home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ИЗ ДНЕВНИКА ТИМОТИ АНДЕРХИЛЛА

26 июня 2003 года

Это один из самых поразительных дней всей моей жизни, включая даже Вьетнам Утром Джимбо наконец выдал мне секрет Марка, следом за ним Омар Хилльярд поведал свой большой сек­рет. В полдень я, как выразились полицейские, «ока­зал содействие» при аресте «убийцы из парка Шер­мана». Произошло еще одно важное событие, и с тою самого момента я держу свои чувства в узде. Франц Полхаус и Филип считают, что загадка исчезновения Марка полностью раскрыта и полная уверенность наступит, когда обнаружат его тело. (Прежде чем этому случиться, Ронни Ллойд-Джонсу еще надо при­знать себя виновным и сообщить Полхаусу, в каком месте он захоронил тела других жертв. На сегодняш­ний вечер он пока не выказывает особого желания делать это.) Я не согласен с ними, однако на этот раз оставляю свое мнение при себе. И даже если тело Марка обнаружат на заднем дворе у Ронни Ллойд-Джонса, тело его — это не единственное, что оста­лось от мальчика. Марк что-то говорил Джимбо о частице Джозефа Калиндара, оставшейся здесь, и это дает мне право сказать то, что я знаю: часть Марка Андерхилла сейчас с ней.

Джимбо, увидев, как я иду к нему, попытался сбе­жать, однако мать и угрызения совести вынудили его вернуться. Марго сообщила мне, что сын где-то в доме, и звук хлопнувшей задней двери привел нас на кух­ню. Я проследовал за Марго на задний двор. В спеш­ке удирая к переулку, Джимбо глянул через плечо и в то же мгновение понял, что попался. Он остано­вился, и плечи его поникли.

— Что-то я не пойму, сын, что с тобой, — оклик­нула Марго Джимбо.

— Э... Я не хочу больше никаких разговоров о Марке.

— Сейчас же вернитесь, юноша.

— Принесло же его из Нью-Йорка... — буркнул Джимбо и обреченно поплелся из переулка на зад­ний двор.

— Сейчас ты расскажешь мистеру Андерхиллу все, что тебе известно, — велела Марго. — Ты хочешь помочь Марку?

— Да как я ему помогу-то?

Марго взмахнула изящной рукой и втолкнула сы­на в дом.

— Не дерзи. Ты что, забыл, что те мальчишки по­гибли?

Ссутулившись, Джимбо прошел в гостиную и рух­нул на диван, как сломанная марионетка.

— Ладно, сдаюсь. Что вы хотите знать?

— Ты прекрасно знаешь, что я хочу знать, — ска­зал я Джимбо. — Все, что Марк рассказал тебе о сво­их приключениях в доме Калиндара

Глаза Джимбо сверкнули.

— Что ты скрыл от меня тогда в ресторане?

Он беспокойно поерзал.

— Это не важно.

— Почему это не важно, Джимбо?

— Потому что Марк соврал мне, — ответил он, обнаружив суть своего нежелания делиться со мной. Его больно обижало то, что он воспринимал как ложь друга, и в то же время он всеми силами пытался со­хранить тайну. Он вел себя как преданный друг, и, несмотря на утверждения Филипа, я подумал: как же повезло Марку с Джимбо.

— Тогда расскажи мне, о чем он соврал. Хуже о своем племяннике я думать не стану.

Джимбо опустил глаза и так долго смотрел на свои колени, что мне показалось, будто он задремал Ко­гда мальчик заговорил, он не поднимал глаз почти до самого конца рассказа.

— Марк говорил, что вроде как чувствует в доме чье-то присутствие. Он так и назвал его — Присут­ствие. Он сказал, что это девушка И что будет хо­дить туда каждый день и ждать, когда она покажет­ся. На следующий день Марк сказал, что слышит, как она ходит по коридорам за стенами. Типа, прячется от него. Когда он приближается — она убегает. На другой день он объявил, что встреча произошла Буд­то бы она вышла через потайную дверь под лестни­цей и подошла прямо к тому месту, где он стоял Го­ворил, она даже взяла его за руку и сказала, что зовут ее Люси Кливленд, ей девятнадцать лет. По словам Марка, красивее девушки он в жизни не видел Он говорил, на нее почти больно смотреть — так, мол, она хороша. Она ему сказала, что прячется здесь от своего отца. Отец вытворял с ней какие-то жуткие вещи, вот она и сбежала. Это было давным-давно. С тех пор, мол, она прячется в этом доме и еще кое-где в пустующих домах этой части города Только она называет этот район Пигтауном — как люди его звали в прошлом.

Во время третьего визита Марка у него с Люси Кливленд был секс — то есть они занимались любо­вью. Джимбо употребил слово «трахались». Они тра­хались — занимались любовью — на той гигантской кровати, рассказывал Марк. И добавил, что Люси Кливленд умудрялась отыскивать на этой мерзкой кровати удобные местечки, и когда Марк устраивал­ся на кровати так, как подсказывала Люси, он чув­ствовал себя прямо как дома на своей постели.

Когда они занимались любовью во второй раз, Люси велела ему вложить одно из его запястий в кожаный манжет на цепи и, когда он сделал это, пристегнула второй манжет к своему запястью. Марк говорил, что это просто фантастика. Заниматься сексом при­кованным к постели — это потрясающе. По словам Марка, он чувствовал, будто его уносит на себе огром­ная птица или мощный поток.

— Он хотел провести с ней всю ночь, — расска­зывал Джимбо, — но знал, что отец сойдет с ума, ес­ли он так поступит. «Так скажи отцу, что останешься у меня, — предложил я, — проверять он не станет». Так и сделали. А на утро из ее дома он пришел пря­мо сюда, и мама приготовила нам оладьи. Когда мы остались одни, я спросил, носит ли он Люси еду, а он сказал «Она вообще не ест». — «Не ест? — переспро­сил я. — Все должны есть». — «А она не такая, как все, — ответил Марк. — Ты еще не понял? Она здесь оставлена». Такой бред! В прошлом году, помню, Марк говорил мне, что занимался сексом с одной кру­той девчонкой из нашего класса, Молли Уитт. А по­том признался, что врал. Раз соврал тогда, значит, мог соврать еще. Только на этот раз врал о девушке, ко­торую я не знал и которая старше. Но как же он был счастлив! Он втрескался по уши в эту Люси Клив­ленд. Аж весь светился.

Джимбо мучило любопытство. Допустим, Люси существует на самом деле. Тогда он должен с ней познакомиться. Он умирает от желания узнать, так ли она красива, как утверждал Марк. Джимбо ин­стинктивно понимал, что он не очень-то желанный гость в доме, если там Люси. Она может выходить из дома?

— Конечно может, — сказал Марк.

— Ну так отведи ее куда-нибудь, где я смогу с ней познакомиться или хоть посмотреть на нее, — предложил Джимбо.

Марк настаивал на том, что Люси откажется зна­комиться с ним: мол, она призналась Марку, что знать никого не желает, кроме него. Еще один вариант пришел на ум Джимбо. Он попросил Марка пред­ложить Люси погулять. Тогда он ненавязчиво прой­дет по другой стороне улицы, ничего не говоря, и смоется.

Однако Люси опасается выходить из дома, а ес­ли все же приходится — она делает это глубокой но­чью. Она боится, что отец увидит ее.

Друзья пришли к компромиссу, устроившему обоих. В полдень Марк попытается привести Люси в гостиную. Наплетет что-нибудь о Рощенко или Хилльярде, и она встанет рядом с ним, то есть у ок­на, посмотреть на дом, о котором ей скажет Марк. А Джимбо выберет на той стороне улицы местечко напротив окна гостиной и спрячется.

— Я пришел туда примерно без десяти двена­дцать, — рассказывал Джимбо. — Засел рядом с крыльцом Хилльярда и стал ждать. Старина Хилль­ярд часов в десять обычно ложится вздремнуть, а Скип так ко мне привык, что уже не обращает ни­какого внимания. Через пару минут я с трудом раз­глядел Марка — он появился где-то в глубине комна­ты. Потом исчез, потом опять появился. Со стороны казалось, будто он с кем-то говорит. Я решил, он уго­варивает Люси Кливленд войти в комнату и посмот­реть в окно. У меня даже как-то полегчало на душе. Если он с ней говорит, значит, она там. Ну вот, почти ровно в полдень Марк пересек комнату и встал у ок­на Он говорил, да только рядом с ним никого не бы­ло. Улыбается, болтает с кем-то, поворачивает якобы к кому-то рядом с собой голову, размахивает рука­ми — весь из себя счастливый, как дурачок Но рядом с ним никого нет! Эта идиотская комедия длилась минуту-другую, а потом Марк отвернулся от окна Перед тем как опять исчезнуть, он обернулся и по­казал мне большой палец.

Джимбо наконец оторвал взгляд от колен и под­нял на меня глаза Боль и гнев были на его добро­душном лице.

— Я достал мобильник и позвонил ему, но его телефон был выключен. В общем, написал я ему эсэ­мэску, чтоб катился куда подальше. Когда он потом позвонил, я все еще бесился. «Чего так долго не зво­нил?» — спросил я его. А он: «Занят был. С Люси». — «Брехун», — сказал я. А он мне: «Люси говорила, что ты именно так и скажешь». — «Что скажу?» — спро­сил я. «Что я тебе вру. Только дело в том, что ты не можешь видеть ее, пока она сама этого не захочет». Я сказал, что тупее брехни в жизни не слышал, а он: «Нет-нет, Люси совсем не обычный человек». — «Не сомневаюсь», — сказал я и отключил телефон.

Вечером, накануне дня своего исчезновения, Марк пришел к Джимбо домой объясниться — рассказать все как есть. Люси не является обыкновенным че­ловеком, заявил он. Он и сам толком не разобрался, кто она на самом деле. Но она ждала его, и он вы­звал ее к жизни. Единственное, что Марк знал на­верняка, — это то, что Люси Кливленд была для него всем, и он для нее — тоже.

Джимбо не мог вынести подобного бреда. Он на­орал на Марка. Марк просто хотел, чтоб друг поверил, будто он занимался сексом с потрясающей девят­надцатилетней девушкой. А на самом деле повторя­лась история с Молли Уитт, только еще хуже, потому что теперь он утверждал, что его сексуальная парт­нерша умеет становиться невидимой! Даже если б Джимбо очень постарался наврать с три короба, та­кое ему не по силам

Марк сказал, что ему очень жаль, если Джимбо так думает о нем, и ушел домой.

На следующее утро Джимбо тоже пожалел, что орал на друга Он плохо спал ночью и поднялся с по­стели намного раньше обычного. Расправившись с яичницей, которую приготовила сыну приятно удив­ленная Марго, он вернулся в свою комнату и позво­нил Марку.

— Значит, мир? — сказал Марк.

— Мир. Прости, что я сорвался. Что сегодня со­бираешься делать?

— Почти весь день буду с Люси, — ответил Марк. — Пардон. Забыл, что ты не считаешь ее ре­альной.

— Да потому что она не реальная! — закричал Джимбо, но тут же удивительным образом взял себя в руки. — Ладно, будь по-твоему. И что, будешь весь день нянчиться со своей воображаемой подруж­кой? Или не весь?

— Может, встретимся у тебя примерно в пол­седьмого? — предложил Марк.

— Ну, если сможешь оторваться...

Весь день до назначенного срока Джимбо мучил­ся: то ли злиться на Марка, то ли великодушно про­стить. Порой ему казалось, что причиной лжи Мар­ка стало — вот только он не мог до конца понять, каким образом, — самоубийство матери. Может, с помощью воображения он пытался найти ей замену и зашел так далеко, что поверил в свою фантазию. Опять Джимбо поймал себя на мысли, как важно позаботиться о Марке — настолько, насколько Марк позволит ему. Вскоре после того, как Марк подошел к задней двери дома Джимбо (а произошло это бли­же к семи, нежели к половине седьмого), Джимбо понял, что Марк позволит ему проявить лишь капель­ку участия.

Но первое, что заметил Джимбо, открыв на стук Марка, — блаженство, сиявшее на лице друга, и едва ли не пугающие довольство и расслабленность, кото­рые исходили от того волнами. Второе, что заметил Джимбо: если Марк Андерхилл и казался счастли­вейшим человеком на земле, за это счастье он доро­го заплатил. Марк, показалось ему, стал неуловимо старше и был так измучен, будто сейчас привалится к дверному косяку и заснет.

— Как поживает Люси Кливленд? — спросил Джимбо, не в силах удержаться от сарказма Но да­же не сумев убедить себя в существовании девушки-невидимки, он чувствовал ревность. Джимбо отдал бы все на свете, чтобы познать это счастье, чтобы ощутить такое блаженное изнеможение.

— Люси Кливленд изумительная! Может, впус­тишь?

Джимбо отступил, и Марк вошел. Марго Монэ­ген уехала за продуктами в магазин, и мальчики про­шли в гостиную, где Марк упал на диван и уютно свернулся калачиком


— Тогда ты виделся с ним в последний раз? — спросил я Джимбо.

Джимбо кивнул.

— В каком он был настроении? Помимо того, что Марк был счастлив, заметил ты что-то еще?

— Ну да Мне показалось, что он... Ну, не знаю, как сказать. Вроде он никак не может решить, что делать дальше. Я его спросил: «Ты вообще как сам-то?» — «Устал, но счастлив». Марк распрямил ноги и вытянулся на диване. Потом сказал: «По идее, дол­жен по ночам спать как убитый, а не могу: только залягу, тут же начинаю думать о ней и так волнуюсь, что сон слетает». Марк некоторое время смотрел в потолок. Затем проговорил: «Мне надо кое-что об­думать. Я пришел сюда подумать, но говорить об этом сейчас не могу». Я ему говорю: «Ну, спасибо», а он сказал, что Люси Кливленд попросила его кое-что сделать.

Марк так и не сказал другу, что просила его сде­лать Люси, но у Джимбо — как и у меня — было ощу­щение, что это какая-то личная просьба. По словам Джимбо, Марк про это больше не сказал ни слова, только обмолвился, что размышляет над выбором, предложенным Люси. Поначалу Джимбо решил, что Марк сомневается, стоит ли ему признаваться, что он выдумал Люси Кливленд с целью произвести на него впечатление. Однако когда Марк заговорил, ста­ло понятно, что дело в другом.

Он хмыкнул, и Джимбо спросил:

— Йоу, а чего смешного?

— Да так, просто вспомнил кое-что, — ответил Марк.

— Надеюсь, приличное.

— Знаешь, я тогда в гостиной сидел, ждал — вдруг она покажется, а ведь ничего о ней не знал, даже имени. Тогда она для меня была просто Присутст­вие. Единственное, в чем я был уверен, — что она в доме со мной и что она становится ближе. Сижу на нижней ступеньке лестницы, а передо мной разло­жено это дурацкое барахло: молоток, фонарик, «фом­ка». И вдруг чувствую какой-то очень приятный за­пах.

Марк чувствовал, знал, понимал: внезапное дуно­вение этого аромата означало, что Присутствие вот-вот явит себя ему.

Марк продолжал:

— Я никак не мог определить, что это за запах. Он был жутко знакомым, таким, знаешь, будничным, «повседневным», но очень приятным. Тут я услышал чьи-то шаги за дверью стенного шкафа: значит, она спустилась по потайной лестнице и вот-вот выйдет из шкафа. Потом слышу, поднимается панель и она делает два шага к дверце шкафа. И в тот самый мо­мент, когда она открыла шкаф и вышла, до меня до­шло, что это был за запах. Не поверишь. Шоколадное печенье! Так пахнет, когда печенье еще в формочках в духовке, но уже почти готово — такое вкусно-ко­ричневое...

Для Джимбо это был сигнал, что Марк оконча­тельно свихнулся. Красивая женщина пахнет шоко­ладным печеньем? Что может быть нелепей?

Нет, сказал ему Марк, Люси Кливленд не пахла шоколадным печеньем. Люси Кливленд пахла... как бы тебе сказать... солнцем, и молодой травой, и све­жим хлебом — всем вместе, если она вообще чем-то пахла А запах этот был как знамение, как трубный звук фанфар. Это был знак: она здесь, она сейчас вой­дет.

Джимбо оставалось только изумленно смотреть на друга

Марк соскочил с дивана и сказал, что отец так и не заметил его отсутствия ночью. Филип перестал контролировать соблюдение «комендантского часа». Он совсем забросил Марка, и оба — отец и сын — кружили по дому, как отдаленные планеты на своих орбитах, связанные лишь законами притяжения.

Джимбо спросил Марка, куда он собрался сей­час и не нужен ли ему компаньон.

Нет, ответил Марк. Он только что вышел и не ус­пел как следует подумать. Поэтому прогулка в оди­ночестве сейчас очень кстати.

Примерно между 7.15 и 7.30 патрульный Джестер заметил моего племянника сидящим на одной из ска­меек, что тянулись вдоль ведущей к фонтану аллее. Со стороны казалось, что мальчик глубоко задумался и решает какую-то серьезную задачу. Губы его шеве­лились, но патрульного Джестера вообще-то совер­шенно не интересовало, что там парень нашепты­вал себе под нос Все равно не слышно.


Когда Джимбо Монэген рассказывал, как Марк шагал по дорожке и махал ему на прощанье рукой, он казался таким несчастным, что с трудом мог про­должать. Мальчик бессильно сполз по спинке дивана

— Как ты думаешь, что с ним произошло после этого? — спросил Тим.

Джимбо посмотрел ему в глаза, потом скользнул взглядом в сторону.

— Все знают, что случилось с Марком. Он пошел в парк Шермана, и там «убийца из парка Шерма­на», или Черный человек, или черт знает кто он, сца­пал его. Марку даже в голову не приходило подумать о безопасности. Только не спрашивайте, о чем он ду­мал, потому что я не знаю, что вам ответить. Он был весь с головой в своем собственном мире. — Полные слез глаза вновь встретились с глазами Тима — А ес­ли вам не наплевать, о чем думаю я, так вот: я думаю, его сожрал этот гадский дом. Он сразу же, с самого начала, впился в него. Он полностью изменил Марка

— А как же Люси Кливленд?

— Не было никакой Люси Кливленд, — горько проронил Джимбо. Он казался очень уставшим — Классная девятнадцатилетняя девушка прячется в пустом доме и позволяет пятнадцатилетнему паца­ну заниматься с ней сексом днями напролет? Класс­ная девятнадцатилетняя девушка, которую никто не может увидеть? Ну конечно, ничего удивительного, такое случается сплошь и рядом Да только в книж­ках.

— Вот именно, — сказал Тим.


С края крыльца, чуть покачиваясь, поднялся Скип. Не сводя взгляда с Тима, он чуть заметно дрожал, будто хотел кинуться на незнакомца. Правда, Тим тут же заметил, что пес не скалит зубы и не рычит, то есть ведет себя совсем не так, как собака, готовая напасть. И дрожит он скорее от старости, чем от зло­сти. Пес, наверное, постоянно мерзнет и дни напро­лет не сходит с крыльца, переползая вслед за солн­цем. Тим протянул руку, и Скип позволил почесать себе голову.

— Эту старую зверюгу так донимает артрит, что он почти не двигается. С утра до вечера дрыхнет на солнце.

Тим не слышал, как открылась входная дверь: под­няв голову, он встретил пристальный взгляд Омара Хилльярда из-за дверной сетки.

— Почти как я, — добавил Хилльярд. — Вижу, на­думали вернуться.

— Да. Надеюсь, вы не против. — Тим осторож­но поднялся и встал рядом с собакой. Опираясь на палку, мистер Хилльярд неловко открыл сеточную дверь.

— Просто обойдите Скипа и входите. Он потом вернется на свое нагретое место, правда, на это уй­дет какое-то время.

Тим поднялся еще на одну ступень, и Скип издал то ли стон, то ли вздох. Тим посмотрел вниз на ста­рого пса когда тот наконец развернулся носом к вы­бранному месту, непослушные лапы медленно и не­уклюже понесли тело к солнечному пятну.

— Когда он падает на свое солнышко, выдает изу­мительный звук, — улыбнулся Хилльярд.

Вдвоем они наблюдали, как Скип ковыляет по крыльцу. Дряхлый пес двигался будто нескладный механизм, который собрали, не ознакомившись с инструкцией. Он достиг края небольшого пятна сол­нечного света и рухнул на него всем телом, призем­лившись с глухим стуком и испустив при этом звук неподдельного удовольствия, напоминавший глухое утробное гудение.

— Скип знает в этом толк, — добродушно про­ворчал Хилльярд.

Он вернулся в дом, и Тим вошел в прихожую, ко­торая была похожа на прихожую в доме Филипа, раз­ве что мебель у брата была чище и не такая старая. Тяжело ступая сзади, Хилльярд махнул рукой в сто­рону широкого коричневого кресла, обшитого по­тертым вельветом.

— Вам здесь будет очень удобно. Сам я, когда си­жу в нем, кладу ногу на скамеечку — так вставать проще.

Омар устроился в кресле с высокой спинкой и прислонил палку к подлокотнику.

Две стены комнаты были увешаны рисунками и фотографиями молодых мужчин, преимуществен­но обнаженных. На двух соседних рисунках были изображены юноши в состоянии полового возбуж­дения.

— Я вроде вам не говорил юноша слева — это я, — пояснил Хилльярд. — Сорок шестой год, толь­ко вернулся из армии. Справа — мой любовник Джордж Олендер. Он был художником. Мы с Джорд­жем купили этот дом в пятьдесят пятом, когда лю­ди еще употребляли слово «холостяк». Мы всем го­ворили, что мы соседи по комнате, и никто нас не дергал. Джордж умер в восемьдесят третьем, ровно двадцать лет назад. Нашего верного Санчо эти кар­тинки поначалу слегка ошарашили, но он, видно, ре­шил не думать о них и быстренько пришел в себя.

— Джимбо приходил к вам расспросить о Джо­зефе Калиндаре?

— Ага, как и вы. На самом-то деле он пришел расспросить о доме, но, слово за слово, мы переклю­чились на Джозефа Калиндара. Могу угостить вас ча­ем со льдом — хотите?

— Нет, спасибо.

— Не хотел бы показаться негостеприимным, но у меня совсем нет навыков в этом деле. По вполне понятным причинам мы с Джорджем не пускали в дом соседей, и я следую этой традиции. По правде говоря, у меня и в мыслях нет сбивать с пути истинного посетителей... Потом вот упал неудачно и по­вредил ногу. Но не сдирать же мне со стен все это только потому, что ко мне зашел мальчик Монэгенов?

— Как вы себя чувствуете?

— Получше. Слава богу, никаких переломов, про­сто ушибся сильно.

Из удобного кресла Тиму был отлично виден дом Калиндара на противоположной стороне улицы.

— Я вас прежде не спрашивал, не видели ли вы, как мальчишки забирались в тот дом. Похоже, он их как магнитом притягивал, особенно моего пле­мянника.

— Да видел я все, — сказал Хилльярд. — С того са­мого места, где вы сидите, а еще из окна кухни. Ви­дел, что ваш племянник и его дружок часами глазе­ли на этот дом. Издалека было слышно, когда они направлялись сюда, — из-за этих досок на роликах. Однажды поздно вечером я заметил, как они при­шли и светят фонариком в окно. А Санчо увидел та­кое, что шлепнулся на пятую точку.

— Он рассказывал мне об этом, — сказал я.

— Я вот гадаю с тех пор, кого он там увидел...

— Кого увидел... — повторил Тим, и ему показа­лось, будто нечто доселе неизвестное проскользнуло и встало наконец на свое место. — Увидел. Они про­звали его Черным человеком. Племянник мой ска­зал Джимбо, что он вроде призрака.

— Ну да, если только он не из плоти и крови. Он смахивал на Джозефа Калиндара, правда, тот был не такой здоровый. И одет как Калиндар. Длинное чер­ное пальто.

— Вы видели его? Когда, где?

— Явился как-то ночью. Как и мальчишки, про­шел на задний двор и в дом Я только пару раз его видел. И до сих пор не уверен, не приснился ли он мне.

— Вы Джимбо о нем рассказывали?

Хилльярд покачал головой — старик выглядел од­новременно обеспокоенным и очень важным.

— Решил, не его ума это дело. К тому же у меня не было уверенности, что я точно видел этого типа. Темно ведь было, хоть глаз выколи, да и тени — они всегда двигаются. А мальчика интересовал лишь Ка­линдар, вот я ему и порассказал много чего, да не все.

— Потому что решили, что это не его ума дело.

— Не только. — Старик ухмыльнулся Тиму. — Он не задавал мне правильных вопросов.

— Вы хотите открыть мне то, что скрыли от Джимбо?

— Если будете задавать правильные вопросы.

Тим раздраженно взглянул на него:

— Попробую. Для начала — почему вы не рас­сказали мне то, что рассказали Джимбо?

— Отчего ж... Я немало вам рассказал, когда вы приходили в первый раз. Это был маньяк-убийца чи­стейшей воды, — сказал Хилльярд. — Джозеф Калин­дар прикончил всю свою семью и бог знает сколько женщин. А дом свой превратил в пыточную камеру. Таскал с собой своего сына, когда выходил убивать и насиловать, а потом и сына убил! Псих полнейший. И уверяю вас, когда все открылось, удивились не многие. Ну сами посудите, можно ли считать нормальным человека, который постоянно прячет свое лицо?

Тим вспомнил о фотографиях, про которые рас­сказывал Джимбо:

— Как это постоянно? А фотографии?

— Этот человек испытывал жуткую неловкость, когда ему приходилось открывать лицо. Поэтому он отрастил широченную густую бороду. Когда Калин­дар жил здесь, на улице он появлялся всегда только в шляпе и в пальто с поднятым воротником А быва­ло, даже прикрывал лицо ладонями. И всегда пово­рачивался к вам спиной.

— Вы часто с ним общались?

— О, ваши вопросы становятся все более правиль­ными, — улыбнулся Хилльярд. — Общался. Немного. Несмотря ни на что, Калиндар был толковым плот­ником Когда нам с Джорджем понадобились новые полки, мы позвонили мистеру Калиндару, и он потрудился на совесть. А еще через пару лет, когда на нескольких брусьях и половицах нашего дома по­явилась сухая гниль, мы опять обратились к нему. За вполне сходную цену Калиндар в короткий срок заменил все пораженные деревяшки.

— Из этого следует, что Калиндар был замеча­тельным плотником. И вам он нравился, раз вы дваж­ды нанимали его.

— Нравился? — Омар нахмурился. — Не сыщет­ся такого, кто мог бы утверждать, что мистер Джо­зеф Калиндар мне нравился.

— Но, получается, он провел в вашем доме не­мало времени.

— А что, Калиндар запросил немного, жил на­против. Иначе мы и говорить-то с ним не стали бы, не то что пускать его в дом.

— Понимаю. — Тим жестом показал на рисун­ки и фотографии на стенах. — Он не принимал ва­ших отношений.

— Он ненавидел наши отношения. Этот человек строго придерживался религиозного неприятия го­мосексуализма, как и других церковных запретов. Но после того как он дал нам понять, что он думает, и сказал, что будет молиться за нас, эта проблема ис­чезла сама собой. Главной проблемой был он сам. Проблемой было то, что он творил

— Например?

— Например, когда Джозеф Калиндар входил в комнату, там сразу будто становилось теснее и тем­нее. Сидела в нем какая-то силища. Он будто сжирал свободное пространство, заполняя собой все поме­щение. Бывало, стоишь рядом с ним, и кажется, буд­то на тебя свалилось тяжеленное бремя. Только вот что за бремя, сказать не берусь. Враждебность слов­но черным облаком клубилась вокруг этого парня. Когда ты оказывался рядом с ним, она начинала клу­биться и вокруг тебя. Сдерживаемая ярость, враж­дебность и презрение ощущались, даже когда он го­ворил, что будет молиться за нас. Я часто думал, что так, наверно, в людях проявляется зло. Жившее в Ка­линдаре зло отравляло атмосферу, и оттого даже сто­ять рядом с ним было страшно.

— Доводилось и мне слыхать о таких людях, — сказал Тим — Но только из рассказов психоанали­тиков об их пациентах.

— Ну, не могу сказать, что это бросается в гла­за, — сразу и не поймешь. Поначалу Калиндар про­изводил впечатление простого неразговорчивого ра­ботяги. Потом вдруг чувствуешь себя малость сбитым с толку, когда начинаешь ощущать эту жуть.

— Можно представить, каково жить с ним в од­ной семье, — проговорил Тим.

— Вот почему исчезновение его жены не вызва­ло особых подозрений. Все думали, она просто от не­го сбежала. А мальчик остался. Он у Калиндара хо­дил в помощниках по плотницкой работе с малых лет, как только смог держать в руках молоток. Бросил школу. Предан был отцу безоговорочно. Вот почему Калиндар стал таскать его с собой на «экскурсии». Само собой, когда Мира сбежала, они получили воз­можность держать жертвы в доме, сжигать их в пе­чи. Там-то и нашли останки мальчишки — в топке.

— Итак, вы жили в доме напротив, — сказал Тим. — Неужто вас ни разу ничего не поразило? Не показалось странным? Не вызвало подозрений? Да­же если вы не решались сообщить полиции о своих подозрениях — были ли они у вас, подозрения?

Калиндар меня поразил, — ответил Хилль­ярд. — Шутите? Как только я понял, что он сумас­шедший, все, что он делал, казалось мне странным.

— Не на ваших ли глазах он спас двух детей со­седа?

— А вы, гляжу, неплохо подготовились, а? Детей соседа, но не моего, это был дом номер тридцать три двадцать пять — его соседи. Семья черных, Уоткин­сы, жили в том доме.

— Вам случаем не довелось быть в тот день дома?

— Случаем довелось, видел все или почти все.

— Вопрос сугубо из любопытства: это произо­шло до или после того, как он пристроил к дому еще одну комнату и возвел стену на заднем дворе, чтобы скрыть пристройку от посторонних глаз из переулка?

— Очень хороший вопрос, — похвалил Хилль­ярд. — Он спас семью Уоткинсов буквально за два дня до того, как начал закрывать тыл участка стеной. А комнату пристроил, наверное, после того, как за­кончил стену.

— А как вы узнали о комнате, если никогда не были у него?

Хилльярд сердито глянул на Тима:

— А вы в курсе, что раз в два месяца я постри­гаю лужайку у того дома? Вернее, раньше постри­гал, пока вот не покалечился, и как только поправ­люсь, снова буду постригать, можете мне поверить!

— Простите, у меня и в мыслях не было ни на что намекать.

— А на что вы могли бы намекнуть, а?

— Ни на что, — пробормотал Тим, застигнутый врасплох. — Даже не знаю... Просто мне показалось, что я расстроил вас абсолютно безобидным вопро­сом. — До него вдруг дошло, что Хилльярд был од­ним из тех, кто пытался сжечь дом Калиндара.

— Джордж говорил мне, что я частенько оби­жаюсь без причины, а сейчас, с годами, я стал, на­верное, еще обидчивей. Мы говорили о Калиндаре и пожаре. А скажите-ка мне, мистер Андерхилл. Вот вы писатель. Не поразил ли вас этот эпизод со спасением — нехарактерный для человека, которого я вам описал?

— А что ж удивительного в том, что очень на­божный человек выполнил свой долг и спас из горя­щего дома людей?

— Калиндар ненавидел черных, — сказал Хилль­ярд. — И за людей он их не считал. Чует мое сердце, он был бы счастлив, сгори в том доме синим пламе­нем все Уоткинсы.

— Брат рассказывал мне, что Калиндар в то утро не один раз бросался в дом и был полон решимости спасти всех.

Хилльярд задержал на Тиме высокомерный и са­модовольный взгляд:

— Я вам сейчас расскажу, как там было дело, а потом послушаем, что вы думаете на этот счет.

— Договорились, — кивнул Тим.

— Когда занялся пожар, Калиндар был у себя заднем дворе. Сильнее всего полыхало со стороны задней части дома, и ему пришлось обежать вокруг и вломиться в дверь с тыла. Он вышиб ее с одного удара. Влетел в дом. Даже с моего крыльца было слышно, как он вопил, только слов я не разобрал. Минуты через две-три — а это, согласитесь, доста­точно долго, если речь о горящем доме, — появляет­ся он с детьми Уоткинсов: одного держит за руку, а второго — в охапку другой рукой. Дети орут истош­но. Конечно, в тот момент он показался мне героем. Я позвонил пожарным сразу же, как только увидел дым, и очень надеялся, что машины поспеют вовре­мя, чтобы спасти Калиндара и родителей малышей. А Калиндар опустил детей на лужайку перед крыльцом и рванул обратно. Дым валил уже из боковых окон, а через окно гостиной я увидел огонь. Почти сразу же Калиндар вернулся, толкая перед собой ми­стера и миссис Уоткинс. Потом развернулся и сно­ва нырнул в дом! Он все выкрикивал имя.

— Имя?

— Лили! Лили!

— Кто такая Лили?

Хилльярд пожал плечами:

— Как раз в этот момент подоспели машины, целая орава пожарных вбежала в дом, они подклю­чили брандспойты и через пару минут уже тащили Калиндара наружу, поздравляли и благодарили за спа­сение четырех жизней. Мне показалось, что он совершенно дезориентирован, не понимает, как же это, почему все эти люди так добры с ним. Он убрался восвояси сразу же, как только смог. Но люди из «Лед­жера» и телевизионщики уцепились за эту историю и раскручивали ее, насколько Калиндар им позво­лял. Получилась эдакая сказка о расовой гармонии со счастливым концом Дело-то было только несколь­ко месяцев спустя после крупных беспорядков в Чикаго и Милуоки, помните — в шестьдесят вось­мом? Да, и в Детройте. Черные сжигали тогда свои частные предприятия, фермы. Это была страшная трагедия. Вы наверняка помните.

— В шестьдесят восьмом году меня не было в Штатах, — сказал Тим — Но было бы неправильным утверждать, что мне посчастливилось избежать на­силия.

— Вот те на! — Глаза Омара Хилльярда округли­лись. — В шестьдесят восьмом я в стольких маршах протеста участвовал. Против расизма и против вой­ны...

— Мистер Хилльярд, мы оба с вами страдали от того, что творилось во Вьетнаме.

— Хорошо, — махнул рукой Хилльярд. Тим же не видел ничего хорошего. Омар Хилльярд все еще при­держивался благородных принципов. Будь у него ме­дали, он вернул бы их правительству в шестьдесят восьмом или шестьдесят девятом А на маршах про­теста держал бы над собой плакат «Ветераны про­тив войны». Это было сильнее его. Омара до сих пор бесили люди вроде Тима Андерхилла. Будь его воля, собрать бы их всех в одну большую армию и отпра­вить строевым шагом прямо в болото. Такие, как Ан­дерхилл, наносят удар его гражданской гордости, и Хилльярд не находил им оправдания.

— Если б меня не призвали, я наверняка шагал бы бок о бок с вами.

— Хорошо, хорошо, — повторил Хилльярд, под­разумевая, что тема для обсуждения закрыта. — Так вот, я говорил о Джозефе Калиндаре и прессе. Когда он отказался сотрудничать с газетчиками, они назы­вали его скромным героем, избегающим огласки. За­мечательный сюжет для доброй сказочки, да? Но ко­гда репортеры стали расспрашивать здесь и там о новоиспеченном герое, сюжет мгновенно рассыпал­ся. Самый необщительный в мире человек вовсе не собирался приглашать к себе в дом репортеров и фо­тографов. Он воздвиг эту жуткую стену, и мы все ре­шили, что стена понадобилась ему для того, чтобы с тылу отгородиться от сующей всюду нос прессы. С фасада-то он всегда мог заметить их появление и дать отпор.

— Не мог же он быть на сто процентов асоци­альным, — заметил Тим.

— На лице мистера Хилльярда появилось выраже­ние решительного упрямства. Он напомнил Тиму фо­тографию Сомерсета Моэма в старости.

— Джимбо Монэген видел снимки, на которых вы и еще какие-то люди в закусочной на берегу озера. Он сказал, что это фотографии какой-то вечеринки.

Лицо Хилльярда расслабилось:

— Бог ты мой, да где ж мальчишка откопал их?

— Джимбо с Марком нашли снимки в доме.

— Фотографии сделаны на вечеринке, где мы со­брались с соседями, только это было на озере Рэн­дом, недалеко от Милуоки. У кого-то был там, возле закусочной, домик с причалом и пляжем. Это, на­верное, один из немногих дней, когда жена Калинда­ра чувствовала себя счастливой. А у Джозефа имелась причина поддерживать ее прекрасное настроение, но все равно Калиндар есть Калиндар. Он изо всех сил старался веселиться, но это был спектакль. Чув­ствовалось, что ему до тошноты противно с нами. И чувство то было, кстати, взаимным. Он обладал уди­вительной способностью убивать вокруг себя радость. Как ни странно, мне было жаль его. Калиндар под­ходил к людям, пытался присоединиться к беседе — а в его случае это значит, что он просто стоял ря­дом, — и тут же один за другим собеседники исчеза­ли, пока он не оставался в одиночестве.

— Вы сказали, у него была причина поддержи­вать прекрасное настроение жены — что вы имели в виду?

— У Миры Калиндар был огромный живот. Она была на седьмом или восьмом месяце.

— Вынашивала сына, этого маленького дьявола?

— Не совсем так, — покачал головой Хилльярд, недобро улыбнувшись. — Вечеринка на озере проис­ходила в шестьдесят пятом году. Тогда Билли Калиндару было четыре года.

— Не понял...

Омар Хилльярд продолжал улыбаться ему:

— Через месяц после вечеринки на озере Рэндом Калиндар заявил, что у его жены случился выкидыш. Мол, звонками с соболезнованиями и прочим не бес­покоить, спасибо, извините. Выводы можете сделать сами.


ГЛАВА 20 | Пропавший мальчик, пропавшая девочка | ИЗ ДНЕВНИКА ТИМОТИ АНДЕРХИЛЛА