home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



О временах, когда люди падали с Луны

Теперь кажется, что все это случилось давным-давно, но на самом деле началась эта история всего пару лет тому назад, зимней ночью. За ужином мы вдруг услышали, что корова в хлеву заревела. Доили ее по утрам, но иногда к вечеру она начинала изводить нас своими жалобами. Корова наша была такой же полоумной, как те петухи, которые поют когда угодно, но только не на рассвете. Отец велел мне: — Иди-ка, подои корову.

Он сказал эти слова, не поднимая глаз от тарелки, как делал всегда за столом. Мне вовсе не хотелось идти в хлев. Холод на дворе стоял собачий, а от дома до хлева было шагов пятьдесят. Но, естественно, я подчинился. У отца был сильный характер, и в нашем доме только он мог ответить „нет“. Он да еще бабуля, но о ней я расскажу чуть позже.

Я взял жестяное ведро и вышел на двор. Господи, ну и стужа! Как сейчас помню. Я забыл надеть перчатки, и пальцы чуть не примерзли к ручке ведра. Изо рта у меня вырывалось облако пара, словно в очаг положили сырое полено. Когда я добрался до хлева, мои пальцы совсем посинели.

Вхожу я в стойло и говорю: „Заткнись ты, сука-корова!“ (На самом деле мне сейчас трудно вспомнить, и, может быть, выражение звучало так: „Заткнись ты, корова-сука“, я ведь тогда был совсем мальчишкой, и мне нравилось сквернословить, когда отца не было поблизости.) Ну вот, сажусь я на табуретку, хватаю ее за соски, и на тебе — у коровы нет молока. Встал я с табуретки, да как стукну ее кулаком по заду, да как заору: „Чего же ты мычишь, дура-корова?“ Закричал я так, а потом обернулся. Сам не знаю почему, но, как бы то ни было, я обернулся.

Человек стоял прямо за моей спиной — вытянувшись в струнку, он молчал как рыба и смотрел на меня широко раскрытыми совиными глазищами. Между нами громоздились охапки соломы, из-за которых виднелась только верхняя часть его тела. Кожа у него была совсем как у жирафа. По правде говоря, шкура у жирафов и у коров очень похожая. Я хочу сказать, светлая с черными пятнами. И пятна эти такие большие, что иногда трудно сказать, то ли это черные пятна на светлом фоне, то ли светлый рисунок на черном. Но это сейчас не имеет значения. Однако я вовсе не случайно сказал, что кожа незваного гостя была как у жирафа, а не как у коровы, — на то есть две весьма важные причины. Во-первых, как раз тогда я собирал наклейки в альбом „Фауна Африки“, а во-вторых, лоб незнакомца украшали рожки, точь-в-точь как у жирафа.

Я так и сел. Но самое удивительное другое: он испугался моего испуга. И еще более странное дело: увидев, как он испугался моего испуга, я подумал, что ни тому, ни другому нечего было бояться чужого страха.

— Ты что тут делаешь? — спросил я.

— Мне холодно.

— А откуда ты взялся?

— С Луны.

Он объяснялся со мной знаками, потому что по-нашему разговаривать не умел, но и без этого прекрасно мог выразить свои мысли. Мне никогда раньше не доводилось встречать лунных людей. Какое чудное существо: пятнистая кожа да еще эти рожки. От удивления я не знал, как поступить. А впрочем, почему мне надо было что-то предпринимать? Все ясно как день: он прилетел с Луны и ему холодно. Поэтому я взял ведро и пошел обратно домой. Но стоило мне сесть за стол, как отец заметил, что ведро пустое, и тут же замахнулся на меня правой рукой, а это всегда предвещало затрещину.

— Там, в хлеву, был человек с Луны! — начал оправдываться я в надежде избежать оплеухи.

— Человек с Луны? — Рука отца повисла в воздухе. — Сукин сын!

Я уже говорил, что правом на сквернословие единолично владел мой отец. Он мог ругаться сколько душе угодно, а я за каждое словечко расплачивался подзатыльниками. Папаша вскочил из-за стола, схватил ружье и выбежал на двор. Мой брат прижался носом к оконному стеклу, защищаясь ладонями от света. Дед сидел спиной к окну; он только повернул голову и немного вытянул шею, не переставая жевать горбушку хлеба. Мне почти ничего не было видно, но слышал я все прекрасно.

— А ну, пошел вон, сволочь! — закричал мой отец. А потом добавил: — Сволочь, пошел вон отсюда!

Вот тут-то я кое-что разглядел. Человек с Луны пересек луг, взбежал на холм и исчез за ним. Я подумал, что, если он вскорости не найдет другого хлева, то умрет от холода. Мой братец так хохотал, что никак не мог остановиться. Мы спали в одной кровати, и он всю ночь хихикал и пукал.

В нашей семье было много мужчин: отец, дед, мой брат и я. А из женщин — только бабуля. Раньше я сказал, что расскажу о ней, поэтому теперь должен выполнить свое обещание.

Бабуля не была моей бабушкой. Она приходилась бабушкой бабке моего деда. Я понимаю, что это кажется странным, потому что люди обычно не успевают познакомиться с бабушкой бабки своего деда.

Я просто хочу сказать, что она была очень, ну очень-очень старая. Такая старая, что мы называли ее просто „бабуля“. Но на самом деле дедушка был ее правнуком и в то же время моим дедом. Он-то, бедняга, и заботился о нас двоих. По воскресеньям, когда все собирались на службу в церковь, дедушка нас причесывал: сначала бабулю, а потом меня. А потом еще прыскал мне на голову ужасно вонючим одеколоном. До сих пор помню этот запах. Если разобраться, запах был не то чтобы ужасный, а просто какой-то дурацкий. А когда какая-нибудь дурацкая процедура повторяется каждое воскресенье, то в конце концов она начинает казаться ужасной. Когда дед меня причесывал, я ныл, потому что расческа в его руках превращалась в скребок. А бабуля никогда не жаловалась. Она всегда ходила в очках с толстыми, как линзы телескопа, стеклами. И самое смешное заключалось в том, что бабуля — в очках или без очков — все равно практически ничего не видела, но, по крайней мере, стекла защищали ее от сквозняков. Однажды доктор сказал нам, что сквозняки могут оказаться смертельными для стариков. Дедушка подумал, что очки не спасут старушку от ветра в висок, и поэтому нацепил ей на голову ослиные шоры. Само собой разумеется, он сначала подогнал их по размеру.

Мне кажется, что бабуля была счастлива. Я имею в виду, так счастлива, как может быть счастлив цветок в горшке, потому что она ничего не делала целыми днями, только грелась на солнышке, сидя на каменной скамейке около ворот. Попробуй догадайся, счастлива она была или не очень. Разве можно узнать, счастливо какое-нибудь растение или глубоко страдает? Как бы то ни было, между бабулей и горшком разница была невелика. Единственное отличие заключалось в том, что иногда за ужином она заводила разговор: — Мне вспоминается…

И когда она принималась вспоминать, то и вправду могла говорить о событиях очень далеких. Поначалу я этого не понимал, но однажды сообразил, что когда старушка говорила о войне, то имела в виду не ту, в которой участвовал дед, а какую-то другую, потому что в своем рассказе она упоминала „мушкетоны“.

Я объясняю вам все это про бабулю только потому, что с самого начала обещал вам рассказать о ней. На самом деле мне хочется говорить о людях с Луны.

В нашем округе всегда появлялись люди с Луны, но они были редки, поэтому-то мне еще не доводилось с ними встречаться. Крестьяне в разговорах упоминали о них, как говорят о червях, мозолях или битве при Фермопилах. Об этих незначительных или очень далеких вещах речь заходит только случайно. Однако в ту зиму погода стояла чрезвычайно ясная. Облака не закрывали небосвод, и, когда ночь выдавалась не слишком студеная, люди выходили на улицу посмотреть на звезды. Крестьяне обычно смотрят на небо, только чтобы узнать, какая будет погода. А той зимой они смотрели на звездопад, скорее всего только потому, что люди с Луны прилетали на Землю в падающих звездах. Каждый вечер повторялась одна и та же смешная сцена: мой брат и мой дедушка могли часами тыкать пальцами в небо, указывая на звезды. Один говорил: „Смотри, вон там!“ А другой ему в ответ: „А вот и еще одна!“ Однажды вечером мой отец взял свою берданку и с сигаретой в уголке рта вышел на улицу, словно бы просто подышать свежим воздухом. Мой брат как раз показывал пальцем в небо: „Смотри!“, а отец сделал вид, что стреляет — „Паф!“. По чистой случайности падающая звезда изменила направление своего полета и, казалось, упала на землю, точь-в-точь пташка, которую подстрелили. Все, кроме бабули, долго хохотали. Я не знаю, что в этом было смешного. Иногда падающие звезды и вправду разбивались, и тогда люди с Луны, которые в них летели, превращались в котлеты. Помню, однажды сосед-крестьянин рассказал нам такой случай: на его поле разбилась такая падающая звезда, и, как он говорил, люди с Луны так обгорели, что даже на удобрение не годились.

Ничего плохого в людях с Луны не было, просто дела у нас шли не очень-то гладко. По правде говоря, они шли из рук вон плохо. А когда у человека не остается никакого выхода, так он способен на самые идиотские поступки: например, стрелять по падающим звездам. Какое же несчастье нас постигло? Дело было вот в чем: поколение за поколением члены нашей семьи работали как звери, чтобы скопить хоть немного денег. А когда копилка наполнялась, деньги шли на покупку новых участков, новых виноградников, новых оливковых деревьев. И вот теперь, когда виноградников и оливковых деревьев у нас стало до черта, оказалось, что некому собирать виноград и маслины. Поденщики из ближайшего селения ни за какие коврижки не хотели работать на нашей земле, да их там почти и не осталось. Большинство из них переехали в город и на лето возвращались в родное село на таких лимузинах, что закачаешься. А те, что еще оставались, запрашивали сумасшедшие деньги, и нам это было не по карману. Все проще простого: если на оплату поденщиков уходило больше денег, чем мы зарабатывали на продаже вина и оливкового масла на рынке, то какая нам была от всего этого выгода? Виноград и оливки гнили на лозах и ветках.

Через несколько дней после того вечера (я говорю о встрече в хлеву, а не о выстреле) мой лунный человек вернулся в наши края. Я ехал из школы на велосипеде. По обе стороны от тропинки тянулись ряды олив с гнущимися от плодов ветками. На повороте я столкнулся с человеком с Луны. Он высоко подпрыгивал и срывал оливки пригоршнями. Это занятие так его увлекло, что он даже не заметил, как я подъехал.

— Эй ты, селенит! — закричал я.

Он еще раз подпрыгнул, на этот раз от испуга, но не убежал. Так замирают в неподвижности кролики, ослепленные фарами машин.

— Вор! — сказал я ему.

— Я просто хотел есть, — оправдался он.

— Это не твои оливы! — заявил я.

— Мне до лампочки! — ответил он.

Все это мы сказали друг другу на языке жестов, потому что ни один из нас не владел языком другого. Однако понять человека с Луны не составляло никакого труда. Он хотел есть, а рощи были полны маслин, которые никто не собирал, и поэтому пришелец их взял, только и всего. Возразить на это мне было нечего.

— Ну, до свидания, — сказал я наконец.

— До свидания, — ответил он.

Добравшись до дому, я рассказал всем, что со мной произошло, и отец отвесил мне подзатыльник. Не понимаю, почему он вдруг меня стукнул. Мне кажется, он и сам этого не знал. Ведь, если разобраться, маслины все равно бы сгнили, так что ничего страшного бы не случилось, если бы человек с Луны их съел. Я проплакал весь вечер до самого ужина. За столом я продолжал плакать, и время от времени слезы падали в мою тарелку. Я размешивал пальцем лапшу в бульоне вперемешку со слезами, дулся и разводил пачкотню, как обычно делают все дети, которых обидели. Новый подзатыльник не заставил себя ждать.

— Мне вспоминается… — завела свою песню бабуля.

Но никто ее не слушал. И если все молчали, то вовсе не для того, чтобы вникать в суть ее историй, а потому что каждый предавался своим мыслям. Похожее молчание бывает в приемной у зубного врача. Если я сравнил нашу столовую с приемной дантиста, то на это есть две весьма важные причины. Во-первых, как раз в это время у меня выпадали последние молочные зубы, и дедушка отвел меня к зубному врачу. А во-вторых, потому, что бабулин голосок напоминал мне одну из мелодий, звучащих обычно в приемной дантиста, из тех, которые заставляют тебя думать о чем угодно, только не о музыке.

— А что, если нам нанять несколько человек с Луны? — вдруг сказал дедушка. — В последнее время их много развелось.

Мой брат засмеялся над дедом и его маразматической идеей нанять селенитов. Но это было проявлением неуважения к старшим, и брату тут же досталась оплеуха (чему я страшно обрадовался).

Однако, хотя это может кому-то показаться невероятным, уже несколько недель спустя наши угодья обрабатывали бригады людей с Луны. Дедушке, очевидно, не первому пришла в голову подобная мысль — на окрестных хуторах уже начали нанимать их. Я предполагаю, что моему отцу непросто было пойти на такой шаг, потому что он и горожан-то на дух не переносил (говорил, что они мочатся у каждой сосны, как собаки на углах). Поэтому представьте себе, какого мнения он мог быть о людях с Луны. Но, как ни крути, другого выхода не было. И неожиданно оказалось, что это была блестящая идея. Люди с Луны вкалывали вдвое лучше, чем обычные поденщики, а брали за работу вполовину меньше. В один миг наше разорение обернулось достатком. Никогда в жизни я не видел отца таким счастливым — он даже танцевал фанданго, взяв себе в пару метлу, — если он не осмеливался пригласить на танец бабулю, то лишь потому, что боялся переломать ей кости, точно они у нее были стеклянными.

— Мне вспоминается… — начинала свой рассказ бабуля за ужином.

Люди с Луны спали в хлеву. Раньше им запрещалось заходить туда даже на ночлег, а теперь они могли заходить в хлев только на ночь, и никому это не показалось странным (я уже говорил, что в этом доме делалось множество всяких глупостей). Поутру мой отец отвозил их на работу, и люди с Луны работали от зари до зари. Часто они пели, и мне очень нравилось, как они поют. А мой брат считал их пение отвратительным. Отец своего мнения не высказывал, он только обходил угодья с берданкой на плече, словно бы просто дышал свежим воздухом. Ружье ему было совершенно ни к чему, потому что нам принадлежали и хутор, и поля, и виноградники, а они распоряжались только хлевом и своими грошовыми накоплениями, и все были более или менее довольны. Я думаю, что ружье придавало отцу более внушительный вид. Сомнений не вызывает только одно: если бы отец посмел заговорить с поденщиком-землянином так же резко и надменно, как с людьми с Луны, землянин бы тут же дал ему по роже.

Верно, однако, и то, что некоторые люди с Луны иногда просили моего отца о каком-нибудь одолжении. Он смотрел на просителя своим особенным взглядом, словно с ним вдруг заговорил шкаф или стул или словно собеседник был совершенно прозрачен, кивал головой и почти всегда исполнял просьбу. Что ему стоило пойти этому существу навстречу? Даже если учесть эти небольшие расходы, нанимать их было гораздо дешевле, чем связываться с поденщиками из ближайшего городка, а тут еще и работники были довольны. Помню, как-то раз один человек с Луны осмелился попросить взаймы денег! Он хотел оставить крестьянский труд и заняться развозной торговлей трусами и другим нижним бельем. Невероятно, но факт — отец дал ему денег взаймы и не захотел договариваться о возврате долга с процентами!

— Бедные лунатики… что бы они без нас делали? — произнес он, когда человек с Луны удалился.

— Совсем наоборот! — сказал я. — Это мы в них нуждались. Без них мы бы разорились. Разве ты не помнишь, папа?

Я уже не был ребенком и заявляю об этом по двум весьма важным причинам. Во-первых, у меня оставался только один молочный зуб, который со дня на день должен был выпасть. А вторая причина состояла в том, что впервые подзатыльник служил для того, чтобы помочь мне усвоить важную истину: чем твоя правота очевиднее, тем больше тумаков тебе достанется.

Кроме того, надо сказать, что люди с Луны удивительно изменялись. Их кожа через несколько месяцев жизни на Земле светлела. То есть черные пятна становились такими маленькими, что напоминали обычные родинки, или вовсе исчезали. А рожки отпадали. На земле тут и там валялись рожки людей с Луны, словно кто-то их потерял по дороге. Первый раз, найдя рожки, я подобрал пару и отнес находку нашим селенитам просто для того, чтобы они их передали своему рассеянному товарищу, который щеголял без рожек. Они расхохотались.

— А вам не больно, когда они отпадают? — спросил у них я.

Они рассказали мне, что рожки отпадают незаметно, ведь мы же не чувствуем боли, когда нам стригут ногти или волосы. Все это они объяснили на моем языке. К этому времени они уже прекрасно им владели, настолько хорошо, что стоило закрыть глаза, и трудно было догадаться, кто к тебе обращается: человек с Луны или житель поселка. Тогда скажите, какая разница была между нами и людьми с Луны, когда пятна на их коже исчезли, а жирафьи рожки отпали? Я перевидал множество пришельцев, но мне кажется, что дети (как и старики) способны вспомнить то, что другие люди не могут или не хотят удерживать в памяти. Однажды вечером произошел такой случай.

Я отправился в поселок на велосипеде. И на пути мне попался какой-то пешеход, шагавший в противоположном направлении. Ничего примечательного: не богат, но и не беден, не высок, но и не низок, не толстый, но и не слишком худой. Однако, когда незнакомец уже стал удаляться, я обернулся, сам не знаю, почему я это сделал, но тем не менее я обернулся.

— Ты человек с Луны, правда? — спросил я. — Ты прятался от холода в нашем хлеву, а потом собирал наши маслины.

Он очень удивился и посмотрел по сторонам, словно боялся, что нас кто-нибудь услышит. Мой старый знакомый не отваживался солгать, но и вспоминать прошлое ему тоже не хотелось.

— Я электрик, — только и сказал он в ответ.

И пошел дальше быстрым шагом, опустив голову и спрятав руки в карманы. На повороте дороги он обернулся, чтобы убедиться, не увязался ли я за ним.

День этот выдался очень странным. Возвращаясь домой, я почувствовал, что мой последний молочный зуб совсем расшатался. На дороге было полно выбоин и колдобин, и когда колеса попадали в них, велосипед так и подпрыгивал, и бедный зуб получал удар за ударом. У ворот он выпал, не причинив мне никакой боли, как падают осенью листья с веток или рожки у людей с Луны.

Это была неплохая новость. По домашней традиции дети должны были оставлять свои молочные зубы в фарфоровой шкатулочке, которая стояла в буфете. По здравом размышлении, в этой традиции было что-то зловещее, потому что фарфоровая шкатулочка напоминала кладбище для зубов. Но ничего не поделаешь: каждый раз, когда у меня выпадал зуб, я клал его в распроклятую шкатулку. Стоило мне это сделать, как той же ночью эрцгерцог Карл[8] специально прилетал из своего австрийского дворца в карете, запряженной утками, и оставлял мне какой-нибудь подарочек под подушкой. (Я давно догадался, что эрцгерцогом Карлом был мой дедушка, но молчал как убитый.)

Как бы то ни было, в тот день я посмотрел на буфетную полку глазами взрослого — может быть, виной тому был последний молочный зуб, которого я лишился, не знаю. Но только за шкатулкой я вдруг заметил две пары рожек, очень похожих на рожки людей с Луны. Никогда раньше я их не замечал. Какого черта кто-то положил в наш буфет рожки людей с Луны? Я взял их с полки и бросил на стол, точно это были цилиндрические игральные кости.

— Смотри, папа! — воскликнул я.

Отец ничего не ответил. И дедушка молчал. И мой брат тоже не произносил ни слова. Зато бабушка отреагировала. Она протянула руку и тихонько погладила кончиками пальцев рожки, лежавшие на скатерти. От этого прикосновения на глаза старушки навернулись слезы, и бабушка сняла очки. Никогда в жизни я не видел ее без очков, никогда раньше она не плакала.

— Мне вспоминаются, — заговорила бабушка, — серые спокойные равнины. Я не забыла, как мы жили в нашем маленьком кратере, и помню каждый уголок этой кротовой норки. Как сейчас вижу голубой шар в небе над нашими головами и слышу обещания моего любимого, которые он мне шептал, пока мы завороженно смотрели в небо. Но мне вспоминаются и очень страшные картины. Помню наше путешествие в тесной падающей звезде, и как мы упали на зеленый луг, и все невзгоды, какие нам пришлось пережить вдали от нашей милой маленькой Луны. Мне вспоминается…

Отец ударил кулаком по столу. Стаканы подпрыгнули, и красное вино, разбавленное газировкой[9], выплеснулось на скатерть.

— Замолчите, бабуля.

— Му-у-у! — заревела корова.


предыдущая глава | Золотые века | Возвращайся поскорее