home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 25

– Американцы напуганы, – прошептал кувейтец через проволоку, когда погасили свет. – Они наконецто боятся. Поэтому, Квибла, они разбили тебе губу на прошлой неделе. Поэтому сегодня они так долго допрашивали меня. Они… как там, в Америке, говорят? Просто наклали в штаны.

Повисла долгая пауза. «Наконецто боятся». Эта ломаная фраза эхом отразилась у меня в голове: «Наконецто боятся. Наконецто боятся». Боже всемогущий… «Наконецто боятся».

– Они знают о свадьбах, – сообщил я.

– Они ничего не знают.

– Им известно достаточно, чтобы испытывать страх.

– Хамдулиллах, – засмеялся кувейтец.

– После свадеб начнется настоящий джихад, – сказал я.

– Война повсюду, – прозвучало в ответ.

– «Неужели жители селений полагали, что Наша кара не настигнет их ночью, когда они спят?» – Я процитировал строку из Корана, которую запомнил когдато и снова прочитал в книге, оставленной в моей клетке американскими моряками. – «Неужели жители селений полагали, что Наше наказание не настигнет их засветло, когда они предаются потехам? Неужели они не остерегались замыслов Аллаха?» Слова, сказанные Пророком, да прибудет с ним мир.

– Да пребудет с ним мир, – повторил кувейтец.

– Скоро замысел Аллаха откроется. Но…

– Но?

– Думаю, одна свадьба была остановлена, – сказал я. – Возможно, и не одна.

Кувейтец молчал.

– Когда они задают вопросы, – сказал я, – ты коечто узнаешь. Начинаешь понимать, что они хотят выведать у тебя.

– Да.

– Они спрашивали о кораблях. А я ничего не знаю о кораблях.

– Да. Они говорили о кораблях. – В соседней клетке воцарилась тишина. Наконец кувейтец заговорил: – А они не оченьто умные.

– Не говори им ничего, – сказал я. – Молчание во имя джихада.

Примерно час спустя, уже засыпая, я услышал, как кувейтец, сидя в углу своей клетки, перешептывался с индусом на неизвестном мне языке. Но, несмотря на шепот, его тон был очень настойчивым.

Почти весь следующий день кувейтец держался поодаль от меня. Я даже не пытался заговорить с ним. Но что бы ему ни было известно и что бы он ни узнал от индуса, он обязательно скажет мне в свое время. Я знал, что он это сделает. Он любил поговорить. Этот кувейтский ребенок. Я понимал, что все произошедшее в сентябре и в последующие месяцы казалось ему не совсем реальным. Мне было интересно, видел ли он когданибудь мертвого человека, а если и видел, задумывался ли о том, что увидел. Кровопролитие во имя его вымышленного Бога было для него чемто вроде кровавой видеоигры. Он говорил о нападении на Америку, как подросток, который только что с успехом прошел очередной игровой уровень.

Индуса было почти невозможно раскусить. Он часами сидел на корточках и очень медленно осматривался по сторонам, словно птица на проводах. У него были черные глаза и черная кожа, но не как у африканца, а как будто она была обуглена, словно он был дьяволом, сидевшим на скале в аду. Иногда я смотрел, как он сидел так часами, эта блестящая черная жаба, эта покрытая сажей ворона, и я чувствовал, как по коже у меня начинают бегать мурашки, почти так же, как в корабельной тюрьме. Тогда я закрывал глаза и начинал один за другим забивать гвозди в доски в своем доме около пруда. У меня сложилось впечатление, что индус вообще не говорил поанглийски, и за все время, что мы провели с ним в соседних клетках, он ни разу не посмотрел мне в глаза. Но каждое утро, когда священник начинал обход, индус поднимался, чтобы поговорить с ним.

После допроса Гриффина прошло, наверное, два или три дня. Наконец ночью я снова услышал шепот кувейтца.

– Они говорят, что ты американец, – сказал он. – Я ответил, что нет, ты босниец. Но они утверждают, что уверены в этом.

– Откуда они знают?

Парень замолчал.

– Им об этом сказал имам?

– Нетнет, – быстро возразил он.

– Послушай, я – босниец, но у меня американский паспорт. А ты?

– У моего брата есть паспорт.

– И кто он – кувейтец или американец?

– Да. Ты прав. Но Ахмед все равно не доверяет тебе.

– Ахмед? Тот человек в соседней клетке? Я тоже не доверяю Ахмеду. Слишком много он говорит с имамом. Но мне от него ничего не нужно. Поэтому какое мне дело?

Повисла пауза.

– Он говорит, что ты шпионишь на американцев.

– А имам – нет?

– Он сказал только о тебе.

– Тогда он не очень умный.

– Ты не прав. Он очень, очень умен. Он знает о свадьбах. Он знает о свадьбах очень много.

– Тогда да благословит его Аллах. Я его друг, доверяет он мне или нет. А теперь давай немного поспим, пока стало чутьчуть прохладнее.

Кувейтец замолчал на пару минут.

– Только две свадьбы были отменены.

– Хамдулиллах, – сказал я. – Теперь я могу спать спокойнее.

Через две недели после первого посещения Гриффина, тридцать два дня спустя после моего прибытия в Гуантанамо и восемьдесят два дня спустя после того, как на меня впервые надели кандалы, Гриффин привязал меня к каталке и покатил в помещение для допросов на нашу вторую встречу. Он прислонился к столу, глядя на меня сверху вниз. Конвоиры хотели привязать меня к стулу.

– Оставьте нас одних, – сказал он им.

– Сэр? – спросил один из конвоиров.

– Оставьте нас одних. Следователь имеет эту привилегию. И я хочу воспользоваться ею. – Гриффин посмотрел в нетерпении на свои часы.

Конвоиры ушли. Дверь за ними закрылась, и мы остались запертыми в комнате для допросов. Я стоял, но ноги у меня попрежнему были в кандалах.

– Им бы пришлось остаться, если бы они сняли это дерьмо, – объяснил он. – Не могут оставить меня один на один с таким опасным сукиным сыном, как ты.

– Кажется, у меня есть коечто, – сказал я.

– Правда?

– Еще шесть кораблей.

– Мы это знали.

– Хочешь сказать, что вы слышали об этом? А я это подтверждаю. Есть и еще коечто, но сначала расскажи мне, как там Мириам и Бетси.

– У них все хорошо, – сказал Гриффин, но его лицо тронула какаято легкая грусть.

– Чтото не так?

– С твоей семьей все в порядке. – Он уже владел своим голосом. – А теперь рассказывай, что у тебя.

– Гриффин, дружище… чтото не так?

– Скажи, что у тебя есть. – Он снова посмотрел на свои часы – большой стальной «Ролекс». – Ты знаешь мишени, по которым будет нанесен удар? Сколько кораблей?

– Шесть.

Он кивнул.

– Из какого порта они вышли?

– Думаю, гдето в Индонезии. Не могу точно назвать остров. Но с тех пор прошло время. Идея заключалась в том, чтобы потерять корабли, а потом полностью изменить их названия и всю документацию во время долгого путешествия вокруг света.

– Мишени?

– Две новые цели в США: Хьюстон – изза Буша и нефти.

Гриффин опять кивнул.

– И Чикаго, потому что он находится в центре страны. «Самое сердце страны», – так они говорят. Но в любой момент все может измениться.

– Где еще?

– В НьюЙорке и в Бостоне, как нам уже известно. И за пределами США – в Гибралтаре и Панаме.

– Отличный результат, – воскликнул Гриффин. – Чтонибудь еще? Имена? Даты? Способы?

– Индус со мной не разговаривает. Он общается с кувейтцем. И он считает, что я американский шпион. Ктото сказал ему, что я американец. Как думаешь, кто, мать его, это сделал?

– Не знаю. Но я проверю.

– Хорошенько проверь этого гребаного имама, которого прислал нам морской флот.

– Обязательно, – заверил Гриффин, не глядя на меня.

– Все развивается очень медленно, но всетаки развивается, – продолжил я. – Но мне неизвестно, много ли знает индус о том, что сейчас происходит. Корабли отправились в плавание в ноябре. А скоро уже март. Они плывут медленно, делая множество остановок в маленьких портах. Названия кораблей меняются. Бумаги подделываются. Но настоящий груз остается прежним – вроде того, что вы нашли в Англии и Японии. Сейчас так много нитратов и радиоактивных отходов, что их вполне хватит, чтобы вызвать панику, когда облако пыли рассеется и заработает счетчик Гейгера. Вы не поймали другие корабли, потому что они сильно отстают от первых. Те, которые вы захватили, были чемто вроде пробного запуска. Остальные шесть ждут приказа.

– Когда он будет отдан? И кто это сделает?

– Я не знаю. И я не уверен, что ктонибудь из пленных знает об этом. Но я скажу тебе, что они думают. Они уверены, что человек, который все это спланировал, находится в США.

Гриффин посмотрел на часы. Потом заглянул мне в глаза.

– Да, – сказал он, медленно кивая головой, – «крот».

– Может, и так, – согласился я. – Мозг всей операции. Человек, который умеет смешаться с толпой, и никто не замечает его. Он ведет все шоу. А может, это все сказки, которые они придумали в лагерях Афганистана.

Гриффин посмотрел на меня, выжидая чегото.

Затем свет в помещении погас.

В маленьком домике не было окон, поэтому теперь мы находились в кромешной тьме. Кондиционер тоже отключился.

– Не двигайся, – сказал Гриффин. Его голос гулко прозвучал во внезапно воцарившейся тишине. – Микрофоны и камеры не будет работать, пока не дадут электричество. Все заработает через пару минут. Но пока мы можем говорить откровенно.

Я решил, что это представление разыграно специально для меня. Небольшой психологический трюк, чтобы вызвать мое доверие.

– Говори, – сказал я.

– Сейчас в правительстве идет война, – начал он. – Война изза будущей войны. Это я и пытался сказать тебе во время нашей последней встречи.

– Что значит – «война изза будущей войны»?

– Ты ведь борешься до победного конца? Я тоже. Ты сражаешься до полной победы, чтобы тебе больше не пришлось сражаться в будущем. По крайней мере с этим врагом.

– Да, черт побери!

– Но некоторые люди считают иначе. Они хотят, чтобы война продолжалась, а если эта война кончится, они будут стремиться начать новую.

– Это безумие.

– Да. И тем не менее это так. Я до сих пор не могу понять, что их к тому побуждает. Жажда власти? Денег? Послания Господа? Они живут в своей отдельной безумной вселенной политической тусовки Вашингтона. И кроме всего прочего инициаторы войны в Вашингтоне считают, что могут создать новый мир. А для этого нужно постоянно поддерживать горение.

Тьма сгустилась вокруг меня.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Потому что этим выродкам плевать на плохих парней… понастоящему плохих парней. Мы охотимся на них, некоторых удается поймать. Тебе удалось сорвать пока самый большой куш. Но типам, заинтересованным в войне, плевать на Абу Зубаира. Знаешь, что я тебе скажу? Если бы мы поймали самого Усаму, думаю, они обосрались бы от огорчения, потому что это могло бы положить конец их мечтам о непрекращающейся войне.

– Продолжай.

– Так что те, кто знает о тебе…

– Ты сказал, что никому не известно, что я здесь.

– Почти никому. Их немного. Но те, кто знает, очень влиятельны и не хотят, чтобы ты отсюда выбрался.

– Получается, они не хотят, чтобы я охотился на плохих парней? Но ведь я делал все это не ради них. И я могу остановиться. Отправь меня домой, и я буду сидеть там.

– Курт, послушай, я твой друг. Но, признаюсь, будет чертовски трудно вытащить тебя отсюда.

– Вот проклятие!

– Могут возникнуть большие проблемы. Им нужно еще несколько побед, чтобы подогреть аппетит перед надвигающейся войной. Они ищут «кротов» в США. Людей, на которых они смогли бы указать как на внутреннего врага.

– «Кроты» есть, и они очень опасны.

– Но они могут не найти их.

– Хорошо. Я их найду.

– Ты не понимаешь. Они не могут найти настоящих «кротов» или не хотят этого делать, но они должны указать на когото. И сделать это как можно быстрее. Учитывая твое окружение, думаю, они собираются выбрать тебя. Если это случится, то для общественности ты станешь врагом государства, чемто вроде «американского талиба». И тебя уже никогда не освободят.

На этот раз мне нечего было возразить. Гриффин обладал только частью информации… но то, чего он не знал… и что я уже почти узнал, было гораздо хуже.

– Не сдавайся, – сказал Гриффин, – у меня есть пара идей, и я уже начал продвигать их. Надеюсь, все получится.

– Что?

Зажегся свет.

– Сеанс окончен, – сказал Гриффин.

Дверь, ведущая в одну из спален на втором этаже моего дома около пруда, имела для меня особое значение. Это была самая обычная дверь, в верхней части ее я выпилил три сердечка. Я подумал, что раз это будет комната маленькой девочки, это прекрасный способ проверять, как у нее дела, не заходя к ней слишком часто. И я надеялся, что сердечки понравятся Мириам, когда она их увидит. Но дверь висела неправильно. Когда я попробовал закрыть ее, она уткнулась в притолоку. Я снял ее с петель, коечто поправил, но она попрежнему не закрывалась. Сколько мне еще предстояло работы. Так много работы! И у меня все никак не получалось!

Крики в соседней клетке разрушили мои видения. Прожекторы не горели, значит, было гдето между двумя и четырьмя часами утра, но света со сторожевой башни было достаточно, чтобы увидеть, как голый индус корчился на цементном полу своей клетки, сдавливая живот, словно пытался удержать разливавшийся внутри огонь. В уголках его рта слюна пузырилась, а по полу растекалась лужа мочи. Я отодвинулся от его клетки и сел, наблюдая за происходящим из другого угла. Теперь индус только тяжело дышал, боль стала слишком сильной, чтобы кричать. Его тело резко согнулось, потом разогнулось. Он яростно сжимался и разжимался в ужасных конвульсиях.

– Яд. – Голос суданца прозвучал у меня прямо над ухом. – Это наверняка яд. – Он потряс проволоку клетки. – Убийцы! – закричал он.

Зажглись прожекторы, и отряд конвоиров высыпал на дорожку около клеток.

– Убийцы! – кричал суданец, и остальные присоединились к его скандированию.

Неожиданно из громкоговорителей прозвучал призыв к фаджр – утренней молитве: «Бог Велик. Молитва лучше, чем сон…», – заглушая вопли пленных. Четверо конвоиров распахнули дверь клетки индуса и попытались прижать его к полу, чтобы надеть на ноги кандалы и цепи, но он извивался, как одержимый, словно в него вселился джинн, более сильный, чем он сам и окружавшие его люди. Имам, пришедший, чтобы совершить молитву, заглянул в клетку индуса. Он обошел вокруг конвоиров и корчащегося, извивающегося на земле человека, словно судья на чемпионате по командному бою.

– Убирайся! – крикнул один из конвоиров, но имам продолжал ходить по кругу. Он прошел мимо перевернутого ведра с нечистотами и матраца. Индус всегда складывал пластиковые коробки изпод еды по углам своей клетки. Имамрефери нагнулся, подобрал пустой пакетик изпод изюма и положил «Солнечную девушку» в карман своей формы. Если бы клетка не находилась так близко, я бы не догадался, что он делает.

– Яд, – сказал я так, чтобы суданец услышал меня. – Они отравили его пищу.

– Это так, Квибла, – сказал суданец. – Яд за разговоры.

– Разговоры?

– Ты говоришь слишком много, ты говоришь слишком мало, – пояснил суданец, – но разговоры все равно убивают тебя.

Я понял, что никто не будет давать объяснение случившемуся. Индуса унесут, и он просто исчезнет. Возможно, умрет. Возможно, его отвезут в больницу. А может быть, в другую клетку на другой стороне лагеря. Возможно, его подвергнут суровому допросу. Никто не узнает об этом. Имам отравил его, чтобы заставить молчать? Я посмотрел на кувейтца, который, похоже, первый раз в жизни потерял дар речи. Наконец на индуса надели цепи. Привезли каталку. Да, мы не должны были ничего знать, и мне больше не удастся получить от индуса новые сведения, ни сейчас, ни когда бы то ни было.

Вскоре после восхода солнца имам вернулся. Он осмотрел пол в клетке. Там не осталось ничего, кроме перевернутых ведер, потрепанного пенопластового матраца, кучи грязных полотенец в углу, коробок изпод еды и вонючей лужи жидкого дерьма. Похоже, имам искал чтото определенное. Он нагнулся и подобрал одну изюмину, затем – другую и продолжил поиски. Потом его словно осенило. Он поднял валявшееся в углу полотенце и вытряхнул из него Коран. Все пленные, в поле зрения которых была клетка индуса, наблюдали за тем, как имам вытер ладонью Коран, прижал его к груди и ушел.

– Внимание! – пролаял через громкоговоритель невидимый армейский чин. – Соберите свои вещи. Сегодня вас переведут в новые камеры. Повторяю, соберите вещи. Вы больше не вернетесь сюда.

Ни у кого из нас не было вещей, но сообщение повторялось каждые пятнадцать минут, и некоторые заключенные начали медленно скатывать постельные принадлежности и завязывать их полотенцами. Другие прижимали к себе Коран. Большинство же, в том числе и я, ничего не делало. Незадолго до полудня началось движение. Одного за другим пленных выводили из клеток, опутывали цепями и тащили в автобусы – те, что много недель назад доставили нас сюда из аэропорта. За мной пришли в четыре часа дня. Я был одним из последних. Восемь или девять пленных и примерно столько же конвоиров уже сидели в автобусе. Этих людей я никогда не видел.

Опутанных по рукам и ногам цепями, нас отвезли в большой ангар рядом со взлетной полосой. Через перегородки из грубой фанеры было слышно, как в соседних помещениях открывались и закрывались двери. Некоторые заключенные кричали, ктото жаловался. Я сидел молча и в своем воображении все еще делал дверь с сердечками для комнаты Мириам.

Позже, наверное, несколько часов спустя, фанерная дверь бокса, где я находился, открылась, и меня забрали двое конвоиров. Мы вышли на улицу, уже наступила ночь. Несмотря на слепящие огни взлетной полосы, было видно усеянное звездами небо, и сердце у меня заныло. Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз видел звезды! Мы тащились через огромную приангарную площадку, и я все время оглядывался, надеясь увидеть автобус. Я устал. Мне не хотелось долго идти в этих чертовых цепях. Наконец мы остановились около одного из двух военных самолетов, стоящих перед ангаром.

Конвоир открыл и снял цепи с ног.

– Залезай, – приказал он.

– Что, черт побери, происходит?

– Залезай, – повторил он.

Я взобрался по трапу в темную кабину и увидел Гриффина, в одиночестве сидящего на заднем сиденье. Через маленький иллюминатор он разглядывал стоящих внизу конвоиров.

– Все! – крикнул он.

Конвоиры спустились и отошли в сторону. Трап поднялся. Зажегся свет.

– Иди сюда, дай я сниму с тебя наручники, – улыбнулся Гриффин, доставая ключ.

– Что происходит?

– Сейчас?

– Да, сейчас.

– Ты летишь домой, в Канзас.

– Не шути со мной.

– А я не шучу.

– Ты говорил, что это почти невозможно сделать.

– Да. Если только ктонибудь не позвонит президенту.

– Безусловно.

– Вот коекто и позвонил.


Глава 24 | Охота на «крота» | Апрельиюнь 2002 года