home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



На пути к нации

Английские короли пользовались в своем королевстве властью, которой французские монархи могли только позавидовать, а Корона воплощала единство Англии. Ее носитель отличался от других людей. Церемония коронации подчеркивала причастность короля духовной власти, чем обосновывалась предполагаемая способность королей излечивать своим прикосновением болезнь кожи – золотуху. Ричард II настаивал на том, чтобы каждый приближавшийся к нему преклонял колено, а в XV в. привычным стало обращение «Ваше Величество».

Рука королевской администрации дотягивалась до самых удаленных оконечностей Британских островов (за исключением Севера и Запада), что позволяло проводить в жизнь решения, новые законы и собирать налоги. Независимые владения епископа Даремского и графа Честерского находились вне системы английских графств и обладали особыми вольностями. Однако речь не идет о том, что они были недоступными для королевского правительства: епископы Даремские почти всегда назначались королем, а также часто являлись королевскими советниками, как Энтони Бек (ум. 1311) и Томас Ленгли (ум. 1437); граф Честерский после 1301 г. был одновременно принцем Уэльским – старшим сыном короля, и на протяжении большей части позднего Средневековья Чеширом управлял король, поскольку не было совершеннолетнего графа.

Королевское управление было коллективным делом. В каждом графстве шерифы и вновь возникшие мировые судьи выполняли свои обязанности при помощи знати и местного дворянства, чьи интересы, в свою очередь, были тесно связаны с монархом, главным источником благосостояния и патроната в стране. Парламент, с его представителями общин от графств и городов от Карлайла до Корнуолла, от Шрусбери до Саффолка, стал играть важную роль в позднесредневековой политической системе. В правление Эдуарда I войны и внутренние усобицы создали для короля необходимость совещаться с подданными («общиной королевства», как называли их современники) спрашивать их совета при принятии и претворении в жизнь решений, касавшихся всего королевства. Мудрым казалось также время от времени включать в состав основной ассамблеи – Парламента – местных представителей, а также светских и церковных лордов. Желание наложить руку на богатство горожан, мелких землевладельцев и знати; нужда в материальной помощи и поддержке во время войны и политического кризиса; разумное стремление иметь на своей стороне представительную ассамблею, принимая спорные решения или вводя новшества в законы или социально-экономическое устройство, – все эти факторы способствовали частому созыву Парламента (в среднем в 1327-1437 гг. его созывали раз в год), оформлению его особых функций и процедур, а после 1337 г. также и обретению постоянной роли представителями общин. Это учреждение, в отличие от прочих парламентов средневековой Европы, обсуждало и важные дела, и более мелкие вопросы, внесенные на рассмотрение отдельными людьми. Парламент обладал монополией на право вводить новые налоги с англичан; он являлся высшим судом королевства; он принимал новые законы и изменял уже существовавшие законодательным путем. Даже представители общин добились привилегий для себя – свободы слова и свободы от ареста во время заседания Парламента. По сути Парламент оставался инструментом управления в руках короля, но мог порой критиковать его политику и министров (как это случилось в 70-х и 80-х годах XIV в.), хотя почти никогда – самого короля. Когда практическая необходимость, вызвавшая Парламент к жизни и поощрявшая его развитие, исчезла, его стали созывать гораздо реже: в среднем раз в три года, как в период между 1453 (окончание Столетней войны) и 1509 гг.

Представителей общин необходимо было проинформировать, улестить и убедить, прежде чем они возвращались домой, в свои графства, значительная часть жителей которых стремилась узнать новости о государственных делах. В конце концов, именно они платили налоги, воевали за пределами страны и обороняли ее, от них требовали содействия и повиновения. Поэтому правительству было желательно тщательно взвешивать новости, сообщаемые королевству, и мнения, которые, как оно надеялось, усвоят подданные монарха. Для этих целей использовались хорошо развитые методы коммуникации и пропаганды. Преамбулы официальных прокламаций могли популяризировать политику и оправдывать практику: прокламации Эдуарда IV против Маргариты, жены смещенного Генриха VI, использовали память о казненном дедом Генриха архиепископе Йоркском Скроупе, который с тех пор приобрел ореол мученика. Их можно считать образцом искусной пропаганды, направленной на создание оппозиции династии Ланкастеров; прокламации рассылали в каждое графство, где публично оглашали их содержание. Песни и баллады также достигали широких аудиторий, и некоторые из них, вдохновленные правительством, сверх всякой меры превозносили славу Азенкура. Не менее эффективными для формирования общественного мнения и обретения поддержки были проповеди: в 1443 г. Генрих VI потребовал, чтобы в каждую епархию послали хороших, способных вдохновить публику проповедников, которые должны были с кафедры подкрепить просьбу короля о деньгах для еще одной кампании во Франции. Коронации, королевские путешествия и официальные въезды королей и королев в Йорк, Бристоль и Глостер (а также Лондон) всегда в полной мере использовались для пропаганды, подкрепляемой и античной мифологией, и христианскими образами, и чувством патриотизма. В 1417 г. на банкете в Лондоне Генрих V был представлен присутствовавшим в качестве воина Христа, вернувшегося из крестового похода против французов. Если кто-либо из горожан сомневался в справедливости его вторжения во Францию, представление должно было убедить их.

Циркуляция писем, призванных информировать, убеждать и оправдывать, служила максимально близким аналогом публикаций в эпоху до изобретения печати. Подобные письма быстро нашли свой путь в хроники. В XV в. авторы писали свои труды не без внешнего побуждения. Так, Томас Хокклив был скромным бюрократом на правительственной службе, и Генрих V платил ему за сочинение хвалебных стихов об Азенкуре и об осаде англичанами Руана (1419). Джон Лидгейт долго пользовался покровительством Генриха VI и его двора за то, что вызывал у читателей всплески ярого патриотизма по поводу удачной обороны Кале от нападения бургундцев в 1436 г.

Король, его двор и министры – те, кто по преимуществу использовал эти каналы коммуникации, – чаще всего пребывали в Вестминстере, Лондоне или Виндзоре. Святыней английской монархии было Вестминстерское аббатство, и Парламент обычно собирался именно там (тридцать один раз между 1339 и 1371 гг., а после 1459 г. ни один Парламент не собирался в каком-либо другом месте). Правительственные ведомства тоже постепенно оседали в определенных местах – в Вестминстере или, реже, в Лондоне, крупнейшем и богатейшем городе страны. В позднее Средневековье он стал бесспорной столицей королевства во всех сферах, за исключением церковной (Кентербери оставался кафедрой примаса всей Англии). Наряду с Вестминстером и растущими пригородами между ними Лондон стал административным, торговым, культурным и общественным центром королевства. Правительственные ведомства росли, усложняли свою деятельность и увеличивали ее масштаб, особенно в военное время: необходимо было собирать и распределять регулярные налоги, созывать Парламент, развивать таможенную службу, нужно было откликаться на события войны и потребности обороны и следить за поддержанием закона и порядка в стране. Результатом стало централизованное, скоординированное правительство, располагавшееся в определенном месте. Йорк утратил свое значение в качестве соперничающего центра, когда в первой трети XIV в. постоянная война с Шотландией отошла на второй план, уступив место более масштабным военным планам во Франции. Более того, отсутствие Эдуарда III и Генриха V во время кампаний за морями усиливало тенденцию к созданию фиксированного центра деятельности правительства, который мог бы работать без активного участия самого короля. Кризис 1339-1341 гг. заставил Эдуарда III понять, что он не может больше возить правительство за собой, как делали Эдуард I и его предшественники. В 1340 г. казначейство вернулось в Вестминстер, чтобы никогда больше его не покидать. Бюрократы королевской канцелярии, казначейства и судебных ведомств множились в столице и, будучи честолюбивыми мелкими землевладельцами, наводняли соседние графства. Магнаты, епископы и аббаты приобретали постоялые дворы или дома в городе либо его окрестностях, а фамилии жителей Лондона и язык, на котором они говорили, свидетельствовали о том, что в столицу перебирались и простолюдины из всех областей королевства, а также из Уэльса и Ирландии.

«Английский характер» Церкви в Англии являлся ее второй по значению и устойчивости чертой в позднее Средневековье. Первой была католическая вера и учение, которое она разделяла со всеми латинскими Церквами. Вместе с тем признавалось, что вселенская Церковь, возглавляемая папой в Риме как духовным отцом, была семьей отдельных церквей, где каждая обладала своим характером и автономными правами. «Английскость» Церкви в позднее Средневековье становится все более определенной духовной составляющей английской идентичности. Отчасти это объяснялось английским языком и особым, островным опытом существования английского народа, во многом – английскими законами и обычаями, составлявшими рамки, в которых жили англичане (включая клириков) и которые король в своей коронационной клятве давал обещание соблюдать. Более того, Церковь в Англии, в том числе и храмы, была основана при помощи, поддержке и покровительстве английских королей, знати, дворян и горожан, что делало их лично заинтересованными в отдельных церквах и их священниках. Епископы были крупными землевладельцами – в середине XV столетия годовой доход епископа Уинчестерского составлял 3900 фунтов, – они заседали в Парламенте и входили в число советников короля. Они, а также клирики более низкого ранга продвигались по службе потому, что им доверяли, и они могли быть полезны Короне, а вознаградить их можно было за счет Церкви, а не казначейства. Таким образом, существовали серьезные причины, по которым англичанам следовало контролировать Церковь в Англии и воздействовать на ее характер и кадры. Это было наиболее важно во время войн во Франции. В 1307 г., а зачастую и после этого роль папы в организации и управлении английской церковью, даже при назначении епископов, резко оспаривалась. В конце концов, большинство пап XIV в. родилось во Франции, а в 1308-1378 гг. они жили в Авиньоне, где им грозила опасность превратиться в левреток Франции (по крайней мере так считали многие). Лишь один папа был англичанином (в середине XII в.), и ни один из них не посещал Англии – и не посетит до 1982 г.

Тенденцию к англизации Церкви можно проиллюстрировать несколькими способами. Церковное право, опиравшееся на кодексы Отцов Церкви и пополнявшееся папским законотворчеством, было известно и в целом применялось церковными судами Англии; признавалось и то, что высшей судебной инстанцией в церковных делах является папа. На практике, однако, церковное право ограничивалось королевской властью, особенно в тех случаях, когда обвиненные в преступлениях клирики претендовали на «привилегию клирика». Со времен Эдуарда I возможности папы облагать налогами английское духовенство были резко ограничены, а большая часть папских налогов заканчивала свой путь в королевской сокровищнице, вместо того чтобы подпитывать военные действия врага (как считали многие). Еще более серьезными были ограничения на право папы назначать епископов и других важных духовных лиц в английской церкви с середины XIV в., а в годы Великой схизмы (1378-1417 гг., когда одновременно были два, а порой и три папы, требовавшие повиновения от всего христианского сообщества) понтифик, которого поддерживала Англия, не мог позволить себе сопротивление. Английские короли использовали антипапские статуты о провизорах (1351 г., подтвержден в 1390 г.) и Praemunire (1353г., продлен в 1393 г.), для того чтобы принудить папу к компромиссу, согласно которому инициатива при назначениях принадлежала монарху. В результате к XV в. иностранцы редко получали назначения на английские бенефиции, если только они, как в случае, когда Генрих VII назначил трех епископов-итальянцев, не получали особого одобрения правительства.

Не многие клирики в Англии протестовали против такого порядка вещей. Епископы не делали этого в силу того, кем они были и как назначались. Церковь как корпорация не делала этого, так как опасалась папских налогов. Духовенство не делало этого, потому что английские короли были защитниками веры против еретиков и опорой против антиклерикальных нападок. В 1433 г. даже аббат Сент-Олбанса мог заявить, что «король не знает над собой ничьей власти в пределах королевства».

Преимущественно английскими по своему характеру были два проявления религиозного рвения вне церковных институтов в позднесредневековой Англии: модные течения благочестия оставались строго ортодоксальными в богословии, тогда как движение лоллардов, вдохновленное Джоном Уиклифом, было еретическим. В XIV в. резко усилился интерес к мистическим и наставительным сочинениям, большинство которых было написано в Англии во второй половине столетия, привлекая увеличивающуюся грамотную аудиторию. Их авторы принимали как само собой разумеющееся учение и обряды Церкви, но предпочитали личное, интуитивное благочестие, сфокусированное на страданиях и смерти Христа, Деве Марии и житиях святых, собранных в «Золотой легенде». Зачастую они были отшельниками, рекомендовавшими своим читателям созерцательную жизнь. Самыми популярными благочестивыми трудами были сочинения йоркширского отшельника Ричарда Ролла, а позднее – затворницы Юлианы Нориджской. «Книга Марджери Кемп», духовная автобиография жены горожанина из Линна, демонстрировала добродетели, к которым стремились миряне, мужчины и женщины, а также описывала откровения, видения и состояния экстаза, при помощи которых они достигались. Такие миряне, как Генрих, герцог Ланкастерский (написавший в 1354 г. собственный благочестивый труд на французском), такие благочестивые женщины, как леди Маргарита Бофор, мать Генриха VII, предавались интенсивной духовной жизни, устав от бесплодных богословских споров, однако их не привлекала неортодоксальность лоллардов, духовные корни которых в общем имели то же происхождение.

Лолларды (название, возможно, происходит от lollaer – бормочущий молитвы) были участниками единственного значительного еретического движения, распространившегося в средневековой Англии, а Уиклиф оказался единственным университетским интеллектуалом в истории средневековых ересей, кто сумел вдохновить народное еретическое движение против Церкви. Это явление многим обязано местной, английской, традиции, придававшей большое значение книгам и чтению. Хотя сам Уиклиф вряд ли писал по-английски, он инспирировал целый ряд английских полемических сочинений, а также первый полный перевод Библии на английский язык, завершенный к 1396 г. Поначалу сочинения Уиклифа были созвучны антиклерикальному настрою своего времени, получили поддержку среди знати, придворных и ученых своей критикой богатства Церкви и недостойного образа жизни многих из ее клириков. Однако его все более радикальные богословские идеи, отдававшие весь авторитет Священному Писанию, привели к его осуждению и изгнанию из Оксфорда. Симпатии влиятельных людей поблекли, столкнувшись со строгой ортодоксией Генриха IV (добавившего в 1401 г. к арсеналу орудий гонителей еретиков сожжение на костре), и практически исчезли, когда лолларды оказались замешанными в восстании сэра Джона Олдкасла. Лишенные своего интеллектуального лидера и могущественных покровителей, лолларды превратились в разрозненные, неорганизованные, но упорные группы, состоящие из ремесленников и низшего духовенства, главным образом на границе с Уэльсом и в ремесленных центрах внутренних районов Англии. Их верования становились все более фрагментарными и эксцентричными, однако главные их черты – враждебность к церковной власти, почитание Писания и вера в английскую Библию – предвосхитили Реформацию и позднее входили в число основополагающих убеждений английских протестантов.

Распространение грамотности и все большее использование английского языка стали двойным результатом развития конца XIV-XV в. Это отражало растущий интерес англичан к государственным делам, их чувства патриотизма и национальной принадлежности.

Однако гораздо легче поверить в это, нежели подтвердить фактами. Современных оценок того, как быстро и широко распространялась грамотность, не существует, к тому же мы не можем сравнить их с данными относительно неграмотной массы населения того времени. Можно сделать грубые подсчеты, сравнив статуты 1351 и 1499 гг., определявшие правовую «привилегию клирика» (а духовенство принадлежало тогда к образованному классу). В 1351 г. утверждалось, что все миряне, умеющие читать, могут претендовать на «привилегию клирика». Сто пятьдесят лет спустя ситуация настолько изменилась, что статут проводил различие между светскими учеными и клириками, принявшими сан, и «привилегия клирика» распространялась теперь только на последних. Возможно, число грамотных возросло настолько, что определение «клирик» утратило свою исключительность, хотя в статуте 1499 г. необходимость внести изменения в статут объяснялась не распространением грамотности, а злоупотреблениями.

Столь же обобщенный показатель дает сравнение двух народных восстаний позднего Средневековья – Крестьянского восстания (1381) и мятежа Джона Кэда (1450). В 1381 г. жалобы крестьян Кента и Эссекса были (насколько мы знаем) представлены Ричарду II в устной форме, и все общение с королем во время восстания тоже было устным; находясь в Тауэре, Ричард должен был просить, чтобы жалобы восставших, которые они выкрикивали в его адрес за стенами замка, были записаны для его сведения. Сравним это с событиями 1450 г., когда требования последователей Кэда, также пришедших из Кента и с Юго-Востока, с самого начала были представлены в письменном виде, причем существовало и циркулировало несколько их версий. Они представляют собой длинные документы со связной и исчерпывающей аргументацией, записанные на английском языке, порой с разговорными выражениями. В то же самое время ширилось и процветало переписывание манускриптов. Известно, что Джон Ширли (ум. 1456) вел свои дела в четырех арендованных мастерских близ собора Св. Павла и производил на продажу или по заказу «короткие баллады, жалобы и песенки». Двадцать лет спустя счета таможни зафиксировали ввоз через Лондон большого количества рукописных книг – более 1300 только в 1480-1481 гг.

С известной осторожностью можно использовать цифры, указывающие на то, что грамотность в позднее Средневековье не ограничивалась знатью, духовенством, правящим классом. Возможно, как и мятежники Кэда, некоторые ремесленники умели читать и писать. Одиннадцать из двадцати восьми свидетелей, вовлеченных в судебное дело 1373 г., обозначили себя как literatus (т.е. человек, способный понимать латынь, а следовательно, как можно предположить, также и английский); а документы середины XV в. демонстрируют такое же соотношение «образованных» среди свидетелей, включавших в себя купцов, земледельцев, портных и моряков. Несомненно, были и другие люди, грамотные или нет, которых никому и в голову не приходило использовать в качестве свидетелей, но в целом мы явно приближаемся к оптимистической оценке сэра Томаса Мора, сделанной в начале XVI в., согласно которой более половины англичан были грамотными.

Хотя мы и не можем полностью доверять этим цифрам, мы по крайней мере замечаем, что грамотные мужчины – редко женщины – занимают самые разнообразные должности. Они занимали высокие посты в политической иерархии, до этого принадлежавшие исключительно клирикам: с 1381 г. мирянина часто делали лордом-казначеем, а для этой должности было необходимо знание чтения и письма, если не арифметики. Грамотные миряне становились клерками на государственной службе, и эту нишу в течение более чем тридцати пяти лет занимал поэт Томас Хокклив. Ясно также, что к 1380 г. торговцы стали записывать счета; вскоре после этого йомены начали писать (и уж по крайней мере читать) личные письма, и даже крестьяне – управители манора действовали в административной системе, где дела все чаще вершились на бумаге или пергаменте. Ко времени Эдуарда IV уставы и правила многих гильдий ремесленников требовали определенного уровня грамотности от своих подмастерьев.

Вкусы читателей, принадлежавших по крайней мере к образованным мирянам, отражают ту же тенденцию. Популярным было чтение хроник, и не только в Лондоне; сохранившиеся рукописи исчисляются сотнями, и это показывает, что количество производимых копий к концу XV столетия возросло – и большая часть их была написана по-английски. Купцы и другие миряне часто владели «сборниками» – личными выборками из поэм, пророчеств, хроник и даже рецептов, которые они просматривали на досуге. Они имели и книги, особенно религиозного и наставительного содержания, которыми вдумчиво распоряжались в своих завещаниях.

В этом мире грамотных людей все больше укреплял позиции английский язык. Способность говорить и понимать по-французски (а следовательно, читать и писать на нем) к концу XIV в. постепенно сходила на нет; даже в официальной и деловой переписке правительства и частных организаций английский язык был по крайней мере столь же распространенным. В середине столетия дебаты в Парламенте проходили по-английски, а первая запись об этом относятся к 1362 г. Хотя это неточный и поверхностный показатель, все же примечательно, что первая из известных сделок с собственностью на английском языке датируется 1376 годом, а самое раннее завещание – 1387-м. Заседания конвокации в Кентербери к 70-м годам XIV в. часто проходили на английском языке, а Генрих IV в 1399 г. обратился к Парламенту по-английски и приказал тщательно записать свои слова. Причины этого незаметного переворота разнообразны, но среди них необходимо упомянуть патриотизм, рожденный долгой войной во Франции; популярность лоллардов, оставивших обширную коллекцию английских книг и проповедей; пример Короны и знати и, конечно же, растущее участие англоговорящих подданных в делах государства, прежде всего в Парламенте. Триумф английского как языка письменности был гарантирован.

Однако, для того чтобы это произошло, необходимо было решить серьезную проблему: существование региональных диалектов. Только после этого можно было реализовать весь потенциал английского как языка устной и письменной культуры. Необходимо отметить, что приблизительно в первое столетие существования распространенного, литературного английского языка странный корнуолльский, чуждый валлийский языки и совершенно непонятный йоркширский диалект невозможно было объединить во всем понятный язык; тем не менее был достигнут значительный прогресс. В первой половине XV в. этому способствовало повсеместное проникновение правительственных агентов, расширявшее сферу употребления английского языка в официальной переписке по всему королевству. Другим фактором стало превращение Лондона в XIV столетии в признанную столицу королевства, тогда как Йорк стал дополнительным административным центром, а Бристоль – второй по значению торговой метрополией. Каждый из этих городов сформировал собственный диалект, который неизбежно становился понятным для носителей других диалектов и, постепенно соединяясь с ними, превращался в стандартный английский. Этот диалект был по преимуществу говором Центральной Англии, возобладавшим за счет городских диалектов; по этой причине его легче принимали в сельских графствах. То, что победителем стал диалект центральных графств, отчасти обусловливалось миграцией уроженцев центральных и восточных графств в Лондон в XIV и XV столетиях. Отчасти причиной стали лолларды, сторонников которых больше всего было в Центральной и Западной Англии, так как большая часть их записанных трудов представляли собой варианты центральных диалектов. Завоевав Лондон, центральный диалект захватил и королевство как в письменной, так и устной речи.

Джеффри Чосер сильно сомневался в том, что его сочинения будут понятны всей Англии, – и он писал для ограниченного, очарованного круга.

И поскольку есть великое разнообразие

В произношении и написании на нашем языке,

Я молю Господа о том, чтобы ты не ошибался в правописании

Или стихосложении из-за нашего языка,

И читал или пел, где бы ты ни был,

И тебя бы понимали, прошу я Бога.

В судебном деле 1426 г. утверждалось, что слова произносились по-разному в разных областях Англии, «и каждое из них так же хорошо, как и другое». Полстолетия спустя Уильям Кекстон мог уже рассчитывать на то, что его печатные издания тиражом в несколько сотен экземпляров будут приняты во всех графствах. Он понимал, что «простонародный английский, на каком говорят в одном графстве, отличается от другого»; однако он рассчитывал избежать затруднений, используя «английский не слишком грубый или сложный, но такой, что с Божьей милостью будет понятен». Легкость взаимного понимания в устной и письменной речи чрезвычайно важна для эффективности коммуникации, выражения общественного мнения и формирования чувства национальности.

Английский стал «языком не завоеванных, но завоевателей». Самоуверенность авторов, писавших на нем, достигла высот гениальности в лице Чосера, находившего покровителей среди самых богатых и влиятельных людей королевства – королей, знати, дворян и горожан. Английская проза XIV и XV вв. намного уступала по качеству и популярности английской поэзии во всех ее формах: лирики и романса, комедии и трагедии, аллегории и драмы. Добрая доля этой поэзии была связана с североевропейской традицией, а литературное возрождение Северо-Запада и центральных графств в XIV в. отличалось использованием в основном аллитеративного, нерифмованного стиха. Однако это оживление поддерживали местные дворяне и магнаты, такие, как Боханы (графы Херефордские) и Мортимеры (графы Марчские), и оно смогло дать такие яркие, образные сочинения, как «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» и «Петр Пахарь». В том же регионе в XIV в. развивалась ритуальная христианская драма, английский цикл мистерий, ставший весьма популярным в северных городах – Йорке, Беверли, Уэйкфилде и Честере, где представления организовывались и разыгрывались городскими братствами.

В то же самое время на Юге и Востоке появился новый вид стихосложения, стиль и содержание которого были связаны с последней модой во французской и итальянской литературе раннего Возрождения. Благодаря перу Чосера и в меньшей степени его друга Джона Гауэра этот стиль породил шедевры английской литературы. Им не было равных по глубине мысли и богатству словаря, образному ряду, проникновению в человеческие чувства и просто по художественному мастерству. Поэма «Троил и Хризеида», написанная около 1380-1385 гг., а в особенности дерзновенная и многосложная панорама «Кентерберийских рассказов» (написаны в 1386-1400 гг., но не завершены) резко расширили границы английских литературных достижений. Они демонстрируют мудрость, знание жизни, изобретательность и мастерское владение современным ему английским языком, что обеспечило Чосеру место величайшего средневекового писателя Англии.

Гауэр, уроженец Кента, пользовался покровительством Ричарда II, а позднее Генриха Болингброка. Чосер, происходивший из лондонских купцов, вырос в аристократическом, придворном кругу и был одним из самых превозносимых и щедро вознаграждаемых поэтов всех времен. Это отражает как исключительные достоинства его стихов, так и признание английского языка, который он обогатил, со стороны влиятельных современников. Хотя ученики Чосера, Хокклив и Лидгейт, и кажутся второсортными по сравнению с их учителем, но покровительство короля, двора и горожан, оказываемое этим авторам, обеспечило блестящее будущее тому, что стало столичной школой английской литературы.

Те же источники богатства и вкуса были предоставлены в распоряжение строителей и архитекторов в Англии. Развивая идеи доминировавшего на большей части Европы готического стиля, символом и наиболее характерной чертой которого является стрельчатая арка, они создали архитектурные стили, имеющие серьезные основания считаться собственно английскими. Начиная с XIX в. их называли «декоративным» стилем [«пламенеющая готика»] (хотя точнее было бы назвать их стилем свободных линий и изгибов) и «перпендикулярным» стилем (скорее вертикальным и прямолинейным), и их легко идентифицировать по окнам и формам арок в английских соборах, в больших приходских церквах и колледжах. Если новшества в архитектуре могут быть объяснены с какой-то точностью, то мы можем отметить, что возобновившиеся дипломатические и военные контакты с мусульманским и монгольским мирами Египта и Персии в конце XIII в. распространили знания о восточных архитектурных стилях и строительных техниках вплоть до Дальнего Запада. Изящные узоры и роскошные растительные мотивы, свойственные новому декоративному стилю, присутствуют на трех сохранившихся крестах Элеоноры, которые Эдуард I воздвиг в 90-х годах XIII в., чтобы обозначить стадии пути, по которому перевозили тело его жены из Линкольна к могиле в Вестминстере. Восточные мотивы можно также заметить в восьмиугольном северном портике и дверном проеме церкви Св. Марии Редклиф в Бристоле, датируемой началом XIV в. Спустя полстолетия (1285-1335) после создания этих экстравагантных украшений, не знавших себе равных и восхвалявшихся как «блестящая демонстрация изобретательности во всей истории английской архитектуры», началась реакция. Она породила самый английский из всех английских стилей – перпендикулярную готику. В тот период, когда Англия воевала, этот стиль редко имитировали на континенте. Его простые, чистые линии и большие, светлые пространства впервые, наверное, проявились в королевской капелле Св. Стефана в Вестминстере (разрушена в 1834 г.) или в городском соборе Св. Павла (сгорел в 1666 г.). Как бы там ни было, этот стиль быстро распространился на Западе Англии, изысканно воплотившись в гробнице Эдуарда II в Глостере. Достижениями этого стиля по-прежнему можно полюбоваться в глостерском соборе, датируемом серединой 30-х годов XIV в., а также в более поздних нефах Кентербери (после 1379 г.) и Винчестера (после 1394 г.). Декоративные элементы теперь, согласно английскому стилю, концентрировались на сводах, достигнув высшего проявления в веерном своде дома капитула в Херефорде (ныне разрушен) и клуатре собора в Глостере, построенного после 1351 г.

Однако лучшие образцы перпендикулярной готики чаще всего можно обнаружить в больших приходских церквах Англии – в Сайрестере, Ковентри и Гуле. Ни чума, ни война, которые могли ненадолго замедлить работу над крупномасштабными проектами, не смогли воспрепятствовать сукноделам и землевладельцам Восточной Англии и западных графств тратить свои средства на эти памятники английскому вкусу и стилю. Перпендикулярная готика переживала взлет во второй половине XV столетия в самых известных своих зданиях, большинство из которых возводилось за счет Короны, – Итонском колледже, капелле Св. Георгия в Виндзоре (после 1474 г.), капелле Кингс-колледж в Кембридже и капелле Генриха VII в Вестминстерском аббатстве. Бесспорно, то было «бабье лето английской средневековой архитектуры».

Несомненно английскими были и выстроенные в перпендикулярном стиле башни позднесредневековых приходских церквей, варьирующиеся от приземистой церкви Св. Джайлса в Рексаме до возносящейся вверх стрелы церкви Св. Ботольфа в Бостоне и элегантности Таунтона, церкви Св. Стефана в Бристоле и Св. Иоанна в Кардиффе. Такими же были и резные деревянные крыши XIV и XV вв., начиная с деревянного свода в доме капитула в Йорке после 1291 г. и замены башни собора в Или, обрушившейся в 1322 г., деревянным сводом и башней-фонарем. Возведение таких перекрытий достигло кульминации в огромном своде из дубовых балок в Вестминстер-холле (1394-1400), заказанном Ричардом II; его считали «величайшим произведением искусства всего европейского Средневековья». Каменщики, плотники и архитекторы пользовались покровительством королей, придворных, знатных дворян и других меценатов с XIII в., и не только когда возводили культовые здания; они строили также королевские и частные замки, усадебные дома. Хотя эти профессионалы были связаны главным образом с Лондоном и ведомством королевских строительных работ, они получали назначения по всей Англии и Уэльсу. Они предоставляли свои знания и опыт к услугам знати и епископов, создавая английский стиль, отвечающий вкусу нации.

Национальное чувство англичан и осознание ими своей английской принадлежности нелегко оценить. Но им приходилось сравнивать себя – и их сравнивали – с людьми других национальностей, языков, культур и политических традиций. В позднее Средневековье англичане сталкивались, зачастую на поле боя, с другими народами как на Британских островах, так и на континенте. Эти столкновения ускорили формирование статуса нации (nationhood) и осознание национальной идентичности англичан. Ведь такой опыт вызывал эмоции, из которых формируется осознание собственной природы страны, ее единства, общих традиций и истории.

До тех пор пока Англией управляли герцоги Нормандские или графы Анжуйские, англо-нормандские бароны имели владения на обоих берегах Ла-Манша, а некоторые и в Англии, и в Шотландии, правящая элита не могла осознать себя в качестве исключительно английской. Но это стало возможным после того, как Нормандия и Анжу были захвачены французами и в 1259 г. формально подчинились им, поскольку тогда знати пришлось решить, на какой стороне Ла-Манша находится их страна. Это оказалось связано с растущим самосознанием Шотландского королевства, особенно когда войны Эдуарда I сделали держание земель по обе стороны границы делом прошлого. Впоследствии обособленное существование Англии объяснялось окружающими ее морями. В середине 30-х годов XIV в. памфлетист советовал:

Береги особо моря вокруг,

Которые окружают Англию, как стена,

Словно Англия подобна городу,

А стены вокруг нее – моря…

Английские короли, начиная с Эдуарда I, по воспитанию и внешнему виду были более англичанами, нежели кто-либо из правителей со времен короля Гарольда. В самом деле, за все тридцать девять лет правления Генрих VI ни разу не побывал в Шотландии или Ирландии; лишь однажды он посетил Уэльс – провел день в Монмуте – и больше никогда не был во Франции после своей коронации там в возрасте девяти лет.

Что касается отношения к иностранцам, то засилье фламандцев, а затем итальянцев в заморской торговле Англии в XIII в. породило негодование, вызванное их коммерческими успехами. Говорили, что в правление Генриха VII англичане «испытывали враждебность к иностранцам, считая, что те лишь затем прибывают на их остров, чтобы стать их господами и отнять их имущество…»; В конечном счете нельзя было исключать, что подданные стран, находившихся в состоянии войны с Англией, как и чужеземные настоятели, связанные с французскими монастырями, могли отправлять деньги врагу или, как слуги французской жены Генриха IV, шпионить для Франции. Не зря же клерки короля в начале Столетней войны надписывали на государственных бумагах: «Не показывать иностранцам!».

Войны Англии, в которых с успехом участвовали как простые лучники, так и рыцари и знать, породили во всех слоях населения уверенность в себе, согревавшую английские сердца. Хорошо информированный наблюдатель отметил в 1373 г., что «англичане настолько преисполнены чувством собственного величия и выиграли столько больших сражений, что теперь верят, что не могут проиграть. В сражении они самая уверенная нация в мире». Гордость своими победами, казалось, не знала пределов, и отдельные короли воплощали эти достижения. При Эдуарде III «королевство Англия было благородно возвеличено, прославлено и обогащено более, чем в то время мог достичь любой другой король», а репутация Генриха V у его подданных была даже еще выше. Вера англичан в собственное превосходство – всего один шаг до гордости и уверенности в себе – сохранилась даже в середине XV в., когда успехи Англии уже были куда менее блестящими. К диким гэлам относились как к «всего лишь ирландцам», а фламандцев в 1436 г. описывали с нескрываемым презрением.

Помните, вы, фламандцы, свой позор,

Когда вы окружили осадой Кале, и вас осуждают по праву,

Потому что у англичан более почетная репутация, чем у вас,

Их происхождение древнее, а кровь благороднее…

Итальянский путешественник около 1500 г., когда заморская «империя» Англии была почти потеряна, все еще мог сообщать, что «англичане очень любят себя и все, что им принадлежит. Они считают, что нет людей, подобных им, и мира, подобного Англии; а когда они встречают красивого чужеземца, они говорят: "Он выглядит как англичанин" и "Как жаль, что он не англичанин"». Чувство превосходства легко превращалось в презрение или даже ненависть. После десятилетий войны с Францией широко распространилась франкофобия, и под стать ей была англофобия французов, которые считали англичан «проклятой расой». Никогда еще нелюбовь ко всему французскому не была сильнее, чем при Генрихе V. Он мог претендовать на французский престол, однако в Англии не поощрял употребление французского языка в управлении и в образованном обществе. Лондонские пивовары последовали примеру обожаемого монарха и, записывая свои постановления по-английски, отметили, что «наш, то есть английский, язык в наши дни стал славно распространяться и украшаться… а наш превосходнейший господин, король Генрих V, позаботился о том, чтобы разговорный язык был возвышен использованием его в письменности».

Легенды о прошлом Британии в сочетании с реальными чувствами уязвимости соединились с мощью и амбициями английских королей (вплоть до Эдуарда I – возможно, Эдуарда III), чтобы повести англичан в Шотландию, Уэльс и Ирландию. Их успех в поглощении этих территорий был незначительным; и как бы они ни пытались англизировать валлийцев и ирландцев в культуре, языке и обычаях, в период позднего Средневековья англичане не смогли достичь вместе с зависимыми от них народами статуса политической нации. Английская делегация на церковном соборе в Констанце (1414-1417) провозглашала:

«Понимать ли нацию как народ, отделенный от других кровными связями и привычкой к единству или же особенностями языка (самым явным и понятным знаком и сущностью нации по божественному и человеческому закону)… или же толковать ее как должно, как территорию, равную территории французской нации, – Англия есть настоящая нация…»

Однако она нарушила свою политическую аргументацию, добавив, что Шотландия, Уэльс и Ирландия являются частью английской нации.


Затишье и продолжение войны (1390-1490) | История великобритании | 5. Эпоха Тюдоров (1485-1603) Джон Гай Изменения в народонаселении