая исчезла только с наступлением утра, когда он, совсем без сил, наконецто смог сомкнуть глаза.

* * *

Она закрыла глаза. Медленномедленно. Как будто хотела уснуть. Или умереть. Она улавливала шум снимаемой Брисом и Кзавье одежды. Они делали это аккуратно. Словно боялись ее разбудить. Ее нагое тело лежало на постели. Бесстыдно предлагая себя.

Ткань, накинутая на абажур, приглушала свет, но не могла ослабить ее стыд. Она позволила отдать себя. Как вещь. Как коробку конфет. Каждая клеточка ее тела была горьковатосладкой конфетой, таявшей в их жадных ртах. Ртах, охочих до лакомств. Ртах, которые хватали ее. Всасывали, втягивали, впитывали. Она была ничто. Пустеющая коробка конфет. Тающий на солнце снег. Капля воды в океане. Пустота после смерти.

К ее коже прикасались ладони и рты. Она ждала, когда все это закончится. Ее тело цепенело от горячего мужского дыхания. Она ничего не чувствовала. Ни отвращения. Ни боли. Ни удовольствия. Ничего. Ею овладела апатия. Она слышала только звуки. Звук скальпеля в руках у хирурга. Который расчленял ее тело. Копался внутри, исследовал. Ее тело. Как будто это всего лишь оболочка. Лишенная эмоций. Лишенная души. Которую невозможно унизить.

Ослепнув от темноты, она вдруг открыла глаза. И перехватила взгляд Франсуа – непроницаемый и одновременно горделивый. Оттого, что он отдал ее. Чтобы полнее ею обладать.

В этот момент ей захотелось умереть. Или никогда не рождаться на свет. Она вдруг поняла, что больше не любит Франсуа. Ее сердце разрывалось. Жертва оказалась напрасной. Она застонала. Потом отбросила простыни. Резко, грубо. Она прогнала мужчин из своего тела. Она выгнана Франсуа из комнаты. Потом уснула. Совершенно разбитая. Даже не заплакав. Даже не помывшись.

Потом к ней регулярно возвращались картины Пережитого. Четкие, всегда одни и те же: мужчины И она, пассивная и податливая.

Франсуа был ее героем, стержнем, вокруг которого крутилась ее жизнь. Она принесла себя в жертву. Чтобы он попрежнему желал ее. Она потеряла свое достоинство. Напрасно. Она больше не любила Франсуа. Она без конца повторяла эту фразy, без конца, как заезженная пластинка, которая никак не может остановиться.

По утрам запах туалетной воды Франсуа был ей так же противен, как и запах его испражнений в туалете. Когда он уходил, она проветривала квартиру. Иногда ее рвало.

За ужином они почти не разговаривали. Она не рассказывала ему о событиях дня, храня их для себя. Все ее внимание было сосредоточено на хрусте его жующих челюстей. Шум, производимый его ртом, был глухим и влажным. Как чмоканье влагалища. Самым неприятным был звук разжеванного хлеба. Ей казалось, что она и есть этот мякиш. Плотный и намокший, прилипающий к небу и отстающий от него с глухим причмокиванием. Она чувствовала себя взвешенной на языке, размятой, разжеванной, проглоченной. Главное – не думать о кишках и всем остальном. Пережевывание. Переваривание. Испражнение. Она едва удерживалась от рвоты.

Франсуа глядел на нее с нежностью, ласково поглаживая по щеке. Он прятал свое беспокойство за улыбкой. Отгораживался шуткой. Она делала вид, что ей интересно. Но это было притворством. И Франсуа видел это. Как прежде, он спрашивал: «Ты меня любишь?» Она чуть слышно отвечала: «Да». Затем, чтобы взгляд не выдал ее, убегала на кухню. Потом возвращалась. Он замыкался, уходил в себя. Она отдалялась. Проходили дни. Она ускользала от него. И ему не удавалось ее вернуть.

Часто по вечерам Франсуа укрывался в винном погребе. Там находилась его коллекция вин, которую он пополнял год за годом. Это был отлично обустроенный погреб, содержимое которого заставило бы побледнеть от зависти самых именитых сомелье. За бронированной дверью скрывалось целое состояние. И предмет его гордости.

После напряжения, царившего за ужином, ощущения винного букета во рту успокаивало. Присев за старый дубовый стол, он заносил в большую черную тетрадь сведения о своих последних приобретениях, после чего принимался за дегустацию. Но прежнего удовольствия от этого ритуала он не получал. Впервые женщина смущала его душевный покой. Она наблюдала за ним. Она осуждала его. Она выносила приговор. Больше всего он страдал от ее молчания. Да, ее молчание… И эта рука, которую он протягивал к ней и которая день за днем оставалась пустой.

Он не допустит, чтобы она ушла к другому! С Кзавье и Брисом – это другое дело. К тому же он сам захотел, чтобы они ласкали ее, чтобы они проникли в нее! Он пнул ногой стол. Если когданибудь… он способен на все! Ревность разъедала его как гангрена. Заполняла собой все его существо. Он не мог отогнать от себя образ мужчины моложе себя. Это было как раскаленным утюгом по открытой ране. Возможно, ему удастся справиться с тоской. Но эта ревность, нет, он никогда не сможет побороть ее!

Пока Франсуа был в винном погребе, она смотрела на барабан стиральной машины, в котором крутилось их спутанное грязное белье. Как завороженная, она ждала, и от этого ее тоже тошнило.

Когда приходило время ложиться спать, ее охватывал ужас. Она боялась. Боялась насилия. Боялась его похоти. Тогда она раздвигала ноги и считала до тысячи. Ни больше ни меньше. Всегда до тысячи. Время текло, как сперма Франсуа по внутренней поверхности ее бедер. Она поднималась и шла в душ. Она смывала с себя эту грязь. Которая снова и снова пачкала ее оскверненное тело.

Когда Франсуа засыпал, она мысленно уносилась от него… в лучшие, светлые времена. Она возвращалась в свою комнату в доме номер три по улице Лилля. Она думала о славных парнях, своих ровесниках, которыми пренебрегала, о растраченных впустую годах, которые унесли с собой ее надежды и душевную чистоту.

Она понемногу свыкалась с мыслью о том, что ее семейный корабль потерпел крушение. Без какихлибо надежд на спасение.

Потом она осознала, что может снова стать свободной, и мысль о будущем избавлении была для нее как удар электрического тока.

С этого момента она стала считать и после каждого соития – как дети считают овец, чтобы заснуть. Она вела обратный отсчет, чтобы найти в себе достаточно мужества уйти от него. Она начинала с миллиона, дав себе слово, что если однажды дойдет до цифры «один», то на следующее утро уйдет от Франсуа. Но это было так долго – считать от миллиона до одного! Она всегда засыпала, так и не дойдя до конца. А на следующую ночь все начиналось снова. Миллион… девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять… девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто восемь… девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто семь…

Она возвращалась с работы все позже и позже. Приходя домой, Франсуа находил квартиру еще пустыннее и тише, чем накануне. В доме запахло затхлостью. Это был запах домов, в которых умерла радость.

Франсуа принимал душ и брился. Иногда у него появлялось желание натянуть старый спортивный костюм, но он не хотел, чтобы она могла упрекнуть его в неопрятности. Поэтому он снова одевался и начинал готовить ужин. Каждое сделанное им усилие вселяло надежду, что их отношения улучшатся. Но когда она возвращалась, надежды улетучивались. Он потерял жену. Он знал это. И тем не менее продолжал делать вид, что ничего не происходит. Приближалось лето.

За две недели до этого Франсуа избил ее. Сколько это продолжалось? Он не мог вспомнить. События и их временная канва спутались в его памяти. Все смешалось. Он знал только, что в тот вечер она не должна была возвращаться так поздно.

В пятницу за завтраком он объявил ей, что должен ехать на ежегодный семинар.

– Когда ты уезжаешь?

– Сегодня. Прямо с работы. – Ей наплевать. – Варле предложил поехать на его машине.

– В прошлом году вы ездили на поезде.

Она рада, что я уезжаю. Что я буду далеко.

– В этом году фирма решила на всем экономить.

– Когда ты вернешься?

Это чтото меняет для тебя? Ведь тебе наплевать. На меня.

– Через три дня.

Ты слышишь? Три долгих дня без меня!

Он сглотнул, потом повторил:

– Меня не будет три дня.

– И где он проходит, этот семинар?

– В Бургундии.

Прежде ты бы не перенесла разлуки…

– Красивые места!

Она говорит не думая. Ей все равно. Я с таким же успехом мог бы назвать Азорские острова или Гонолулу…

– Знаешь, Бургундия или чтото другое… Когда это по работе…

– Ну всетаки. Так когда ты возвращаешься?

– В воскресенье.

– В котором часу?

Почему ей нужно знать точное время? С кем она собирается встречаться?

– Ближе к вечеру. Точно не знаю. Я позвоню.

– Ты не уложил сумку.

– Сейчас сделаю… – Он добавил нарочито небрежным тоном: – А чем ты будешь заниматься в выходные, пока меня не будет?

– Еще не знаю…

К кому ты собралась? Шлюха!

У него болел живот. Болела голова. Болела уязвленная гордость.

– Не забудь, что я люблю тебя…

Она промолчала. Он продолжил:

– Я ужасно люблю тебя. Как в первый день. Даже сильнее.

Она попрежнему не реагировала.

– Ты солнце, озаряющее мою жизнь. Моя надежда…

Ему хотелось дать ей пощечину. Он добавил более резким тоном:

– Постарайся не забыть, что ты моя жена.

Все, что было ему близко, перестало ее интересовать. Она меня ненавидит. Эта мысль привела его в ярость. Я убью ее, если узнаю, что она мне изменяет.

Он держал в руке сумку с вещами. Она проводила его до лестничной площадки. Это был ее последний знак внимания. Он крепко обнял ее и прижал к себе. «Ты меня задушишь!» – прошептала она, высвобождаясь из его объятий. Ему хотелось плакать.


Мод навсегда | Мод навсегда | Глава 2