home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 3

Вскоре после того, как он прочел в газете некролог Нэнси и увидел из окна своего номера Марка, Тим сел во взятую напрокат машину и отправился по довольно необычному маршруту к дому своего брата. Даже если допустить, что по пути пришлось бы пару раз вернуться, на дорогу должно было уйти не более двадцати—двадцати пяти минут. Если б он поехал по магистрали, то затратил бы еще на пять минут меньше, но, поскольку он не бывал в родном городе почти пять лет, Тим решил поехать на север из центра города, затем свернуть на Кэпитал-драйв и продолжать движение, пока не выскочит на широченную шестиполосную Тевтония-авеню, там по диагонали на юго-запад и — до того момента, пока не увидит парк Шермана, бульвар Шермана, Берли или же любую из паутины улочек, что были знакомы с детства Он знал, где жил брат. Полагая, что в вихре экономического бума характерный колорит района изменился не слишком кардинально, Филип перебрался жить туда, где прошло его детство. На первый взгляд предположения Филипа оказались верны: приспособившись к инфляции, средний доход семьи в районе, ограниченном улочками Сьюпериор, Мичиган, Таунсенд, Ауэр и Сорок четвертой, вырос раза в четыре со времен детства Филипа Однако другие аспекты — те, что Филип не принял в расчет, — изменились наряду с доходами на душу населения.

Тим без труда выбрался на Кэпитал-драйв и направился на запад по просторной Тевтония-авеню мимо торговых центров и трехэтажных офисных зданий, чередующихся с кафе и ресторанами. Все выглядело как более чистая, яркая и процветающая версия старого Миллхэйвена. Именно таким Тим и полагал увидеть город, когда собирался сюда. Указатель Берли он приметил за квартал и свернул в район, где офисов было поменьше, а жилых домов — побольше. Четырехэтажные, кирпичные, кремового цвета здания-близнецы выстроились по обеим сторонам улицы, а протянувшиеся к ним узкие асфальтовые ленты подъездных дорожек разрезали зеленые газоны и напоминали выложенные в ряд на прилавке галстуки.

Через половину мили Тим встретил указатель «Шерман-драйв» и повернул направо. Парка Шермана и бульвара Шермана он не увидел, но они располагались где-то в этом районе. Шерман-драйв заканчивалась тупиком напротив бункера без окон, из литого бетона, под вывеской «Филиал городского архива». Тим поехал обратно и вновь повернул налево по узкой, с односторонним движением, улочке Шерман-Филиал-стрит, которая выходила на юго-западную оконечность самого парка Шермана. Когда-то давным-давно папочка приводил маленьких Тима и Филипа в этот парк к потрясающему каналу для гребли, качелям и каруселям, а еще там было маленькое волшебное царство дремлющих тигров и нескладных слонов в изумительном, ныне уже несуществующем зоопарке.

Тим объехал весь парк по периметру, так и не поняв, куда дальше. На втором витке он заметил указатель к бульвару Шермана, повернул и тут же был вознагражден появлением на левой стороне улицы такого знакомого с детства силуэта здания театра Белдэйм, где теперь располагалась протестантская церковь.

Но когда Тим окунулся в старую паутину переулков и перекрестков, он дважды притормаживал у дома брата и, не будучи абсолютно уверенным, проезжал мимо. В первый раз он сказал себе: «Нет, пожалуй, это не здесь». Во второй раз: «Да нет, не может быть». Однако это был именно дом Филипа — строение из кирпича и плитняка с крутой крышей и безобразным маленьким крыльцом чуть шире самой двери. К верхней планке сеточной двери были прикручены цифры «3324». Гадая, как оправдываться за опоздание, Тим припарковал свой неуместно шикарный, но очень удобный автомобиль чуть впереди по улице и зашагал обратно по залитому солнцем тротуару. Там, где когда-то над улицей склоняли могучие ветви огромные вязы, лапчатые листья платанов никли к ветвям рядом с бледными пятнистыми стволами. Тим дошел до бегущей к дому брата пешеходной дорожки и взглянул на часы: двадцатипятиминутное путешествие растянулось на три четверти часа.

Тим нажал на кнопку звонка. Где-то в глубине дома вяло отозвался колокольчик. Послышались приближающиеся тяжелые шаги; искаженное тремя стеклянными полосами смотрового окошка, мелькнуло и тут же исчезло лицо; дверь распахнулась внутрь, и появился Филип, хмурясь через серую дымку сеточной двери.

— Явился, не запылился, — пробурчал он.

— И я рад тебя видеть, — ответил Тим. — Привет, Филип, как поживаешь?

С видом, будто подает милостыню, брат отступил назад и впустил его в дом С того момента, как они виделись в последний раз, Филип постарел лет на десять. Редеющие волосы были зачесаны назад, обнажая кожу головы такого же розовато-серого цвета, как и покрытое глубокими морщинами лицо. Очки без оправы с тонкими металлическими дужками сидели на чуть вздернутом носу. Над мягким обширным животом серебряная застежка крепила ярко-красный галстук к дешевой белой рубашке. Филип, подумал Тим, по-прежнему изо всех сил старается выглядеть таким, каков он есть, — средней руки администратором насквозь обюрокраченного заведения. Всю жизнь Филип с огромным трудом добивался своего места заместителя директора школы: неоспоримо респектабельный и приличный, до изумления скучный, невосприимчивый и глухой в вопросах ведения хозяйства, дорожащий своей маленькой, но осязаемой властью, «пушечное мясо» для бесконечных жалоб.

— Пока жив, — ответил Филип. — А чего ты, черт возьми, ждал?

Он поднялся на несколько ступенек, ведущих из маленькой прихожей в гостиную, и Тим последовал за ним. О Нэнси упоминать было нельзя до тех пор, пока Филип не удовлетворит окончательно свое «ритуальное» чувство.

— Прости. Дурацкий вопрос.

— Если честно, я рад, что ты приехал. Присядь, отдохни. После Нью-Йорка наши тишь да покой особенно полезны.

Получив от брата все возможные благодарности, Тим прошел через гостиную и устроился в обитом материей кресле, появившемся в доме вместе с Нэнси. Филип остался стоять, наблюдая за братом, как гостиничный детектив. Одетый в серый, не по сезону плотный костюм, он вытянул из кармана мятый носовой платок и промокнул лоб. Сверху неслись ритмичные пульсации бас-гитары.

— На улице у «Форцгеймера» такая суета, — сказал Тим. — Какой-то знаменитый режиссер снимает на Джефферсон-стрит фильм

— Только Марку не говори — сорвется сразу же туда

— Да он уже был там. Я видел его из окна номера Марк и какой-то рыжеволосый паренек появились со стороны Соборной площади и прошли по улице, чтоб посмотреть, как снимают эпизод. Прямо под моим окном

— С ним был Джимбо Монэген, его лучший друг. Да, черт, единственный и неповторимый друг. Не разлей вода Джимбо неплохой парень, хотя и балбес. Неполную среднюю закончил с полудюжиной «неудов». Большинство вымучивают результат и похуже.

— А Марк?

— С Марком мне приходилось быть построже, чем с другими. Одноклассники устроили бы ему невыносимую жизнь, если б я делал ему поблажки. Сам-то вспомни школу, вспомни, как жестоки подростки. Только покажи слабину — налетят, как стая акул Эти маленькие подонки бесчеловечны.

Тим подумал, что строгостью к сыну Филип доказывал свою отцовскую ответственность, однако правда была и в том, что это доставляло ему удовольствие.

— Есть кола, рутбир[7], имбирный эль. Хочешь пива или чего покрепче — возьми сам.

— Имбирный эль, раз уж он у тебя есть.

Филип отправился на кухню, и Тим по обыкновению занялся беглым осмотром гостиной. Как и прежде, здесь была своеобразная смесь мебели, которую Филип перевозил из дома в дом, прежде чем поселился в старом районе. Почти все предметы казались постаревшими со времени прошлого визита Тима: длинный зеленый вельветовый диван, черное глубокое кресло, высокий комод и восьмиугольный стеклянный кофейный столик, принадлежавшие еще маме с папой, делили пространство комнаты с мебелью светлого дерева из какого-нибудь ныне благополучно обанкротившегося магазина «Мебель Скандинавии». Тим вспомнил, как мама сидит в кресле-качалке рядом с папиной тахтой, толстая спица мелькает — мама вяжет, сплетая узлы ковра, теперь покрывавшего три четверти пола гостиной Филипа Пятьдесят лет назад этот ковер был куда ярче: нынче он стал просто дорожкой, предохранявшей паркет от прикосновений обуви.

Филип вернулся в комнату с двумя запотевшими стаканами. Один он протянул Тиму и устало плюхнулся на дальний край дивана. Серый костюм собрался складками на бедрах и плечах.

— Филип, извини за этот вопрос, но все же — как ты все эти дни? Как тебе удается держаться?

Филип сделал большой глоток эля и вжался спиной в вытертые диванные подушки. Он, казалось, пристально всматривается во что-то вроде большого насекомого, ползущего по стене от гостиной к кухне.

— Извини, говоришь? Как мило. Это Нэнси должна передо мной извиняться, а не ты. — Он зафиксировал на Тиме холодный пристальный взгляд карих, чуть увеличенных очками глаз. — Вот тут мы подходим к довольно странной теме. Странная, действительно странная тема. Должен признаться, она превосходит мое понимание. Дошло, о чем я, или мне надо тебе объяснить?

— Думаю, дошло. Читал некролог в сегодняшнем «Леджере». Когда увидел слово «неожиданно», я подумал...

— Ты подумал...

— Я подумал, что Нэнси, возможно, покончила с собой.

— Да? Именно так и подумал? Ай да братец! Вот умница.

— А ты бы предпочел, чтобы я не догадался?

— Не знаю, что я бы предпочел — Филип скривился, и казалось, что нижняя часть его лица вот-вот скомкается, как бумажный пакет. — Никто моим мнением не интересовался. — Он сорвал очки и прикрыл тыльной стороной ладони глаза. — Нет-нет, они просто делают то, что считают должным.

Вздрогнув, Тим выдохнул:

— Ты считаешь, что она должна была спросить твоего разрешения, перед тем как убить себя?

Филип нацелил на Тима указательный палец:

— Вот он, самый главный вопрос! Наиглавнейший, чтоб его, вопрос.

Тим глотнул холодного эля и заставил себя промолчать.

— Да, — продолжил Филип. — Я так считаю. И я бы сказал: «Ты, эгоистичная сучка, не имеешь никакого права убивать себя. У тебя муж и сын. Ты в своем уме?!»

— Да, это был эгоистичный поступок.

— Все самоубийцы эгоисты, — сказал Филип и задумался над этим утверждением. — Если только человек не попал в жуткую беду, или умирает, или еще что...

— Нэнси не выглядела подавленной в последние дни?

— Ты что, психиатр, что ли? Не знаю. По мне, Нэнси всегда выглядела немного подавленной. А почему — так и останется для меня загадкой. — Он кольнул Тима настороженным взглядом. — Или ты хочешь знать, замечал ли я, что она в последнее время подавлена?

— Филип, я тебя ни в чем не обвиняю.

— И правильно. Моей вины в случившемся нет ни капли. Мы с Нэнси ладили. Почему она это сделала — для меня загадка. Возможно, вела какую-то тайную жизнь. Возможно, я не знал, что происходит в ее судьбе. Если она все от меня скрывала, как, черт возьми, я могу это знать?

— Как переносит это Марк?

Филип покачал головой.

— Мальчик замкнулся в себе, скрывает свои чувства. Хотя, конечно, удар он получил тяжелейший. Ни с кем не делится, кроме разве что с Джимбо — с тем болваном, которого ты сегодня видел с ним. Посмотрим, как он будет держаться сегодня вечером, завтра и следующие пару недель. Если понадобится, я устрою ему консультацию или встречу с психологом, не знаю...

Тим ответил, что это неплохая идея.

— Конечно неплохая — для тебя. Живешь в Нью-Йорке, где каждый имеет своего психолога. Для вас психолог — символ статуса А здесь, в реальном мире, все по-другому. Очень многие здесь полагают, что, когда с тобой что-то неладно, это нормально.

— Тебе нет нужды делиться бедами со всеми. И Марку тоже.

— Такое не утаишь, — вздохнул Филип. — Жена замдиректора кончает с собой, сын ходит к психиатру. Во что это выльется? Как повлияет на мою карьеру? А главное, визиты к психиатру недешевы. Прости меня, старшенький, но я всего лишь скромный педагог в государственном учебном заведении, никак не миллионер.

— Филип, если Марку лечение пойдет во благо, а у тебя вдруг возникнут из-за этого материальные затруднения, я с радостью возьму на себя расходы.

— Да нет, в настоящий момент все не так уж безнадежно, — сказал Филип. — Но все равно за предложение спасибо.

— Ты на самом деле думаешь, что поступок Нэнси отразится на твоей работе?

— Так или иначе, но отразится. Пока незаметно, но как ты думаешь, каковы мои шансы перебраться в кабинет директора — теперь, а? Ведь мне оставалось совсем немного. А теперь — кто знает? Теперь придется ждать годы. А хочешь знать худшую часть всей этой истории?

— Конечно, — сказал Тим.

— Народ глядит на меня и думает: смотри, вот он, Андерхилл, у которого жена покончила с собой. И две трети, три четверти из них наверняка считают, что я имею к этому отношение. Что я виноват. Дьявол, мне и в голову не приходило, что когда-то я буду ненавидеть ее, но сейчас я так близок к этому! Сука! Мать ее!..

Тим решил ничего не отвечать и дать ему выговориться.

Филип остро глянул на брата:

— В местном обществе у меня определенное положение — своя конкретная позиция. Может, ты не знаешь, что сие означает. Может, тебе плевать на это. Но для меня это очень, очень важно. И когда я думаю, что эта глупая женщина от души постаралась и, что характерно, без всякой причины, а лишь из-за какого-то ее личного внутреннего разлада разрушить все, что я создавал в течение всей своей жизни, то — да-да-да, я очень, я чрезвычайно сержусь. У нее не было никакого права так поступать со мной.

Наконец-то Тиму Андерхиллу одно стало ясно, пока он наблюдал, как его брат жует кубик льда, выуженный со дна пустого стакана: Филип ему не поможет ничем

— Какие у тебя планы? — спросил он.

— На вечер?

— На все.

— С шести до семи — последнее свидание, или церемония прощания, или как это называется, в помещении для гражданских панихид похоронного бюро «Тротт бразерс». Похороны завтра в час дня на Саннисайде.

Саннисайд, обширное кладбище в городском районе Дальний Запад, все еще разделялось на секторы: протестантский, католический и еврейский. Афро-американцев на Саннисайде не хоронили. Когда едешь мимо по автостраде, видишь, как миля за милей тянется зеленая равнина и длинные ряды надгробных камней.

— Филип, — сказал Тим — Я даже не знаю, как умерла Нэнси. Если это не слишком больно для тебя, не мог бы рассказать?

— О господи... Лучше б ты и не знал. Слава богу, достоянием гласности это не стало. Мда-а... Что ж, тебе я могу сказать, как она это сделала Ты заслужил, да? Такой путь проделал, от самого Нью-Йорка Хочешь знать, что делает та, которая намеревается убить себя и желает быть уверенной, что на пути у нее не встанут никакие «если», «и», «но»? Чтобы без ошибки попасть не в бровь, а в глаз? Так вот, она убивает себя тремя различными способами. Одновременно. — Филип попытался усмехнуться, но получилась отвратительная гримаса. — Как-то пару лет назад я купил баночку таблеток снотворного и забыл про нее. В то утро, вскоре после моего ухода на работу, Нэнси проглотила их почти все — штук: двадцать. Затем наполнила ванну горячей водой. Забралась в нее и вскрыла ножом вены на обоих запястьях. Причем сделала продольные разрезы, а не дилетантские поперечные, которые делают, чтобы пустить пыль в глаза Нэнси была настроена серьезно.


Нотки бубнящего наверху баса просачивались сквозь потолок и трепетали в воздухе, как бабочки.


Из-за окна неслась песня цикад, но на Сьюпериор-стрит цикад никогда не бывало. Что-то другое, подумал Тим, — что же это?

Наверху хлопнула дверь. К верхней ступени лестницы приблизились шаги двух пар ног.

— Явление первое: сын и законный наследник в сопровождении своего закадычного друга

Тим посмотрел в сторону лестницы и увидел спускающуюся пару ног в мешковатых голубых джинсах, а следом — ее точную копию. По поручню легко скользила рука, следом за ней — другая. Широкие желтые рукава, за ними — рукава широкие темно-синие. И вот в поле зрения появилось лицо Марка Андерхилла — брови, скулы и решительный рот, прямо над ним выплыло круглое лицо Джимбо Монэгена, на котором отражалась борьба за нейтралитет.

Марк не поднимал глаз до тех пор, пока не добрался до конца лестницы и не сделал пару шагов вперед, — лишь тогда он встретился взглядом с Тимом. В глазах его Тим увидел сложную смесь любопытства, гнева и скрытности. Мальчик что-то утаил от отца и решил не открывать этого и впредь. Тим подумал, что будет, если ему удастся разговорить Марка с глазу на глаз.

Никакого коварства не было в облике Джимбо — он уставился на Тима в тот же момент, как лицо его стало видимым

— Гляньте, дети, у нас гости — дядя Тим, — насмешливо проблеял Филип. — Тим, с Марком ты знаком, а это его старинный друг Джимбо Монэген.

Словно возвращенные на детский уровень, мальчишки заскользили вперед и пробормотали приветствия. Тим ругнул про себя брата — ребята почувствовали, что их обидели и посмеялись, и Марк теперь еще больше замкнется в себе.

«Мальчику известно о самоубийстве больше, чем Филипу», — подумал Тим.

Марк вновь взглянул на дядю, и Тиму показалось, будто какое-то скрытое знание плеснуло в его глазах, но затем вновь ушло вглубь.

— Ты уже видел парня, Тим? — спросил его Филип.

— Да, — ответил Тим — Марк, я видел вас из окна номера «Форцгеймера» сегодня утром. Вы с другом шли к месту съемок на Джефферсон-стрит. Вы там долго были?

В ответ — испуганный и настороженный взгляд Марка. Джимбо открыл и закрыл рот.

— Да нет, сразу ушли, — сказал Марк. — Они снимали один и тот же дубль. А окно вашего номера выходит туда?

— Конечно, потому я вас и увидел.

— А вы что, уходите? — спросил Филип.

Марк кивнул, сглотнул и качнулся на пятках, не отрывая взгляда от своих поношенных кроссовок:

— Мы скоро.

— А куда, интересно, вы собрались? — спросил Филип. — Через час нам надо быть в «Тротт бразерс».

— Да-да, не волнуйся. — Взгляд Марка скользнул от отца к входной двери и обратно. — Мы погулять.

Его едва не трясет от волнения, заметил Тим. Мальчик был напряжен и всеми силами пытался это скрыть. Тело Марка будто рвалось вести себя так же, как на Джефферсон-стрит: оно хотело размахивать руками и подпрыгивать. Перед отцом эти нелепые жесты необходимо было ужать в самые минимальные формы. Энергия страдания действует как наркотик. Тиму приходилось видеть мужчин, рисковавших жизнью под ее воздействием, словно они надышались стимуляторов. Марку мучительно хотелось выйти из дома, а Джимбо вскоре предстояло выдержать его усиленный нажим. Тим надеялся, что Джимбо удастся устоять, и он чувствовал: что бы ни задумал Марк, это наверняка безумие.

— Терпеть не могу эту хорошо обдуманную неопределенность, — сказал Филип. — Что значит «погулять»? Куда погулять?

Марк вздохнул:

— Папа, «погулять» значит погулять. Надоело сидеть в комнате, решили пройтись вокруг квартала...

— Ну, — Джимбо кивнул и сфокусировал взгляд на точке в воздухе над головой Филипа, — обойдем вокруг квартала, и все.

Ладно, идите вокруг квартала, — сказал Филип. — Но чтоб без четверти семь были дома. А лучше пораньше. Марк, я серьезно.

— Я тоже серьезно! — закричал Марк. — Я просто хочу подышать воздухом, я не собираюсь убегать!

Он сильно покраснел. Филип попятился и замахал перед собой руками.

Марк коротко глянул на Тима, его красивое лицо исказило выражение разочарования и презрения. Сердце Тима больно сжалось от сострадания к мальчику.

Марк развернулся, тяжело ступая, и вышел, уведя с собой Джимбо. С треском захлопнулась сеточная дверь.

Бессмысленно кивая, Тим подошел к большому окну. Марк и Джимбо шли на север по тротуару почти так же, как шли они по Джефферсон-стрит. Марк тянулся к своему другу, говорил быстро и размахивал руками. Лицо его все еще хранило лихорадочный пунцовый румянец.

— Видишь эту парочку?

— Ага.

— Что делают?

— Филип, по-моему, они прогуливаются вокруг квартала.

— А тебе не показалось, что Марк очень напряжен?

— Похоже на то.

— Это потому, что скоро прощание, — предположил Филип. — Ничего, это надо пережить, потом он понемногу придет в себя и станет нормальным

Тим с трудом сдержался и промолчал Он очень сомневался, что значение, которое Филип придавал слову «нормальный», может быть реально отнесено к его сыну.


Под предлогом того, что вместительность — лучшее оправдание добавленной стоимости, Тим Андерхилл всегда, когда это было возможно, брал «линкольн-таун-кар». Без пятнадцати семь, как только ребята вернулись с прогулки, он вызвался отвезти всех на Хайленд-авеню. Все собрались на раскаленном солнцем тротуаре. Филип с отвращением смотрел на длинный черный автомобиль Тима:

— Не можешь отказать себе в удовольствии пустить пыль в глаза?

— Филип, просто в такой машине я не чувствую себя зажатым в консервной банке.

— Да ладно, пап, — вступился Марк, с такой любовью глядевший на «линкольн», будто собирался погладить ее.

— И не мечтай, — сказал ему Филип. — Тим, мне не по себе в твоем лимузине. Будь добр, садись-ка с нами в мою «вольво» — если, конечно, не боишься почувствовать себя в ней затворником.

Двенадцатилетний «универсал» Филипа цвета осенней листвы терпеливо и покорно, будто мул, дожидался у тротуара в десяти футах впереди.

— После вас, Альфонсе, — сказал Тим и с радостью услышал смешок Марка.


Похоронное бюро «Тротт бразерс» занимало гребень холма, на который взбиралась Хайленд-авеню, и для тех, кто смотрел на него с улицы, выйдя из машины, — а именно это сейчас и делали двое взрослых мужчин и двое юношей, вышедших из «вольво», — это здание казалось величественным и благородным, как загородный дом в стиле доброй старой Англии. Монументальный камень, многостворчатое плетение оконных рам, круглая башенка — место, где, образно говоря, самыми громкими звуками были шепоты посетителей, шелест поминальных брошюрок и тихий плач. Марк и Джимбо поплелись позади старших, направившихся к импозантному зданию.

В тускло освещенной прихожей апатичный мужчина с энергичным зачесом назад, скрывающим лысину, махнул им рукой в направлении двери с табличкой «Зал прощания». На стойке рядом с дверью — жирными черными буквами на большом белом листе объявление:

Миссис Нэнси К. Андерхилл

Прощание 18.00-19.00

Любящая жена и мать

Там, в «Зале прощания», останки Нэнси Андерхилл покоились в сверкающем бронзой гробу, верхняя половина крышки которого была распахнута, словно дверца таксомотора. Мягкая стеганая внутренняя отделка гроба была светло-кремовой; спокойное, опустошенное лицо и сложенные на груди руки Нэнси К. Андерхилл были подкрашены и припудрены до чуть-чуть неестественного оттенка розового. Ни один из четверых вошедших в небольшое, слабо освещенное помещение не приближался к гробу. Филип и Тим по отдельности переместились к дальней стене комнаты и взяли ламинированные карточки, приготовленные похоронным бюро. На одной стороне карточки был изображен пылающий закат над морщинистой рябью моря и безупречный песчаный пляж, на другой — молитва, напечатанная под именем Нэнси и датами ее рождения и смерти. Филип взял еще одну карточку из стопки и вручил ее Марку, скользнувшему рядом с Джимбо на место в последнем ряду кресел.

Марк, не произнеся ни слова, выхватил карточку из руки отца.

Когда Джимбо спохватился, ища карточку для себя, Марк передал ему свою. Оба подростка, вглядываясь в тихоокеанский закат, погрузились было в раздумья, когда в комнату энергично вошла проворная полненькая невысокая женщина. Джойс Брофи являлась дочерью ныне покойного последнего из братьев Тротт.

— Мистер Андерхилл, не так ли? Здравствуйте, сэр, рада снова видеть вас в нашем скромном заведении, несмотря на печальные обстоятельства. Думается мне, мы с вами могли бы с чистой душой утверждать, что делаем все, что в наших силах, не правда ли, мистер Андерхилл?

— Угу, — кивнул Филип.

Она подарила торопливую и бессмысленную улыбку Тиму:

— И вас, сэр, искренне приветствую в этих стенах. Вы принадлежите к кругу семьи?

— Он мой брат, — сказал Филип. — Из Нью-Йорка.

— Ах, Нью-Йорк, Нью-Йорк... Что ж, замечательно. — Тим вдруг испугался, что она возьмет его за руку, но женщина лишь легонько похлопала по ней. — Мы с мужем как-то раз славно провели уикенд в Нью-Йорке, а было это... Да, девять лет назад. Мы ходили на «Les Mis», потом ходили на «Кошек». У вас, ньюйоркцев, никогда не кончаются дела и места, где можно хорошо провести время, да? Это, наверное, как жить в муравейнике — всюду муравьи, муравьи, муравьи, и все бегут, бегут... — Отстав от Тима, она потянулась к руке Филипа. — Немного робеете, да? Вы бы удивились, узнав, сколько наших гостей чувствуют то же, что и вы сейчас. Но в ту минуту, когда вы подойдете и поговорите со своей покойной супругой, вы тут же почувствуете, как ваши робость и застенчивость пройдут.

Миссис Брофи опустила ладонь на локоть Филипа и повела его по проходу меж рядами пустых кресел. Тим преданно последовал за ними.

— Ну, видите, мистер Андерхилл? Ваша женушка смотрится так покойно и красиво, будто желает, чтобы именно такой вы ее и запомнили.

Филип опустил взгляд на подкрашенное изваяние в гробу. Тим сделал то же. Нэнси умерла сразу после своего рождения, подумал он.

Сдавленным голосом Филип произнес:

— Спасибо вам за все...

— Если хотите совета человека достаточно опытного в подобных делах, — Джойс Брофи шептала почти в самое ухо Филипа, — то велите этому симпатичному юноше, вашему сыну, полагаю, подойти и попрощаться с мамой, потому что, поверьте мне, если он упустит этот шанс, другого уже не представится никогда, и он будет вспоминать и жалеть всю оставшуюся жизнь.

— Отличный совет, — сказал Филип.

Дружески похлопав Филипа по запястью, она энергично удалилась.

— Марк, это последняя возможность повидаться с матерью, — проговорил Филип через плечо, не оборачиваясь.

В ответ Марк пробурчал что-то неприветливое.

— Ради этого мы здесь с тобой, сын. — Филип повернулся лицом к Марку, голос его был низким и спокойным — Джимбо, ты волен подойти сюда либо вообще не подходить, но Марк должен попрощаться со своей матерью.

Оба мальчика поднялись, стараясь глядеть куда угодно, только не на гроб, затем неуклюже двинулись к проходу. На полпути Марк посмотрел прямо на мать, тут же отвел взгляд, сглотнул и оглянулся. Джимбо что-то ему шепнул и присел на крайний в ряду стул. Когда Марк с каменным лицом замер у гроба, Филип кивнул ему, как показалось Тиму, с одобрением педагога послушному ученику. Лишь мгновение отец и сын оставались вместе у тела матери, потом Филип легко опустил руку на плечо Марка, затем убрал ее и, не бросив прощального взгляда, отошел в сторону, к Тиму. В молчаливом согласии двое мужчин вернулись к тому месту, где остановились, когда вошли сюда, — к полированному столику с разложенными на нем карточками. Какие-то люди появились в комнате.

Джимбо медленно поднялся со стула, прошел по проходу и встал рядом с другом.

— Бедный мальчик, — мягко проговорил Филип. — Такой удар.

— Ты пережил не меньше, — сказал Тим Встретив вопросительный взгляд Филипа, он продолжил — Когда обнаружил тело. Когда нашел Нэнси.

— Тело Нэнси я увидел уже укрытым, когда его выносили из дома.

— А кто ж тогда... — Страшная догадка окала горло Тима

— Ее нашел Марк. Вернувшись домой бог знает откуда, зашел в ванную — она была там. Позвонил мне, я велел ему вызвать службу спасения и выйти из дома. К моему приезду ее грузили в «скорую».

— О нет... — выдохнул Тим

Он посмотрел вперед, вдоль прохода меж стульев, где, заключенный в кокон нечитаемых дум, мальчик стоял перед гробом своей матери.


На следующий после грустных похорон день внушительное количество соседей — много больше, чем ожидал увидеть Тим, — сидели либо стояли в доме Филипа с безалкогольными напитками в руках. (По крайней мере большинство были с безалкогольными напитками. С момента приезда на поминки отец Джимбо, Джеки Монэген, чья цветущая жизнерадостная физиономия казалась трафаретом лица его сына, приобрел тусклый блеск в глазах и багровый румянец — и скорей всего, виной тому не печальный повод встречи, а содержимое фляжки, оттопыривавшей карман его брюк. Тим заметил, как двое других гостей потихоньку удалялись из комнаты в компании старины Джеки.)

Мать Джимбо, Марго Монэген, поразила Тима заявлением, что читала одну из его книг. Еще более она поразила его своей красотой. Ни грамма косметики не было на ее лице. Марго напоминала ему одновременно двух-трех знаменитых киноактрис и в то же время абсолютно не походила ни на одну из них. Она выглядела как кинозвезда, в дверь которой вы позвонили и застали ее врасплох в свободный от съемок день. Странное дело — ни один из присутствовавших в комнате мужчин не обращал на нее никакого внимания. Во всяком случае, они вели себя так, словно знали о каком-то ее скрытом уродстве и жалели ее.

Тим предполагал видеть на поминках не более трех-четырех соседей, отчасти — принимая во внимание тяжелый характер Филипа, и оттого, что на кладбище Саннисайд была горстка людей. Безжалостный солнечный свет падал на мужа, сына и деверя покойной; на «арендованного» священника; на Джимбо, Джеки и Марго; на Флоренс, Ширли и Мака — друзей Нэнси из газовой компании; на Лауру и Теда Шиллингтонов, соседей Андерхиллов справа, и Линду и Хэнка Тафтов, соседей слева. Священник ждал подхода родных и близких до последнего момента, когда ждать больше было уже нельзя. Мрачный кивок Филипа призвал наконец священника к действию, и беспомощные сентенции того о материнстве, внезапной смерти и надежде на спасение длились восемь бесконечных минут, за которыми последовала короткая молитва и опускание при помощи механизмов гроба в могилу. Филип, Марк и Тим, зачерпнув по горсти коричневой глинистой земли с края ямы, бросили ее на крышку гроба; секунду спустя то же проделал и Джимбо Монэген, подав пример остальным присутствовавшим.

По пути обратно на Сьюпериор-стрит Лаура Шиллингтон и Линда Тафт заскочили домой прихватить запеченного тунца, «джелло»[8] и салат маршмаллоу[9], «амброзию»[10] и кофейный торт — все, что приготовили сами. Флоренс, Ширли и Мак тоже приняли участие в приготовлении блюд и «кулэйдс»[11]. Их отбытие прошло незамеченным, поскольку к тому моменту собравшихся было уже человек тридцать. Интересно, подумал Тим, собиралось ли когда-либо под крышей дома Филипа столько народу? Обладал опытом гостеприимства Филип либо нет, но сейчас он курсировал между группками людей, спокойно и мягко разговаривая со своими соседями и другими гостями. Пришли Рощенко, пара молодых учителей начальной школы в неуместных здесь спортивных рубашках с короткими рукавами и брюках хаки, а следом за ними — и мрачный пожилой господин в клетчатой рубашке. Он представил себя Тиму как «Омар Хилльярд, проклятие этого квартала», а потом изредка выбирался из угла, откуда зорко наблюдал за происходящим.

Пришли четверо из школы Джона Куинси Адамса. Как только появились коллеги, Филип посвятил им большую часть времени — маленькая компания педагогов устроилась в дальнем конце гостиной, но на легко преодолеваемом расстоянии от стола.

Тима представили Линде и Хэнку, Лауре и Тэду, Монэгенам и нескольким другим соседям, имена которых он не запомнил Когда Филип попытался еще раз представить его Омару Хилльярду, старик поднял руки и забился еще дальше в свой угол «Проклятие квартала», — прошептал Филип. В гостиной Тим обменялся рукопожатиями с коллегами Филипа — Фредом, Таппером и Чаком (адвокат руководства, секретарь школы и секретарь администрации школы), а также с мистером Бэттли, директором — человеком, сидевшим чуть в сторонке от других по причине своего высокого служебного положения. Было заметно, что в этой группе Филип чувствует себя комфортно, несмотря на его очевидную озабоченность удобством для мистера Бэттли. Как и Филип, его начальник был одет в чуть великоватый костюм, белую рубашку и галстук с зажимом Мистер Бэттли носил такие же очки без оправы, что и Филип. И подобно Филипу, Фред, Таппер, Чак и мистер Бэттли тайно полагали, что заслуживают более почетной и престижной компании, чем коммивояжер, заводской мастер, клерк и механик, в окружении которых сейчас пребывали.

Неотступно сопровождаемый Джимбо, Марк медленно бродил по гостиной, то и дело останавливаясь сказать что-то или ответить кому-то. Мужчины клали руки ему на плечо, женщины целовали в щечку. Вот кто ни на мгновение не чувствовал себя комфортно — даже у себя дома. Стоило лишь взглянуть на Марка, чтоб увидеть, насколько мучительно он хочет сейчас очутиться где-то в другом месте. Он скрывал это настолько, насколько было в его силах — то есть почти успешно. Тим не был уверен, что из сказанного ему сегодня Марк понял Лица мальчика так и не покинуло каменное, замкнутое выражение, появившееся в «Зале прощания». Он кивал, время от времени его прелестные черты озаряла улыбка, но за этими жестами и мимикой он оставался недосягаемым и отчужденным Оставался, думал Тим, под влиянием той внутренней энергии горя, того подстрекающего безумства, что заставляло его подпрыгивать, крутиться и размахивать руками, когда он шел по тротуару вместе со своим рыжеволосым другом

Эта его особенность и подарила Тиму надежду, что Филип найдет в себе силы и способ помочь сыну. Он опасался того, что Марк сотворит, если будет предоставлен самому себе. Мальчику не вынести увиденного, и без помощи взрослых он сломается под тяжестью жуткого бремени.

Улучив момент, когда Марк стоял один у окна гостиной, Тим протиснулся сквозь толпу и осторожно, бочком, остановился рядом с ним

— А знаешь, Марк, приезжай ко мне на недельку-другую. Как насчет августа?

Тень мелькнувшей на лице племянника радости подарила Тиму еще одну надежду.

— Конечно, было б здорово. А папе вы сказали?

— Обязательно скажу, чуть позже, — пообещал Тим и пошел через комнату назад.

Пока Тима представляли начальнику Филипа, он вновь взглянул на Марка и увидел, как мальчик, отделавшись от прослезившейся пожилой пары, стал прокладывать себе путь к Джимбо. Страстно шепча, Марк подталкивал друга к двери.

— Насколько я понимаю, вы вроде как писатель — сказал мистер Бэттли.

— Совершенно верно.

Последовала вежливая улыбка:

— А для кого пишете?

— Для себя.

— Вот как... — Мистер Бэттли не сразу переварил сказанное.

— Я пишу романы. Иногда рассказы, но по большей части романы.

Покопавшись в себе, мистер Бэттли обнаружил еще один вопрос:

— А что-либо из написанного вами публиковалось?

— Все. Восемь романов и два сборника рассказов.

На этот раз удалось зацепить малую долю директорского внимания.

— Возможно, мне стоит поинтересоваться какой-либо вашей работой?

— Что вы, нет, не стоит, — сказал Тим. — Ручаюсь, вам не понравится.

Губы мистера Бэттли сложились в неловкую улыбку, он полуприкрыл глаза и отошел в сторону. На другой половине пространства, которое он оккупировал, стояли Филип Андерхилл и Джеки Монэген, сильно увлеченные разговором, спинами к своим сыновьям. Мальчики были на пару футов ближе к ним, чем к Тиму, но даже Тим слышал каждое слово, произнесенное отцами.

— Это правда, что Нэнси была родственницей странного типа, что тут жил? Кто-то об этом заикнулся, не помню кто.

— Кто бы ни заикался, лучше б помалкивал, — бросил Филип.

— Это тот убийца, правильно? Именно так я и слышал И вроде было время, когда люди называли его героем, потому что он, рискуя жизнью, спас чьих-то детей.

Марк резко повернул к ним голову.

— А еще, слышал, дети эти были черными. Вроде как чуть ли не первая семья чернокожих, поселившихся в этом районе. В то время к ним было совсем другое отношение, чем сейчас.

Тим ждал, что его брат скажет какую-нибудь гадость об «отношении». Когда Филип продал свой дом на окраине города и купил по договорной цене участок на Сьюпериор-стрит, он не мог знать, что к настоящему времени бывший Пигтаун будут уже на четверть населять темнокожие. Филип предполагал, что район останется тем же, что во времена его детства, — респектабельным, недорогим и белым, как бойскаутский слет в Абердине. Когда пришло осознание реальной ситуации, Филип был в ярости. Его возмущение подпитывалось огромным количеством межрасовых супружеских пар, преимущественно темнокожих мужчин с белыми женщинами. Когда Филип встречал на улице такие пары, сила его эмоций частенько заставляла его переходить на противоположную сторону. И ни один сосед с темным цветом кожи не побеспокоился сегодня «засвидетельствовать» — как услышал Тим от Филипа, рассказывавшего о пришедших на поминки.

— Можно подумать, мы продолжаем развивать то самое «отношение», — говорил Филип. — Нормальное отношение надо заслужить. Вы как считаете?

— Совершенно верно.

— Когда я «при исполнении», я безупречно честен. Положение обязывает. Я никогда не руководствуюсь расовыми соображениями. Здесь же, на моей частной территории, я имею полное право руководствоваться личным мнением, каким бы непопулярным оно ни было.

— Совершенно верно, — повторил Джеки. — Согласен с вами на все сто. Только, прошу вас, не говорите об этом с моей женой.

Их сыновья переглянулись и начали потихоньку отступать. Филип продолжил:

— Однако, что бы вам ни наболтали о родственниках моей жены — родственниках моей покойной жены, — не доверяйте услышанному. Эти люди были безмозглыми, как клопы. Черт меня дернул жениться на шайке недоумков.

С побелевшим лицом Марк неслышно проскользнул мимо двух мужчин и скрылся в кухне. Потрясенный Джимбо последовал за ним Папаши ничего не заметили.


Когда Тим на следующий день летел в Нью-Йорк, его не оставляло неприятное горькое чувство, что, вполне вероятно, Нэнси подтолкнул к самоубийству Филип.

За полчаса до посадки в Ла Гуардиа салон лайнера наполнил восхитительный аромат, и стюардессы пошли по проходу с шоколадным печеньем Чем, интересно, занят сейчас Марк, подумал Тим, и что у него на душе? Увы, Филип не способен сделать то, что сделать было необходимо. С тем же успехом мальчик мог жить один, без отца. Расцветающая в душе Тима тревога невольно навела его на мысль захватить самолет с целью возвращения в Миллхэйвен. Он пообещал себе отправить письмо племяннику электронной почтой в ту же минуту, как вернется домой; затем пообещал себе залучить Марка в Нью-Йорк как можно скорее.


ИЗ ДНЕВНИКА ТИМОТИ АНДЕРХИЛЛА | Пропавший мальчик, пропавшая девочка | ГЛАВА 4